За тех, кто в море!

Литературные произведения военных моряков и членов их семей. Общественное межрегиональное движение военных моряков и членов их семей "Союз ветеранов боевых служб ВМФ"

Литовкин С. Бычок

Какой бы ерундовиной мы систематически ни занимались, всегда пытаемся придать ей глубокий, а иногда и мистический смысл, вырабатывая определенную систему и последовательность манипуляций, окружая процесс мелкими деталями и формируя традиции. Так, например, обстоит дело с совершенно дурацкой, как я теперь считаю, привычкой — курением. Я азартно дымил и коптил больше тридцати лет, что позволяет довольно квалифицированно судить о предмете. Не рискнул бы писать об этом, если б не развязался с табаком на грани столетий. Еще круче звучит — «в прошлом тысячелетии». Короче, держусь уже много месяцев. До этого было несколько тренировочных попыток. Хорошо помню, как в самый первый раз собрался всерьез бросить курить.

Выходил я в море в семьдесят каком-то году на кораблике вспомогательного флота с военной командой. Строился он немцами в пятидесятых годах как рыболовецкий траулер, но служил на Черноморском флоте посыльным судном. По плану я должен был следовать на этой посудине с кучей аппаратуры до одной из точек якорных стоянок в Средиземном море, а там перебраться на эсминец «Л-вый», где предстояло развернуть приборы для проверки их работоспособности в наиболее неблагоприятных условиях бурливой в это время года Восточной Атлантики.

За сутки до убытия мне удалось смотаться в тупиковую зону вокзала и разыскать там вагон-ресторан ленинградского поезда, чтобы с незначительной переплатой закупить все буфетные запасы «Беломора» знаменитой фабрики имени Урицкого. Набралось без малого сто шестьдесят пачек, которых, даже с учетом стрелков среднего калибра, должно было хватить для имитации дыма Отечества на полгода. Пачка противного табака «Моряк», ширпотребовская курительная трубка и блок болгарской роскоши «Стюардесса» дополнили мое богатство и укрепили чувство уверенности и личной независимости. Многое стерлось из памяти с предыдущего похода, но ощущение собственной неполноценности, возникающее при попытках стрельнуть хотя б окурок на корабле, где уже месяц как закончились все запасы, незабываемо.

Определили меня на временное жительство в каюту, в которой уже несколько дней обитал флагманский спец одной из бригад, следовавший в распоряжение эскадры. Андрей — так звали «флажка» — недавно завершил бракоразводный процесс, и друзья устроили ему морскую прогулку подальше от политработников, азартно терзавших эту жертву бытового неустройства. Семилетние скитания по частным углам и многомесячные морские походы уморили советскую семью, как химические отходы рыбу в типовом рукотворном водохранилище, однако флотские политорганы разных уровней никак не желали угомониться.  Нескончаемые партсобрания и партбюро, на которых по традиции тех времен долго и тщательно ворошилось чужое грязное белье, оказали решающее воздействие на неокрепшую психику начинающего холостяка и вытолкнули его на скользкую дорожку. Многочисленные публичные унижения требовали компенсации в такой тонкой области человеческой деятельности, как секс, в сфере которого Андрей явно стремился доказать всем и каждому, что прозрачные намеки бывшей жены носили клеветнический характер. Упущенное ранее он наверстывал такими темпами, что его физическое и душевное здоровье начало вызывать серьезные опасения друзей. Будучи человеком общительным и доброжелательным, он в первый же вечер нашего знакомства поволок меня на праздник жизни, в ресторан.

Не успели мы выпить и по рюмке коньячку, как к нашему столику слетелся квартет говорливых девиц, не скрывающих весьма близкого знакомства с моим товарищем. Обладая широкой русской душой, тот активно знакомил меня со своими приятельницами, подмигивая и делая не допускающие альтернативного толкования намеки. Однако, учитывая возможные нюансы и варианты развития подобных знакомств, я предпочел допить уже налитое спиртное и ретироваться, взяв с товарища слово не пропадать насовсем: завтра с утра предстоял выход корабля в море. На всякий случай я записал номера контактных телефонов, охотно продиктованных его подружками, явно превратно воспринявших мой интерес. Однако «флажок», к счастью, не пропал.

Он явился около семи утра и со стуком бросил в рундук столовый нож с ресторанной гравировкой на ручке. В ответ на мой вопрос о происхождении и назначении оного Андрей извлек из карманов еще несколько подобных клинков, ранее служивших предметами сервировки в местах общепита славного Севастополя, и объяснил, что набирает их под завершение обычных кабацких посиделок на случай затяжных конфликтов с другими гостями ресторана. Виноватыми в подобных конфликтах, разумеется, были эти недоделанные «посе… си…..сти… тели». Последнее слово ему удалось произнести в три приема, но зато с неподдельным сарказмом. Очевидно, что изыскание оружия в целях возможной самообороны являлось мерой вполне оправданной. Предполагалось, что приборы изымаются для временного пользования с последующим обязательным возвратом. Применять ножики в деле, к счастью, ему еще ни разу не потребовалось, но показывать якобы приходилось многократно.

— Ежели такое дело, надо с собой кортик таскать, — предположил я.

— Что я, бандит, что ли? — обиделся Андрей, с грохотом высыпая свои трофеи в рундук. Его тело напоминало поле битвы после полного взаимного уничтожения противоборствующих сторон. Прощание с берегом было бурным. Падение в койку и первые звуки пронзительного храпа совпали по времени абсолютно.

Вскоре сыграли боевую тревогу, но я был пассажиром, а не членом экипажа, а посему ее проигнорировал и, не вылезая из койки, продолжил обреченное загибание пальцев, каждый из которых должен был означать то или иное незавершенное на берегу дело или невыполненное обязательство. Когда серия характерных звуков, стуков и сигналов позволила предположить, что контакт с сушей успешно разорван, я решил прекратить самоистязание и укрепиться в уверенности, что море все спишет.

Разбудил меня троекратный стук, после которого в каютном пространстве возникло новое лицо — старлей медицинской службы с портфелем в руках, одетый, как ни странно, в тропическую форму.

— День добрый. Меня в соседнюю каюту разместили. Зашел познакомиться, — сообщил он, доброжелательно улыбнувшись и представившись Борисом.

— А чего так вырядился? Еще и Босфора не прошли, а ты уже весь в голубом, — сказал я, вылезая из койки и пожимая руку новому знакомому.

— Тут дело такое: ничего другого не выдали. Призвали на сборы в качестве офицера запаса и отчего-то решили отправить на пару недель на эскадру для борьбы с кариесом. Я-то ведь стоматолог по специальности, кандидат от медицины. Отбивался, конечно, как мог. У меня куча проблем на работе в институте, поездка на носу по обмену стажерами в Венгрию и раковина на кухне течет, да никто ничего не слушает. Сказали: или в море, или — на губу на тот же срок.

— Ясно… Наверно, у адмирала зуб разболелся, вот он тебя и заказал на эскадру. Плохо, дантист, твое дело. Не хочу пугать, но застрянешь ты в штабе до прихода замены месяцев на несколько. У всех моряков зубья ни к черту. Консервное питание и вода из опреснителей, понимаешь? Сверлить тебе — не пересверлить. Наберешь статистики на докторскую диссертацию.

Настроение у Бориса упало ниже ватерлинии. Чтоб его хоть немного утешить, я предложил допить слегка початую бутылку шампанского, доставленную утром Андреем из мест неизвестных, но сомнительных. Попытка привлечь самого «флажка» к дегустации оказалась безуспешной. При виде эмблем на погончиках Бориса — зловещих змей, намотанных на рюмки, — полупроснувшийся Андрей простонал: «Доктор, скажите, я буду жить?!» и, не дожидаясь ответа, снова отключился.

Шампанское оказалось сладким и почти без пузырьков, выдохнувшимся, как и наш «флажок». На опустошенную бутылку я аккуратно приклеил бумажку с надписью «Для бычков и недокурков» и пояснил вопросительно хмыкнувшему доктору, что на каком-то этапе похода многие душу готовы будут заложить не только за сигарету, но даже за окурок, которым можно хотя бы пару раз затянуться. После этого объяснения я засунул еще дымящийся окурок в бутылку и сразу закупорил ее, положив тем самым начало созданию табачного резерва «черного дня». Закуривая предложенную мной сигарету, доктор поежился и покосился на законсервированный бычок, смотревшийся сквозь темное бутылочное стекло и в самом деле весьма непрезентабельно.

— Чуть было не забыл про это! — воскликнул Борис, открывая портфель и вытаскивая из него нечто объемное, завернутое в газету.

«Это» оказалось трехлитровой пластиковой канистрой, по самую пробку заполненной медицинским спиртом. Определив местом предстоящей полноценной беседы нашу каюту, а временем – период суток после ужина, мы разошлись по делам. Я, например, всерьез намеревался проверить состояние своего груза и установить контакты с местным населением. Нам ведь, небось, около недели здесь крутиться и кормиться.

Когда, облазив почти все судно и проторчав пару часов на мостике с командиром, я вернулся в каюту, «флажок» с дантистом были уже хороши. Изрядная доля «шила» из канистры оказалась освоенной, а по помещению струились и циркулировали потоки табачного дыма смертельной для любой биомассы концентрации. Смолили, естественно, мой «Беломор», поскольку ни один из собутыльников позаботиться о создании собственных табачных запасов на поход не сподобился.

Андрей с Борисом сидели, обнимая друг друга за плечи и обмениваясь какими-то междометиями и обрывками фраз, свидетельствующими о полном взаимопонимании и глубоком перекрестном сочувствии. Я открыл иллюминатор, чтобы проветрить помещение, и прислушался к высокоинтеллектуальной беседе, из невнятных обрывков которой все-таки понял, что доктор также недавно пережил развод и все связанные с ним коллизии. Из задушевного словообмена собутыльников следовало, что и в семейной жизни у них было очень много схожих моментов, как правило, негативного свойства. Словом, складывалось впечатление, что они последовательно (а скорее всего — одновременно, что кажется противоестественным) состояли в законном браке с одной и той же мегерой, хитро притворявшейся обычной и, более того, привлекательной молодой женщиной.

Обстановка подействовала на меня угнетающе, тем более, что попытки вклиниться в разговор и перевести его на другие рельсы оказались тщетными, хотя меня так и подмывало обсудить с ребятами особенности противоположного пола совершенно в другом, более радостном и оптимистичном ключе. Хлебнув немножко «шильца», я попытался закурить, но закашлялся и, забросив с отвращением бычок в бутылку, ушел прогуляться по верхней палубе.

В эту ночь мне снились малосимпатичные ведьмы, рассекающие воздушное пространство верхом на дымящихся папиросах «Беломорканал». Пробуждение было еще кошмарнее. В середине незавершенного сюжета в сон вклинился пронзительный победный клич:

— Ага! Попалась!

Выскочив из каюты с отвратительным предчувствием встречи со знакомой по сновидению дамой, я, однако, столкнулся с командиром, который радостно размахивал над головой крысой, подвешенной на леске. Оказалось, что он уже давно расставил петли-удавки по трубопроводам у себя в гальюне и душевой и торжествовал первую серьезную победу над злейшим врагом, сожравшим его шлепанцы, кобуру и конспект первоисточников марксистско-ленинской подготовки.

Пережитый эмоциональный всплеск скрасил наши будни ненадолго: в течение последующих нескольких дней, пока наше суденышко продвигалось через проливы в зону восточного Средиземноморья, картина в каюте оставалась неизменной. Дантист и «флажок» в клубах густого дыма под легким алкогольным и мощным табачным дурманом снова и снова переживали и пережевывали минувшие события, обстоятельства и эмоции.

Неизменность окружающей обстановки очень скоро опротивело мне настолько, что отрицательное отношение начало распространяться и на спиртное, и на табачный дым, и на сам процесс курения. С удивлением обнаружив, что курить мне стало противно, я хотел обсудить эту проблему с дантистом и «флажком», но им было не до меня: они никак не могли исчерпать богатую тематику своих бесед. Мое вынужденное одиночество, правда, скрашивали другие члены экипажа: по судну прошел слух, что кое-где можно на халяву разжиться хорошим табачком, и народ ко мне потянулся. Скажу прямо: никого популярнее меня в тот период на этой части суверенной территории СССР не было. Еще одним прямым результатом сложившейся ситуации стало решение бросить курить, за что я был сердечно благодарен товарищам, основательно траванувшим меня моим же табаком и своими постбрачными мемуарами.

В N-й точке якорной стоянки неподалеку от Крита состоялась встреча с плавбазой, где в это время пребывал штаб эскадры. Мы бросили якорь и застыли в ожидании ценных указаний. Полученные известия не радовали. Случилось так, что эсминец, на который я должен был перебраться со своей техникой, уже убыл на смену какому-то десантному кораблю к атлантическому побережью Африки, где для поддержки одного из свободолюбивых народов, избравших социалистический путь развития, настоятельно требовалось постоянное присутствие нашего боевого корабля. Несмотря на официальное заявление ТАСС об отсутствии советских боевых плавсредств в указанной географической зоне, мы понимали, что удаление нашего корабля за пределы видимости грозило очередным военным переворотом в свободолюбивой стране, и с большим оптимизмом смотрели в будущее.

Вскоре за дантистом с плавбазы прибыл баркас, который заодно доставил почту и какой-то груз в брезентовых мешках и фанерных ящиках оранжевого цвета. Распрощались мы с Борисом, как с родным — тепло и сочувственно. Андрей скорбел о потере родственной души и понимающего собеседника, а я принялся ждать дополнительных распоряжений, что делал размеренно и неторопливо в течение последующих нескольких суток.

Оказалось, что у некурящего и малопьющего человека, каким я вдруг стал, остается масса свободного времени, которое можно было потратить на рыбную ловлю и общение с членами экипажа. У меня прорезался зверский аппетит, что, говорят, частенько бывает при отказе от курения, и я собрался наладить живой контакт с боевым расчетом кают-компании, в который входили два матроса-кавказца. Готовили они очень хорошо, остро и изобретательно. Фамилия одного из них была Гаридзе, а другого, кажется, Пертахия.

Как-то, приняв окончательное решение внедриться на территорию приложения их талантов, я направился в кают-компанию, на подходе к которой услышал возбужденные голоса. Еще на дальних подходах к месту назначения я отчетливо услышал их беседу, посвященную тонким кулинарным вопросам. Разговор шел на повышенных тонах по-русски и периодически сопровождался грохотом падающего кухонного инвентаря. Последняя услышанная мной фраза звучала так:

— Я — князь, а ты, вообще, и не грузин даже!

При моем появлении оба замолчали и принялись подчеркнуто не замечать присутствия друг друга, что, правда, не помешало им принять несколько пачек курева и милостиво даровать мне право на беспрепятственный прием пищи в любое удобное время. Обретенным правом я с успехом пользовался по мере желания и настроения, с удовольствием общался с гостеприимными кавказцами, но так и не сумел разобраться в причине их конфликта. В течение последующих нескольких дней наши коки не обменялись ни словом, что, однако, совершенно не препятствовало производству ими вкуснейших блюд при минимуме исходных продуктов.

***

Утро четвертого дня нахождения в N-й точке застало нас с командиром и Андреем на мостике за чтением только что полученной директивы, содержание которой было более чем странным. Указания сводились к тому, что испытание техники, которую я сопровождал, надлежало проводить здесь же, на посыльном судне. Командиру при этом предписывалось оказывать мне всестороннюю помощь, а «флажку» — принять организационные меры для обеспечения успеха операции. Явно недовольные содержанием полученного приказа, мы заговорили одновременно, не слушая друг друга, каждый о своем, но все вместе о том, что задача невыполнима.

— У меня моторесурс кончается через неделю, запасов только на обратный путь и жена — в роддоме, — жаловался командир.

— Где все раскрепить, куда подключиться, чем заземлиться? Откель взять операторов? — задавался я вопросами и отчаивался, не находя ответов.

— А я вообще не при чем, не по моей это специальности, и провались оно в тартарары, — ругался «флажок» и был совершенно прав.

Немного остыв, мы изложили не менее восемнадцати причин, препятствующих выполнению задачи, и командир уже было направился в рубку на связь с руководством, когда Андрей задержал его.

— А если нас не послушают и пошлют подальше далекого? Давайте попробуем рассмотреть худший вариант и дернем хоть что-нибудь с эскадры для поддержки штанов, поторгуемся, — предложил он.

Покумекав еще минут десять, мы почувствовали себя готовыми к самым различным вариантам дальнейшего развития событий, которые в итоге подтвердили дальновидность «флажка». Отбиться не удалось, но временный статус особого исследовательского корабля с правом получения в течение полутора месяцев автономного пайка, включающего вино, воблу, шоколад и массу других дефицитов, мы получили. Директива пришла на редкость быстро — через три дня. Мою инициативу о временном переименовании ПС (посыльное судно) в ПИС (поисково-исследовательское судно) отвергли, видимо, по причине неблагозвучия, однако я вполне удовлетворился ролью начальника экспедиции, которая, правда, в дальнейшем периодически оспаривалась Андреем.

Несколько дней мы с ним активно суетились, преодолевая объективные трудности и собственную бестолковость, но в конце концов развернули технику, и работа, к всеобщему удивлению, пошла. Командир нам ни в чем не отказывал, выделил в наше распоряжение мичмана и трех наиболее сообразительных матросов, но старательно держался подальше от железа и в дела наши не вмешивался. Это его поведение и удивительно обильный и богатый корм, вдруг появившийся на камбузе, натолкнули кое-кого на мысль, что техника наша или сама радиоактивна, или излучает что-то непотребное. Так кормить, решили матросы, могут только в условиях повышенного или смертельного риска. Слух распространился мгновенно, благодаря чему нашей работе никто не мешал и все проходы по судну при нашем передвижении стремительно освобождались.

Мнение команды, судя по всему, разделял и командир – наш ровесник, который уже два года командовал этой посудиной. Согласно Букве Устава и за пределами наших территориальных вод он являл собой и правительство, и суд, и ЗАГС, а единственной его заботой было сохранение вверенного плавсредства за доблестным Военно-Морским Флотом и интенсивная борьба с периодически возникающими слухами о планируемой передаче судна гражданской команде. Для сохранения нынешнего статуса корабля он еще четыре месяца назад выклянчил, выписал и установил на надстройке скорострельный пулемет, ставший, по его мнению, решающим аргументом в героическом противодействии интригам: согласно действующим правилам, командовать столь грозно вооруженным пароходом никак не полагалось штатскому капитану. После установки пулемета судно приобрело очень даже военный вид, а командир страшно гордился тем, что оборудовал в трюме почти настоящий артпогреб для хранения боезапаса пулемета и пары допотопных пистолетов ТТ. Гордился и любовно называл эту конуру арсеналом.

На судне должности старпома не было, но была штатная «клетка» помощника, которую занимал некий лейтенант. Теоретически он отвечал за все, но стоило обратиться к нему с любым, даже самым безобидным, вопросам, как он отвечал, что является призванным с гражданки трехгодичником, и настойчиво отсылал нас к боцману.

Кстати говоря, командиру этот лейтенант достался в качестве «нагрузки» — своего рода неизбежного приложения к пулемету, и все время похода оставался предметом смутного командирского желания всерьез им заняться. В спокойной, так сказать, не наталкивающей на дурные мысли обстановке.

***

За месяц активной работы аппаратуры была собрана гора всяких распечаток и графиков, которые необходимо было систематизировать и готовить для отчета. Занятие это требовало известной сосредоточенности, достичь которой никак не удавалось. Помог, как это часто бывает, случай. Разгребая свое барахло, я наткнулся на курительную трубку и пачку «Моряка». Забыв о недавней неприязни к табаку, я с удовольствием задымил и, как мне тогда представлялось, под влиянием никотина нашел решение одной из стоящих передо мной проблем. На запах явился «флажок», потребовавший поделиться дымом: табачные запасы у корабельных курильщиков подходили к концу.

В ходе очередной заправки водой и топливом нам перекинули мешок с почтой, но табака нашлось всего ничего. Оказалось в почте письмишко и для меня. Послание было от старого приятеля и сослуживца каплея Дениса Силина и начиналось оно просто и элегантно: «Привет! Не злись». Из дальнейшего повествования следовало, что после возвращения из очередной экспедиции Денис не досчитался одного изделия под индексом «ОО-2700-у-ЭЗ».

«Наверняка мичмана в гараж уперли, — сообщал он и ставил меня в совершенно дурацкое положение: — Я включил уже эту хренотень в перечень вывезенной тобой аппаратуры. Поставил росчерк за тебя очень похоже. Прости. Постарайся как-нибудь ее списать на шторм и прочее, иначе раздадут кучу фитилей сверху донизу. Изделие на матучете. С меня — банкет. Мысленно с тобой. Сид».

Даже троекратное прочтение письма оставило без ответа массу вопросов. Во-первых, что это за изделие с таким хитрым зашифрованным названием? Ничего подобного вспомнить не удавалось. Во-вторых, какая польза от него мичманам в гаражах? В-третьих, где взять шторм? Мы уже больше месяца искали бури для штормовых испытаний приборов, но, как назло, вокруг царил полный штиль.

— Не нравятся мне эти нули в начале индекса, — сказал «флажок», прочитав текст, — похоже, что штука шибко секретная. Случись чего — по головке не погладят. Такую глюковину мало волной за борт скинуть, ее надо вообще по ветру, как пепел, развеять.

Я попытался уверить Андрея, что ничего секретного Денису доверить не могли по причине его природного разгильдяйства, хотя сам в этом был не слишком уверен.

После длительных размышлений и детального обсуждения мы решили, что выходом из создавшегося положения могла бы стать выписка из вахтенного журнала, которая должна свидетельствовать о полной деформации сорванного с креплений в штормовой обстановке изделия. В обязательном порядке надлежало также сделать запись о его разрушении и разрыве на отдельные части с затоплением бесформенных обломков в забортном пространстве на километровой глубине.

— Все бы вам в мой журнал какую-нибудь белиберду записывать, — произнес командир, не слишком высоко оценив наше творчество. — Вон, в прошлом году отвозил я с эскадры группу ответственных работников из промышленности, кажется, из Минсудпрома. Вот у них, как в моем журнале справедливо зафиксировано, волна пять комплектов мехового обмундирования смыла. Зато мне теперь в любую погоду не страшно на крыло выходить! — Командир потряс перед нами кожаной курткой-канадкой с овчинной подстежкой.

— Ты нас с ними не ровняй, — обиделся «флажок», — не ожидал я от своего брата-офицера таких слов. Не зря, видать, у тебя в каюте крыса повесилась. Мы за наваром не гонимся, а Родине служим. Шкуру бы спасти — и слава Богу. Все пропьем, но Флот не опозорим!

— Ну, вот вам и шторм, — хитро перевел командир тему разговора в другую область, рассматривая свежеполученную сводку погоды, — глядите, шесть часов хода на юго-запад, и море — пять баллов, а ветер и того шибче. Вполне хватит на испытания и прочие ваши глупости.

На всякий случай я подготовил муляж, который должен был оказаться за бортом после штормового воздействия. Старый матрац, завернутый в брезент, был привязан гнилой бечевкой к основанию одной из антенн на надстройке, имитируя злополучное изделие под таинственным индексом. Я решил разыграть все по принципам соцреализма, включая самых настоящих очевидцев и свидетелей.

За штормом мы гонялись еще около суток, но без толку. По данным метеосводки корабль наш находился в центре погодного возмущений, а на деле вокруг царили тишь да гладь.

— Ладно, — сказал командир, — возьму грех на душу, запишу волнение моря… А сколько, кстати, вам надо?

Пока «флажок» торговался с командиром, накручивая баллы, я полез к антенне отрывать веревку для отправки за борт муляжика. Надежда, что он сам свалится, уже растаяла, однако, когда я надрезал бечевку, собираясь отпустить «липу» в свободное плаванье, пришла Большая Волна. Она была настолько велика, что закрыла сначала собой весь горизонт и, казалось, застыла над нами, неторопливо заслоняя и заполняя все огромное безоблачное голубое небо. Стало тихо, словно и звук оказался поглощен волной. А потом волна рухнула на нас.

Очнулся я, сидящим на палубе метрах в пятнадцати от исходной точки, мокрым и здорово помятым. Руки, вывернутые в неудобное положение, крепко сжимали леерную стойку. При этом самостоятельно разжать пальцы я не мог. Помогли подоспевшие через четверть часа Андрей с помощниками, освободившие меня не без помощи универсального релаксирующего средства типа «шило», которое я автоматически принял внутрь.

Надо сказать, что и нашли меня около кормового ограждения не сразу. Собственно говоря, меня вообще-то и не искали, а случайно натолкнулись. Вахтенный клялся, что видел своими глазами, как я взлетел на гребень волны и исчез из зоны обзора. Еле удалось его убедить, что это было пресловутое изделие с двумя нулями, а вовсе не мое тело. Увидев меня, он потыркал пальцем в мой живот, проверяя плотность иллюзий, и осенил всех окружающих крестным знамением. В вахтенный журнал записали ранее подготовленную легенду об утрате изделия. Как ни странно, этим, да еще перебитой посудой на камбузе, ущерб от удара волны и ограничился. Общее количество ушибов у членов команды, включая четыре моих синяка, не дотянуло и до дюжины; зато аппаратура наша испытания выдержала.

После этих будоражащих событий я снова начал курить, хотя курево, собственно, у всех на судне уже почти совсем закончилось. В один из дней, когда мы получили добро на возвращение в базу, мне не досталось ни одной затяжки. Уши распухли. Я уже в который раз перерыл все возможные закоулки в поисках бутылки с бычками, но так ничего не обнаружил и не мог понять, куда же делась моя «заначка». Неожиданно я вспомнил, что еще в самом начале похода, вызванный к командиру, я потушил сигарету и, не найдя более подходящего места, запихнул ее в щелку между двумя листами декоративной обшивки.

Чем глубже я погружался в свои воспоминания, тем крупнее мне казался засунутый за обшивку окурок. Когда я взялся за отвертку, чтоб до него добраться, он, в моем воображении, дорос до размеров, превышающих длину стандартной сигареты раза в полтора. Вывернул я ровным счетом пятьдесят два шурупа, что позволило снять панель каютной обшивки и проникнуть в пространство, заполненное трубопроводами, кабелями, коробами и прочей начинкой. С каждым новым вывернутым шурупом надежда на предстоящий перекур росла; тем катастрофичнее показался крах былых иллюзий. Ничего, даже отдаленно напоминающего курево, в открывшемся пространстве обнаружено не было. А вот следы крысиной жизнедеятельности имелись в наличии и весьма обильные. Точно, решил я, крысы, эти гнусные твари, сожрали мой окурок!

С мыслями о страшной мести грызунам я отправился в кают-компанию, в буфете которой еще раньше приметил банку с крысиной отравой. Инстинкты не подвели меня: я застал грузинских кулинаров за вскрытием небольшой деревянной коробки, содержимое которой составляла дюжина толстенных сигар.

Это был подарок кубинских моряков – наших верных соратников по борьбе с империализмом, запрятанный горцами еще с позапрошлого похода, отмеченного памятным братанием с военно-морскими посланцами Острова Свободы. В обмен на страшную клятву о неразглашении тайны я получил три здоровенные сигары и, забыв вздорные мысли о ядах, поспешил в свою каюту, где, надрываясь от кашля, вызванного ядреным сигарным табаком, принялся закручивать все пятьдесят два шурупа. Восстановив обшивку, я гордо выпрямился, но поскользнулся, и нога моя оказалась в проеме за стенкой рундука, из-за которого… Ну да, из-за рундука на свет Божий выкатилась бутылка из под шампанского, содержащая пару десятков весьма ароматных бычков, превративших мою радость в настоящее счастье.

До возвращения в базу оставалось только пройти проливы и Черное море наискосок.

***

Собираясь после похода в отпуск, я быстренько сдал аппаратуру и все отчеты по ее испытаниям, абсолютно забыв про таинственное изделие под индексом «ОО-2700-у-ЭЗ», о котором мне напомнил наш техник-комплектатор.

— А где рельса? — спросил он, просматривая расписки, акты и упаковки приборов.

— Какая рельса? — задал я встречный вопрос, и тут до меня дошло. Рельсой мы называли огромный стальной профиль-станину, предназначенный для установки и крепления на нем всяких объективов, линз, прицелов и прочего добра для измерений высокой точности. По весу, размерам и внешнему виду эта штука мало отличалась от железнодорожного рельса. В начале индекса были вовсе не угрожающие нули (признаки высокой секретности), а две буквы «О». Теперь я мог расшифровать таинственную аббревиатуру, означавшую не более, чем «оптическая ось длиной 2700 миллиметров, усиленного типа, производство экспериментального завода». Стало понятно подозрение Сида о возможном применении мичманами этого изделия в гараже: действительно, чем не перекрытие над воротами под укладку бетонных плит? Я достал из-за пазухи выписку из вахтенного журнала, перечитал ее, и мне стало неуютно. В самом деле, было очень сложно представить себе силу, способную так истерзать и изорвать трехметровую железяку. Разве что ядерный взрыв, да и то — в самом эпицентре.

— Волной смыло, — сказал я, отдавая бумажку и постукивая по колену потухшей трубкой, — штормило.

Прочитав текст, техник испуганно попытался поймать мой взгляд, однако я сосредоточился и с выражением лица побитого судьбой, но живучего и еще грозного пирата произнес:

— На Флоте бабочек не ловят!

***

Изделие под индексом «ОО-2700-у-ЭЗ» успешно списали с материального учета. Скорее всего, никто даже не вникал в суть доставленной мною бумаги. Печати и подписи были на месте и сомнений не вызывали. Была и еще одна причина не слишком-то копаться в тонкостях. Как мне по секрету сообщили, при изготовлении рельсины на нашем заводике на нее ошибочно или злокозненно записали трудозатраты, достаточные для строительства небольшого корабля. Изделие по учету числилось если не золотым, то уж точно серебряным. Все были рады спрятать концы в воду, особенно — в морскую.

***

По прошествии двадцати лет после этих событий я решительно бросил курить. Всерьез.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

За тех, кто в море © 2018 | Оставляя комментарий на сайте или используя форму обратной связи, вы соглашаетесь с правилами обработки персональных данных Frontier Theme