Ткачёв Ю. Служили два товарища — Штепсель и Тарапунька

 В давние советские времена, на радио, и на телевидении, на голубом экране периодически появлялись два, любимых нашим народом, персонажа – Штепсель и Тарапунька. Первый был маленького роста и был русским. А второй — очень высокий и украинец. 
Каждый из них говорил на своём языке, и получалось это настолько смешно, что народ  падал со смеху от их диалогов. А поскольку на советском  телевидении была только одна, довольно скучная,  программа, то выступления этой юморной парочки народ очень любил.

    Вот и в военной службе нужны такие штепсели и тарапуньки, чтобы внести долю положительных эмоций и разнообразия в скучные будни служивого человека. 
    Это как сало горчичкой намазать для остроты вкуса. Или уксуса в пельмени добавить.
    Мише Цыплакову, маленькому, говорливому матросику из штурманской боевой части  морского тральщика, нашей бригады охраны водного района сослуживцы сразу прилепили кличку «цыпа». 
  – Миша, цып-цып-цып, – подзывали они его, – сбегай в военторг, купи папирос.
     Миша не обижался. Чувство собственного достоинства ему было неведомо. Он всё обращал в шутку. Что же поделаешь, если такая фамилия досталась.  Миша и в школе был «Цыпой».
   «Цыпа», так «цыпа», лишь бы перья не ощипывали, да в печь не совали.
 Так бы и остался Миша до конца службы Цыпой, но тут на их морской тральщик перевели «на доукомплектование» до полного штата шестерых матросов.  Среди них был высоченный под два метра ростом старшина 2 статьи. 
    Как обычно это бывает на флоте, стали среди них искать земляков. Подошел группе «переселенцев» и Цыпа. 
   – Из Тихорецка есть кто-нибудь? – Без всякой надежды спросил он у них. 
     Маленький кубанский городок отстоял от острова Сахалин фантастически далеко и иллюзий насчет наличия земляка среди прибывших Миша Цыплаков не питал.
    – Ну, я з Тыхорецку,  –  вдруг откуда-то сверху раздался гулкий бас. – А ты шо, ныяк зэмеля? А шо ж такый мэлкий?
     Великан с интересом разглядывал сверху Мишу, будто букашку. 
   – Кушал мало в детстве,– ответил Цыпа расхожей шуткой. – А ты, видать, гормонами питался?
   – А ты хиба нэ знаешь, шо самый гарный гормон у нас на Кубани, цэ сало? – земляк протянул широкую ладонь. — Будем знакомы, мэнэ кличуть Вовой Охрименко.
    Володя говорил на той смеси украинского и русского языка, как обычно «гутарят» в кубанских казачьих станицах. Да и сам он был потомком казаков. 
    Прадед и дед в далёкие тридцатые годы были репрессированы советской властью, отец его казачью форму никогда потом уже не надевал, а   Володя всех нынешних кубанских казаков недолюбливал, называл их «ряжеными» и  пьяницами.  Пограничную службу, как в царские времена, они не несли, с черкесами шашками не рубились, только в казачьем хоре пели, плясали, да  водку пили. 
    Крепко сдружились земляки –  высокий старшина 2 статьи Охрименко и маленький, по грудь ему, матрос Цыплаков. Рядом сидели за «бачком», как называется на флоте стол на 10 едоков. Вместе ходили в увольнение, вместе бегали в самоволку к  гарнизонным девчонкам. Шкодили тоже вместе.
      Прозвища им, с легкой руки,  дал старший помощник корабля, и теперь все напрочь забыли их истинные фамилии.
    – Где эти Штепсель с Тарапунькой? – допытывался старпом тральщика у вахтенного по трапу.
    – Не могу знать, тащ капитан-лейтенант, – отвечал вахтенный, – Штепсель недавно на шкафуте крутился, а Тарапунька на юте час назад курил. 
      За ними неотрывно следило командование и политотдел, потому что эта разновеликая парочка вечно что-нибудь отчебучивала. Причем, даже не нарочно, просто спонтанно у них так получалось.
      Вот, к примеру, в середине января,  Штепсель заступил на вахту – пирс с кораблями охранять. Короче, вахтенным по пирсу. Выдали ему АКМ, рожок с патронами  и тулуп, чтобы не замёрз ночью в 30-градусный мороз. Тулуп был ровно в два раза длиннее тела матроса Цыплакова. 
     В два часа ночи, после облома с разводом местных красоток у единственного на весь город Корсаков ресторана, пьяный и злющий как стая голодных псов, на корабль вернулся минёр, старший лейтенант Полозов.  Лёша Полозов был неженатым и свои половые гормоны  тратил на случайных особей женского пола. Он не был привередлив в выборе, да и все девушки в темноте одинаково красивы, поэтому минёр практически всегда ночевал не на постылом «железе», а в кровати очередной подружки. 
     Но сегодня как отшептало. В кабаке все девицы были заняты, а у ресторана на «разводе» всех расхватали без него.

     И вот он видит: у трапа лежит шкура в виде бесформенной кучи, и что-то там под ней шевелится. Лёха пнул кучу ногой. Оттуда раздался человеческий окрик: «Стой! Кто идёт?». 
     — Я тебе, б***ь, дам, «кто идёт»! – заорал злой от жизненных неурядиц минёр и начал пинать шкуру ногами. – Признавайся, кто ты!  
     — Стой, стрелять буду! – строго следуя  уставу гарнизонной и караульной службы, выкрикнули изнутри.  
       Раздался, приглушенный  овечьей шкурой, хлопок предупредительного выстрела. Пробив тулуп, мимо Лехиного носа просвистела пуля.
       Лёха оторопел.  Пьяный, пьяный, но жить охота. 
       — Ты, это,… аккуратнее там с оружием, — вежливо сказал минёр тулупу, — я старший лейтенант Полозов, а ты кто?
       — Вахтенный по пирсу матрос Цыплаков, — по форме представился изнутри Штепсель.
       — А зачем ты, придурок, в тулуп завернулся и на пирсе валяешься с оружием? – осторожно, чтобы не обидеть вахтенного, спросил  Полозов.- Ты смотри, не стреляй больше. 
       — Я теперь вас узнал  по голосу, тащ старший лейтенант, стрелять не буду, — придушенно отозвался Штепсель, — а в тулуп это я не специально завернулся, слишком длинный выдали, вот и запутался в нём, не знаю, где тут конец, а где начало.  
        — Ты на предохранитель автомат поставь, я тебя распутаю, — сказал вахтенному, минёр.
          Распутывал он его минут десять и, в конце — концов, извлёк «куколку из кокона».  
         — Вот, ты жопа с ушами ! – только и произнёс спаситель, — Ты  же мог меня убить!
         Но злость его куда-то уже пропала. И хмель тоже куда-то делся.  Он сам принёс Штепселю короткий, по росту,  тулуп, разбудив полэкипажа, пока нашел баталера.
Даже похвалил Цыплакова, дружески ткнув кулаком в бок.
       — Молодец, грамотно действовал. 
… Вот и сейчас, эта парочка пошла в увольнение. 
   — Что-то случится, – сказал вслед им  командир БЧ-1, он же штурман.
    Как в воду глядел. Правда, происшествие раскрылось уже утром.
    После завтрака, когда началось «проворачивание оружия», к  проходной дивизиона подкатил желто – синий милицейский «луноход». Оттуда  вышли двое милиционеров и крупного телосложения парень в черной кожанке и с побитой  рожей. Под обеими глазами светились фиолетовым цветом фингалы.  Нос у него имел баклажановый оттенок и был примерно такой же формы, как этот овощ. 
    — Ваш матрос избил этого гражданина, — заявили менты дежурному по дивизиону капитану 3 ранга Стаценко.
    — Откуда вы знаете, что это именно наш матрос?
    — Ха! Да во всём гарнизоне только одна такая жердь служит, — сказал на это один из  стражей порядка, — примелькался уже. 
    Привели Вову Охрименко на очную ставку. 
    — Он, он это! – завопила жертва Вовиных кулаков.
    Призвали свидетеля со стороны военных – Штепселя, а со стороны гражданского населения – продавщицу пирожкового ларька, которая наблюдала весь процесс  этого побоища.
     В общем выяснилось следующее.  
     Два дружка, Штепсель и Тарапунька гуляли по городским улицам,  никого не трогая, любуясь проходящими мимо девушками, втайне желая познакомиться с какой-нибудь из них. Но те спешили по своим делам, нимало не думая, о наших моряках. 
     — Вова, ловим тачку и едем в гофротаровскую общагу! Там у меня корешок есть, познакомит с девчонками. 
     На этом предприятии было общежитие, там жили холостые работники фабрики гофрированной тары: на первом этаже ребята, а на втором – девушки. 
     Сели они в подвернувшееся такси и покатили навстречу любовным приключениям. Впереди сел Штепсель, а сзади Тарапунька. 
    Только до общежития они не доехали. 
     На полпути таксиста тормознули двое. Один был здоровый лось, в кожаной черной куртке, а другой поменьше, лысоватый с усами и ленинской бородкой.  И тоже в кожанке. Тогда на заре капитализма в начале 90-х в таком прикиде ходили рэкетиры и «крутые». На обоих были темные очки.
    Большой открыл переднюю дверь и буквально выкинул из такси маленького Штепселя: «Пошел вон! » 
   — Шеф разворачивайся нам в Южный надо срочно! – сказал таксисту этот мордоворот. 
     На заднее сиденье он даже не посмотрел.  А зря. 
     Тихонько открылась задняя дверка и постепенно из чрева авто стало выползать рассерженное чудовище. Показались ботинки сорок пятого размера, потом долго выходили ноги в черных суконных штанинах, туловище с кулаками, большая голова…
Когда ЭТО выползло и распрямилось, бандюков на минуту парализовало.
 — Получи, дедушка Ленин! — Володя сверху стукнул меньшего по плешивой голове.
   Тот, стеная, уполз в подворотню, оставляя за собой мокрый след.
   Потом Тарапунька начал обрабатывать другого. Тот от испуга даже не сопротивлялся. 
   Таксист уехал от греха подальше.  
   — Они сами виноваты, — вступилась за моряков девушка-продавец, — из такси начали матросов выкидывать. А этот высокий, молодец, хорошо им выдал.
   Она с таким восхищением смотрела на Тарапуньку, что он даже зарделся от смущения. 
   Ни с чем уехали менты с подбитым «лосем», а друзья в следующее воскресенье от пуза ели пирожки. Володя назначил свидание продавщице Свете у её киоска и лепшего кореша, конечно с собою прихватил чтобы накормить. Конечно, не за счет Светы. Не альфонсы какие-нибудь.  Скинулись, чтобы Свете выручку сделать. 
   Недавно я их встретил на Тихорецком рынке. Они выбирали снасти на рыбалку. Оба живут по соседству друг с другом недалеко от городского пруда.
   — Света карасиков заказала, — сказал мне поседевший и погрузневший Тарапунька, — вот с Мишкой решили на Терновку съездить, порыбачить, давай с нами.
      Штепсель стоял рядом с великаном Тарапунькой и улыбался довольный встречей.
    — Давай, — ответил я.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *