За тех, кто в море!

Литературные произведения военных моряков и членов их семей. Общественное межрегиональное движение военных моряков и членов их семей "Союз ветеранов боевых служб ВМФ"

Литовкин С. Борода

Есть у меня одна необычная фотография из середины семидесятых годов прошлого века. Всякий, кто ее видит, интересуется подробностями и обстоятельствами ее появления, которые у меня лично вызывают весьма странные воспоминания, связанные с боевой службой на Средиземноморье.

***

— Доктор, — простонал я, — зуб у меня болит.

— У меня тоже, — угрюмо произнес корабельный эскулап, — а еще и живот ноет. Голова раскалывается и нервы пошаливают. Пятый месяц без единого захода, что же еще ожидать от утомленного и надломленного организма?.

— Василий, я к тебе как к врачу пришел, а не потрепаться, — жалобно проскулил я, держась за распухающую щеку.

— Угу, — еще более помрачнел доктор, — вы все ко мне относитесь как к прислуге. Тому ранку смажь, этому – шильца плесни, а по душам поговорить – хрен там. Вот, видишь, почту в прошлом месяце перекинули с водолея, а мне – ни письма, ни открыточки.

Доктора можно было понять. К нам на эсминец его назначили за неделю до выхода корабля на боевую службу взамен штатного военврача, который умчался на переподготовку в академию в трепетной надежде на то, что назад ему уже не придется возвращаться.

Межпоходовый же период у капитана медслужбы Васи получился всего около месяца; он даже с сыном своим маленьким толком познакомиться не успел. Более того, незаметно подросший наследник оказался с характером. «Васька, уходи на корабль!» — горланил сынок при каждой попытке отца занять рядом с собственной женой место, которое тот привычно считал своим. Так и не добившись признания подобающего домашнего статуса, ушел Василий в очередной многомесячный поход, завещав жене научить-таки сына уважительному слову «папа». Теперь он ждал из дома известий об успехах, достигнутых в этом занимательном процессе.

— Вась, я тоже только пачку «Флага Родины» получил и журнал «Слово лектора» за прошлый год. Эта почта вообще без писем пришла. Небось, цензура забрала читать. Потом передадут, когда обалдеют от нашей политустойчивости и бдительности. Посмотри зуб. Болит же.

— Так, – грозно произнес доктор, — откройте пасть, товарищ старший лейтенант. Ишь, бородищу распушил и усищи развесил, гамадрил водоплавающий.

Действительно, в нынешнем походе я решился помимо усов отрастить себе еще и бороду, считая, что это может придать мужественности моему флотскому облику. Получилось, правда, не совсем то, что я ожидал: из зеркала на меня упорно смотрел какой-то меньшевик-соглашатель из фильма «Ленин в Октябре». Не хватало только пенсне и тросточки для полного сходства. Тем не менее, растительностью я очень дорожил и надеялся, что со временем она дойдет до требуемой кондиции.

— Где болит? – доктор взял в руки блестящий инструмент и направил на меня отражатель навесной лампы.

Я осторожно сунул указательный палец в свой открытый рот и покрутил им около болезненной зоны, опасаясь прикосновения к зубу.

— Этот, что ли? — уточнил костолом, дотрагиваясь до больного зуба пинцетом, от чего я дико взвыл и конвульсивно взбрыкнул всеми конечностями, чудом не искалечив своего мучителя.

— Не надо так остро реагировать, больной, — сказал доктор, переведя дыхание. — Я, как ты знаешь, не стоматолог какой-нибудь. Радикальные меры я, конечно, принять могу. Например, вырвать зуб — это мы проходили и творили неоднократно, успешно и оперативно. А ежели хочешь залечивать, то изволь дотерпеть до поликлиники. Нам, кстати, и поход на полтора месяца продлили. Выдержишь?

— Тогда о широкой улыбке надо будет забыть, — задумчиво произнес я, мысленно представляя зияющий пробел в ровном тогда еще зубном ряду.

— Кому тебе здесь улыбаться? Мне, разве что, — осклабился Василий. — А ежели вернуться на берег доведется, то протезик прилепишь. Протез не болит.

Я обругал доктора циником и решил не спешить, а потерпеть. Может, и впрямь само пройдет. Вася дал мне горстку каких-то таблеток, расписал на бумажке процедуру содового полоскания и, проклиная свою неоправданную доброту, сунул в руку пузырек спирта.

— Это надо принимать перед сном грамм по пятьдесят, — сказал он. — В емкости — сто грамм. Значит, на две ночи должно хватить. Понял? Впрочем, кого это я учу?

Я благодарно кивнул и горестно поплелся из амбулатории с прежней своей болью и скорбью.

***

— Не! — сказал командир, предотвращая мою попытку заступить на службу вахтенным офицером, — у тебя взгляд самоубийцы. Я тебе не только корабль не доверю, а даже появляться на палубе запрещаю. У экипажа и так настроение аховое из-за невязок с возвратом в базу, а тут ты еще с таким видом, что вера в завтрашний день вообще пропадает. Скажи вестовому, чтоб харчи в каюту доставлял. А доктор что предлагает?

Я кратко осветил ситуацию.

— Понятно, — командир прошелся взад-вперед и снова повернулся ко мне, — кажется, на крейсере «Ж-в» есть дантист с аппаратурой. Мы идем сейчас в пятую точку для дозаправки, а там этот крейсер со штабом эскадры вторую неделю на якоре стоит. Меня уже вызвали для доклада. Могу и тебя с собой захватить. Готовься. Через восемь часов будем на месте.

— Есть! — ответил я со сложной смесью радости и опаски, попытался было покинуть мостик, но был остановлен окликом командира.

— Не забудь побриться, – произнес он твердо.

— То-о-варищ командир, — даванул я на командирскую жалость, — четыре месяца растил…

— Не втягивайте меня в плоскость ваших мыслей, — отвечал старый морской волк, переходя на «вы», что свидетельствовало о средней степени раздражения. — Здесь — пожалуйста. Можете хоть мхом обрастать. Не возражаю, пока до базы не добрались. А на штабной корабль извольте прибыть бритым и стриженым. Там, как мне сообщили, какой-то приблудный НачПО объявился. Сам лысый. И всех, кого поймает, стрижет и бреет. Его уже Цирюльником за глаза кличут. Механик, говорят, только тем усы и спас, что справку от писаря приволок о своем частично-грузинском происхождении. Дескать, в родных горах усы – главное национальное мужское достоинство, без которого мать не узнает, девки обсмеют и за стол не пустят. Если тебя этот политбоец увидит, мне простым покаянием не отделаться. Брейся или с корабля ни ногой!

***

— Хрен с ней, — решил я, еще раз критически осмотрев в зеркале свое отражение, — побреюсь.

Для реализации принятого решения потребовались бритвенные принадлежности, разыскать которые сразу не удалось. Смутно вспомнилось, что станок и помазок уволок месяца два назад на полчасика мичман Генка из РТС, которого я в итоге поймал, отругал и почти уже вернул свое имущество, когда оказалось, что его на положенном месте нет. Гена обещал все незамедлительно вернуть, а для начала поволок меня в фотолабораторию, где отыскалась некая древняя бритва.

— Это не та! — возмутился я.

— Погоди! Брейся этой, пока твоя не найдется, — виновато бурчал мичман, вытряхивая из рундука всякое добро. Наконец в его руках оказался фотоаппарат со здоровенным объективом и, отвлекая внимание, он заявил, что от последней съемки американского авианосца в кассете осталось несколько недобитых кадров. Там страшно дорогая пленка, юлил Генка, но он готов истратить ее на меня, дабы увековечить уникальную лицевую растительность перед ее уничтожением. Я наглого мичмана, естественно, послал, но, видимо, не слишком уверенно и недостаточно далеко, поскольку он остался на месте, а я оказался под лучами светильника на фоне белой простыни.

— Мы сделаем монтаж, — радовался Гена, засовывая мне в кулак зажигалку, — ты, бородатый, будешь на фоне себя – безбородого.

***

Баркас, следовавший на штабной корабль, оказался набит под завязку, и командир попросил старпома во избежание проблем и вопросов на флагмане освободить его от всех лишних пассажиров. В результате на борту остались только сопровождающий командира главстаршина-секретчик и я.

Было довольно свежо и, малость поприседав враскачку вместе с командиром на корме плавсредства, я решил не пижонствовать и спрятался внизу, предоставив начальнику право в гордом одиночестве отстоять весь полумильный переход и дважды ловко пресечь попытку ветра сдуть его фуражку за борт.

На крейсерский трап я смог перебраться только после нескольких цирковых упражнений, в ходе которых вывихнул лодыжку и ушиб локоть. Зубная боль несколько притупилась на фоне полученных травм. Командир с секретчиком оказались более удачливыми. Со шкафута мы разошлись в разные стороны, и я, хромая, отправился на поиск дантиста.

— Где здесь зубной врач? — спросил я у моряка, зависшего в проеме прохода к кают-компании.

— Вон тот, что с плакатом, — матрос в белом одеянии указал огромным камбузным тесаком на щуплую спину одного из «художников», трудившихся над транспарантом. Разложив на столе склеенные по длине листы ватмана, они раскрашивали ярко-красной тушью прорисованные по контуру буквы, складывавшиеся в текст, который гласил:

«В ДАЛЬНИХ ПОХОДАХ НА СТРАЖЕ СТРАНЫ БУДЕМ СТОЯТЬ, КАК ГЕРОИ ВОЙНЫ!»

— Доктор, — обратился я к спине, — помогите больному.

Человек, оказавшийся старлеем, обернулся и посмотрел на меня усталыми глазами.

— Видишь, на мне особое задание. Пока не закрашу все буковки, сорваться не смогу. Зам сожрет и не поморщится.

— У меня зуб, — скорчил я жалобную физиономию.

— У всех зубы, — ласково отвечал доктор, — у кого-то их больше, а у кого поменьше. Я, например, знаю некоторых с явными патологическими излишками, — продолжил он с нехорошей ухмылкой.

— Ты же клятву Гиппократа давал, — настаивал я, переходя на «ты» по принципам взаимности и равенства рангов.

— С тех пор я успешно принял еще и воинскую присягу. Она отменила все мои предыдущие обязательства, — уточнил дантист, — в том числе, кстати, даже таинство брака.

— У меня баркас на эсминец через полтора часа, — продолжал я. — Если полечишь меня чуток, то я за оставшееся время вполне смогу дорисовать плакат. Тем более что дело-то знакомое.

— Господи! – радостно воскликнул собеседник, — ты услышал мои молитвы. Вот ведь, на корабль в кои-то веки прибыл приличный офицер, а вымпел не поднят и личный состав для встречи не построен. Пойдем скорее же, благодетель! Я облегчу твои страдания. Саша, — представился он, беря меня за руку и увлекая куда-то по коридору.

Мы быстро добрались до его стоматологической отгородки с пугающим спецкреслом в корабельной амбулатории. Саша сделал укол, и я уже почти без болевых ощущений подвергся детальному обследованию. Доктор сверлил, ковырял и вздыхал.

— Да, — сказал он, закончив сложный процесс манипуляций у меня во рту, — тут не все просто. Я тебе в дупло лекарство положил, но пломбу ставить нельзя. Приходи послезавтра. Продолжим лечение.

— Боюсь, что сегодня и снимемся, — сказал я, — послезавтра будем где-то у Сардинии.

— Тогда единственный выход — полоскать. А если болеть будет, то удаление неизбежно. Кто у вас на пароходе медициной заправляет?

Я назвал Васину фамилию.

— А, этот! – радостно воскликнул лекарь, — этот выдерет. Мы с ним вместе в госпитале стажировались. Привет передавай от меня. От Нади и Светы — тоже. Впрочем, — почесал он затылок, чуть наморщив лоб, — нет. От Светы не надо. Только смотри, не забудь ему напомнить про обезболивание. Он об этом всегда забывает.

***

Вернувшись в кают-компанию, мы быстро и дружно начали заполнять буквы плаката красителем.

— Кто это такую песню придумал написать? — спросил я Сашу, с радостью ощущая облегчение от стихания изнурительной боли. — Я, например, уже четвертую боевую службу тащу и твердо знаю, что в дальних походах ничего стоять не должно. Это чревато. Вот, например, наш замполит вещает кратко и доступно: «Зажечься и максимально отдаться!» Применимо к любой ситуации от боевой стрельбы до приема пищи. Сказано – сделано, и никаких вопросов у матросов.

— Девиз такой выдумали, — сказал доктор, — приказано всем принять к исполнению и развесить в видных местах. Говорят, что этот текст в форме откровения снизошел на кого-то из политрабочих двадцать первой бригады. Его тут же вложили в уста отличника Б и ПП на собрании и донесли до верхов. Там милостиво одобрили. Теперь учим слова и рисуем плакаты. Вернешься на эсминец, там уже, небось, и тебя задание ждет по изготовлению наглядной агитации, — хихикнул Саша.

— Типун тебе на язык, — расстроился я.

Свою художественную работу мы закончили быстрее, чем ожидалось, и вышли на верхнюю палубу.

— Офицерам и лейтенантам собраться в кают-компании! – прозвучало по громкой связи. Я поежился.

— Это наш сверхсрочник-трехгодичник Мищенко протестует против того, что его на дежурство запрягли, — прокомментировал медик, — утверждает, что офицер начинается с третьего ранга, а остальные – лейтенанты: от мамлея до каплея.

— Так выдерут его за эти перлы.

— Не. На него уже приказ есть об увольнении в запас. Ждем оказию в базу.

Благодаря доктору и его давнему знакомству с местным баталером мне удалось разжиться банкой растворимого кофе и упаковкой дешевых сигарет в корабельной лавке крейсера. Учитывая запрет на хождение натуральных денег, мой мятый червонец перемещался из кармана в кассу с особой осторожностью и скрытностью.

***

Купленные на крейсере сигареты «Памир» оказались с изъяном. В них нашли пристанище какие-то мелкие, почти невидимые жучки, понаделавшие в бумаге многочисленные дырочки. Дым шел во все стороны и только изредка попадал по назначению. При этом из отверстий вместе с дымными клубами шустро выскакивали насекомые, пытающиеся скрыться от пыла и жара. Те же твари, которые оказались слишком медлительными и сгорали вместе с набивкой, придавали без того не слишком ароматному куреву неповторимый привкус отчаяния. Курить их было почти невозможно. Тем не менее, и этот табак пользовался спросом по причине отсутствия какой-либо реальной замены. Составом, извлеченным из дырявых цигарок, я, правда, приноровился набивать свою старенькую трубку, но и этот вариант не доставлял особого удовольствия. Тем более что зуб упорно продолжал досаждать мне нытьем и дерганьем.

Первые два дня после визита к стоматологу я терпел нарастающую зубную боль и выполнял предписанные процедуры. За это время наш корабль перебрался в центральную часть Средиземного моря и лег в дрейф, поджидая выхода из Неаполя авианосного соединения америкосов, дабы сесть им на хвост. На третий день полосканий я не выдержал и отправился к нашему капитану медслужбы.

— Вася, сил уже нет терпеть — выдирай! – провыл я с выражением.

— А что стоматолог?

— Лечил, — сказал тихо я. — Его зовут Саша Чернов. Он тебе привет передавал. Сказал, что ты классно зубы дергаешь. Еще и от Нади тоже тебе привет послал.

— Ага! – злорадно произнес Вася, — знаю я этих узких спецов широкого охвата. Поковыряют, пошустрят, а нам, хирургам, потом за них отдувайся. Ликвидируй, понимаешь, последствия их лечебного шаманства.

Я не стал спорить и понимающе кивнул пару раз головой. Зубная боль была невыносимой.

— А от Светы он ничего не передавал? — лукаво прищурился доктор.

— Нет, не припомню.

— Вот! Вот! Я так и знал! Видишь? Что я тебе говорил?

Чувствуя, что эта тема может оказаться долгоиграющей, я схватил его за рукав и призвал к выполнению функциональных медицинских обязанностей. Вася поддался на уговоры, но долго с обидой бухтел о бессердечном к себе отношении.

Оказалось, что Василий действительно мастер по удалению зубных излишков. Все прошло успешно, и вскоре я уже смог начать тренировки перед зеркалом, определяя допустимые гримасы, при которых моя ущербность не слишком бросалась в глаза. Это плодотворное занятие прервал мичман Гена, заскочивший ко мне в каюту.

— Ну, давай что ли покурим твой крематорий, — ляпнул «стрелок», делая вид, что, избавляя меня от сомнительных запасов, проявляет товарищескую поддержку.

Мичман смачно затянулся, сморщился и протянул мне бритвенный станок, который не удалось обнаружить несколько дней назад.

— Нашелся, — улыбнулся Гена, — а ведь я тебе еще и подарок принес.

Он достал из-за пазухи пакет, вытащил из него фотографию и протянул мне.

На чистом белом фоне я увидел себя – бородатого, мрачно дающего прикурить от зажигалки себе же – безбородому, уныло держащему во рту некое подобие сигареты.

Тут-то я вспомнил, что Гена, пользуясь моим болезненным состоянием, отщелкал с десяток кадров, снимая меня до и после «рубки» бороды. Совал что-то в руки, заставлял держать во рту бумажную трубочку и отстал только под угрозой жестокого убийства посредством затупленного лезвия.

— Спасибо, — сказал я, рассматривая изображение и поеживаясь от свежих еще воспоминаний о зубной боли, ярко отпечатавшихся на обоих моих лицах, — здорово ты это слепил. А правильно я сделал, что бороду сбрил. Так себе была бороденка.

— Ага, — поддержал мичман, — дай-ка еще пару сигареток. Хорошо, что ты на крейсер смотался. Хоть какую-то отраву привез.

Он глубоко затянулся, закашлялся и нечленораздельно выругался, помянув всех погибших насекомых — жителей «Памира».

1 Comment

Add a Comment
  1. Мне понравилось. Прочла с удовольствием. Спасибо! Ещё бы фото посмотреть…)))

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

За тех, кто в море © 2018 | Оставляя комментарий на сайте или используя форму обратной связи, вы соглашаетесь с правилами обработки персональных данных Frontier Theme