За тех, кто в море!

Литературные произведения военных моряков и членов их семей. Общественное межрегиональное движение военных моряков и членов их семей "Союз ветеранов боевых служб ВМФ"

Ней И. Кто видел в море корабли …… Экипаж (начало)

Командир, Леонид Васильевич Марков

Капитанъ имеетъ почтенъ быть на своемъ корабле яко Губернаторъ или Комендантъ въ крепости и долженъ пещися, чтобы корабль, которой ему рученъ будетъ въ команду, праведно и поступать по указомъ следующим и инымъ указамъ и инструкциямъ нимало  отдаляясь отъ оныхъ, ни для какой причины,  ниже для какого   ретексту. Чего ради вверяется его искусство верности повелевать своими офицерами и прочими того корабля служителям. (Уставъ морской Петра перваго 1720 г. Книга третья. Глава первая)

Командир атомной подводной лодки с крылатыми ракетами  капитан 1 ранга  Леонид Васильевич Марков, в бытность свою помощником командира прозванный “задумчивым”, ломал голову — как уберечь от списания с корабля своего химика капитан — лейтенанта  Крапивина. Сей воин, будучи изрядно во хмелю, учинил вечером на ПКЗ* пожарную тревогу, обидевшись на товарищей, не пустивших его в каюту командира БЧ-2 Бориса Цыбешко на вечеринку.

Химик решил замочить обидчиков, размотал пожарный шланг, и, приставив ствол  к филенке двери каюты, где заседала компания, дал воду. Напор воды был хороший, мокрый с головы до пят Крапивин безуспешно боролся с вырывающимся из рук шлангом, каюта превратилась в душевую, а по коридору потекла река.

За этим увлекательным занятием его и застал дежурный по дивизии,  капитан 1 ранга Сажин, от которого сведения о недостойном поведении химика стали достоянием командира дивизии Караваева…

И теперь командир, Марков, должен был идти объясняться… “Задумчивый» — Марков на вопросы подчиненных вначале глубоко затягивался “Беломором”, надувал щеки, сохраняя дым и обдумывая вопрос.

—  Леонид Васильевич, ну так – как? – “задумчивый” отвечал не сразу, а через минуту — задумчиво.

В новом экипаже, куда был назначен после академии, неожиданно получил прозвище “фараон”. Три большие звезды капитана 1 ранга, казалось, намертво вцепились загнутыми концами в его погоны, придавая им некоторый  пижонский   вид.

— Леня, — встретил Маркова в своей каюте командир дивизии, — до каких пор у тебя в экипаже будет  этот бардак? Вчера кто-то из твоих орлов выбросил тару из иллюминатора и верхнему вахтенному на твоей же лодке пришлось прятаться за рубкой, чтобы не попасть под этот  обстрел. И где  только они бутылки берут при нашем-то здесь сухом законе?

Сегодня твой химик устроил пожарную тревогу и залил… Ну, ты-ы-ы… У меня слов нет, одни выражения… и все нецензурные… Вы меня доведете, – бушевал Караваев и лицо его полыхнуло вишневым цветом, —  или я разгоню вашу шарагу, или меня снимут с должности! Ты думаешь особистам не доложили  о ваших художествах?  Все уже в курсе…Так что, все, Марков!  Пиши представление на этого…, Малинина, или, как его там, на списание, пусть идет в тыл собакам хвосты закручивать. У тебя экипаж или лечебно-трудовой профилакторий для алкашей?

— Женя, ну ты не свирепствуй, — вступился за виноватого Крапивина Марков, — где я cегодня возьму грамотного химика, нам скоро в море…Сам знаешь Мы же…

— А мне плевать, где ты будешь брать, но превращать дивизию сборище… этих, как его… Не позволю! – заорал Караваев и грохнул пудовым кулаком по пластиковому столу.  Стаканы в штормовке звякнули.

Командир Марков и комдив Караваев однокашники, раньше служили вместе, но  тогда  Леонид Васильевич был должностью выше. После долгих лет служения отечеству порознь, назначены в новую дивизию, где  были пока две подводные лодки последнего проекта.

Но теперь все случилось наоборот, поскольку Марков – командир корабля, а Караваев командир дивизии, и, следовательно непосредственный его начальник.

Леонид Васильевич с трудом переносил служебные метаморфозы и споры были неизбежны. Один на один и на повышенных тонах.

— Комдив,  я согласен – Крапивин  мерзавец, конечно, но это же молодые ребята, что ты от них хочешь? Чтобы они сидели по каютам перечитывали “Анну Каренину” и обливались слезами? – не сдавался Марков, — да этим…, молодцам,  нужна какая-нибудь живая Анна  и в своей постели…, а не в книжке. А коли ее нет, вот и бурлят в них…    Ты — как с Луны…Вспомни себя в эти годы!  Забыл, как на практике в Лиепае, попал на гауптвахту по пьяному делу, вырвал в камере батарею отопления, протаранил двери и сбежал вместе с железякой, а за тобой гналась вся комендатура? Забыл? А как выпрыгивал со второго этажа на клумбу из женского общежития в Обнинске тоже забыл?

Комдив засопел, выпуская пары, но не найдя возражений, достал из шкафа бутылку коньяка, два стакана и лимон.

— Ладно, Леня. – сдулся Караваев, — хрен с тобой и с твоим Крапивиным. Но… это уже в последний раз, — и разлив  по стаканам коньяк, нарезал лимон.

— И где ты только бутылки берешь при нашем-то здесь сухом законе? – ехидно заметил Марков, придвигаясь к столу.

Компромисс был достигнут и,  как почти всегда, спор закончился дружеской выпивкой с  воспоминаниями о молодых годах, не утяжеленных еще большими звездами на погонах. Ну, как на флоте обычно и бывает.

Корабельный химик Крапивин был спасен от перспективы позорного закручивания собачьих хвостов на бербазе и остался в экипаже. Хотя…, если честно сказать, насолил…

Капитан 3 ранга  Андрей Шарый

Должны быть во всякой эскадре по одному фискалу,а во флоте одинъ оберъ фискалъ.Ихъ  есть  смотреть  во всехъ должностяхъ за офицерами и доносить…

(Уставъ Морской Петра перваго.1720 Книга Первая  О фискалахъ )

“В.Шарого… обвиненного по ст.58-11, 58-1-а …”. (Из протокола   ОСО*** при НКВД  СССР 1940г).

 

Жена  отправила Андрея Шарого в магазин за картошкой с списком всего остального, необходимого в доме, и было бы скучно заниматься хозяйственными работами, если бы не сослуживцы — Павлик Могилевич, командир БЧ-4 — связист, а следом за ним — Анисин, командир корабельных электриков.

Вот это встреча, и как кстати… А то какая-то картошка…

— Ты слышал, после автономки  уходим в завод? – выложил Шарому новость  Василий  Анисин.

Высокий нескладный капитан-лейтенант, с приходом на корабль лейтенантом сразу после выпуска много работал и угольная пыль от щеток электромоторов въедалась в  его лицо и руки, за что и получил прозвище „черный Анис”. Он был работящим лейтенантом и очень старался соответствовать, и, хотя  не все  у  него получалось, по протекции механика Малых он даже пошел на повышение. Только с внешним видом и прозвищем ничего не изменилось  – так и остался „черным Анисом”.

Могилевич и “Анис” без жен, а три моряка в свободное от службы время на берегу – предлог для приятного времяпровождения…Картошку добросовестно приобрели, запаслись напитками, и, начав с квартиры Анисина  пошли по кругу, через Могилевича к Шарому.

Жена Настя кормила ребенка и обещала вмиг накрыть, как только…

— Подождите, ребята, накормлю малого и набросаю вам на стол…, — но ″ребята″ ждать не стали, собрали на кухне все, что было под рукой, и  беседа продолжалась. …Вскоре Могилевич выпал из обращения и вздремнул над салатом. Василий слушал Андрея, но, казалось, думал о чем — то своем. Затем как-то невпопад, прервав Шарого на полуслове, вдруг заявил, криво улыбаясь:

— Вы знаете, Андрей Викторович, а ведь я на вас писал…, — его что-то мучило, наверное, в каком-то порыве он хотел выговориться и облегчить душу.

– Куда писал,- не понял Андрей, – что писал?

— Ну что вы? Не знаете куда пишут? – “Анис” смотрел на Шарого большими, преданными и грустными коровьими глазами.

— Что-о-о? Туда? В особый отдел?

— Вася кивнул.

— Ты что – стукач?  И что же ты там нацарапал, мерзавец? – взорвался Андрей, наклоняясь к Анисину.

Василий, косясь на спящего Могилевича, уточнил, видимо посчитав удачной шуткой:

— Ну-у-у! Лет на пятнадцать хватит! – и криво усмехнулся. Сажали же.

Пьяная неудержимая ярость захлестнула Андрея. Он, не поняв шальной откровенности товарища, махнул рукой и со стола полетела посуда – звякнули разбитые рюмки, тарелки, бутылки.

— Во-о-он! – заорал он, – пошел вон, мерзавец!,

Андрей вспомнил деда, кадрового офицера царской армии, прошедшего 1-ю мировую, Гражданскую и умершего в тюрьме НКВД по доносу за год до Великой отечественной… — в открытой двери стояла пунцовая от стыда за мужа Настя:

— Андрей, что с тобой, как тебе не стыдно, с гостями…

— Молчи, не твое дело! А ты – убирайся из моего дома! Мы еще посмотрим…! – и он,  наклонившись к “Анису” что-то шепнул ему на ухо.

Он и сам не  помнил потом – что именно “посмотрим”, но Василий вдруг побледнел, заметно протрезвел и спешно стал собираться.   Пашка поднял голову и, пьяно улыбаясь, предложил:

— А давайте еще выпьем! – и снова упал в тарелку. “Анис” затарахтел длинными ногами по  лестнице, а Андрей кричал ему вслед:

—  Мерзавцы! Я в море, а они… доносы пишут!  Сволочи!  Продули уже 41-й год со всеми этими доносами. Какой же я дурак! – он метался по квартире, а жена пыталась его успокоить.

Пьяного Могилевича уложили на диван. Он сопротивлялся и хотел уйти домой, но Шарая легко смяла Павлика.

— Куда домой? У тебя что, дом есть? Ложись, горе луковое, пить меньше надо!

— А ты, бессовестный, — отругала она Андрея, — завтра же извинись перед Василием!

— Да ты знаешь, что он мне сказал? — и Шарый рассказал взволнованно и бессвязно.

— Как это!?? — ужаснулась Настя и лицо ее покрылось пятнами, — неужели… Почему же?  А может он…, вот тебе и ваша флотская дружба!

— Ты нашу флотскую дружбу не трожь, не твоего ума это дело, — вновь обозлился, Андрей, — здесь совсем другое…

На службе Анисин прятал глаза,  но долго допытывался  у Андрея — слышал ли что-нибудь из этого разговора Могилевич.

Не зная как вести себя в этом случае, Шарый и сам делал вид, будто ничего не помнит.

Однако Василий не поверил, и, когда среди офицеров возникали разговоры на политические темы и споры – сколько  еще звезд повесит себе  грудь Леонид Ильич Брежнев,  прятал глаза и деликатно выходил из каюты.

Настя

Какие песни пел я ей про Север дальний…(Владимир Высоцкий)

Да уж пел. И такая получалась красочная картина с северным сиянием, синими сопками, дикой природой, что хотелось романтики немедленно. Уже. Но Андрей не вызывал и не вызывал. Мало того – и писал редко.

Настя обвиняла мужа в невнимании и недостаточной настойчивости в оформлении пропуска. Наконец, вызов пришел и она  улетела от мамы с папой на Север из цветущего мая южного города.

Действительность настолько не совпала с нарисованной в воображении картиной  чудесного, овеянного  романтикой, Заполярья, что, ухнув в английских туфлях в месиво грязной снежной жижи прямо с трапа самолета и получив в лицо колючий весенний заряд, ей немедленно захотелось обратно. Настроение совсем упало, когда она не увидела среди встречающих мужа. Вместо него ее чемодан подхватил  какой-то небритый офицер в мятой шинели и затрепанной фуражке, видимо, вычислив ее по описанию Андрея.

—  Меня зовут Саша Крапивин, мы с Андреем на одной лодке, — скороговоркой представился он.

— А где Шарый, почему его нет? — Настя вырвала .чемодан и направилась обратно к самолету.                          .

— Да не может он встретить. Он на корабле…, ну — в море. А я здесь   в командировке и Андрей попросил… Послушайте, куда вы рветесь? Этот самолет сегодня уже никуда не полетит, перестаньте валять дурака! — Крапивин тянул чемодан на себя..

Злые слезы брызнули у нее из глаз, смывая с ресниц наведенную перед посадкой самолета, тушь.

— Андрей приедет завтра. Идемте со мной, я снял для вас номер в гостинице, — барышне пришлось подчиниться.

Она тогда не знала, как много, как часто и с какими обстоятельствами ей еще придется мириться.

Утром приехал Андрей. В такой же, как и у Крапивина, мятой шинели и картузе, в котором с трудом можно было опознать  военно-морскую фуражку. От внешнего вида того блестящего флотского офицера, которого она полгода назад окольцевала в  Ленинграде, где они познакомились, не осталось практически ничего.

— Что за вид? Андрей…, — Настя критически разглядывала мужа.

— Да я… с корабля. Мы только что пришли с моря, а я так спешил, чтобы не опоздать на попутную фуру, что схватил   фуражку и шинель первые попавшиеся. Ну, вот и…вид.

— А пропуск есть?

Пропуска, конечно, не было. Канцелярия…

— Пропуска нет, но мы как-нибудь… Надо идти в порт, там через час в нашу базу отходит “Санта Мария”. Это “Кировобад” на самом деле. Ты же не знаешь… “Сантой” его обозвали за то, что он ходит в наши неизведанные края, вроде как Америку открывает…

— А где мы будем жить?- это не последний вопрос.

— Да тут один… сослуживец, отправил жену рожать в Ленинград и отдал мне  квартиру. Однокомнатную. Правда, она тоже не его, но это неважно.

— Как это… отдал, да еще не свое? Что значит неважно?  Кто в наше время отдает свои квартиры незнакомым людям? Ты меня обманываешь, это какие-то небылицы!

— Ты не понимаешь, здесь все совсем по-другому…, — но Настя  так и не поняла и они неожиданно поссорились…

Доисторический пароходик, отвалив от причала,  пыхтел  из своих последних лошадиных  сил, с трудом разрезая натруженным форштевнем неровную поверхность Баренцева моря. Окружающий пейзаж с серыми свинцовыми волнами, низким лохматым небом и полоской ничем не впечатляющего берега с пятнами еще не растаявшего снега, не располагал к романтике.

В базе,  на причале, куда пришвартовался “Кировобад”, ожидал патруль, опять для проверки документов.

— А пропуск где? – где, где… В Караганде…, — Шарый вручил старшему наряда, бравому старшине с пистолетом на ремне, бутылку водки с Большой земли и предъявив паспорт Насти и свое удостоверение,  где  значилось, что они женаты, сошел на  берег.

Каменистые  серые сопки, покрытые лишайником и клочьями снега, быстро бегущие низкие черные облака, надпись на отвесной скале “Помни войну!”, темные силуэты каких-то кораблей на соседнем причале, предстали перед Настей во всем своем суровом и загадочном виде.

Она поежилась и смахнула слезу. Толи от ветра, толи от северных впечатлений после цветущих вишневых садов родного южного города с мамой.

Утром, часов в 6, когда они еще спали в оставленном Шарому жилье, какие-то люди, отперев дверь квартиры своим  ключом, пыхтя, втащили  диван и, извинившись за ранний визит, торопливо удалились.

— Брали взаймы, — объяснили они, — а сейчас срочно убываем, потому и потревожили вас…

Назавтра приехал  Крапивин. Он со своей Натальей пришел к Шарым в гости и жены  сразу же подружились.

На другой день мужья снова ушли в море.

Андрей долго вырывался из цепких рук молодой супруги, которой страшно было оставаться в этом незнакомом военном поселке, состоящем всего-то из несколько домов.

Заботу о ней на первых порах взяла на себя Тамара, жена, в то время помощника  командира, Маркова.

Связист Паша Могилевич

Жид проклятый, чтоб ты пропал… (Жена – мужу… )

Павел женился еще на четвертом курсе училища связи им.Попова.  Могилевич попал в училище и на флот во времена оттепели, когда временно пятая графа не влияла на карьеру.

К выпуску  Пашки из училища Жанна родила дочку. Его направили на Северный флот на лодку, а она осталась с дитем на Большой земле…

У родителей в городке под Ленинградом хорошая квартира, чего ехать на Крайний Север и ждать там мужа с моря, когда дома с мамой так хорошо – и поможет и подскажет.  Приезд семьи оттягивался много лет и острота бессемейной жизни временами притуплялась кратко-временными (недельки на две) наездами Жанны без  детей  на  Север, случайными связями с женщинами при стоянках корабля в цивилизованных базах и употреблением спиртных напитков в свободное от службы время…

Со временем такой уклад жизни укоренился, хотя Павел порою и бунтовал. Сначала дети были поочередно маленькими, а Север, суровый и холодный, не очень подходил по климату и условиям.  Затем один за другим они стали болеть  и переезд откладывался. Потом стала прихварывать и сама Жанна.

Северных денег, которые высылал Могилевич, вполне хватало  и на прожитье с детьми на  Большой земле, и на наряды, и на девичники, которые она устраивала…

Городской быт устоялся, работать не  было нужды, и  ехать на метельный  Север совсем расхотелось. Только на побывку, чтобы ублажить добытчика Павлика, когда корабль у стенки и у  него есть возможность сойти на берег…

Жанна приобрела повадки приходящей жены, а на Большой земле у  нее сложился круг подруг и … знакомых, и вскоре ездить на неуютный Север ей стало в тягость… Могилевич страдал, неумеренно употребляя крепкие напитки иногда в свободное время, чтобы погасить в себе тягу к дому, детям, да и просто  к женщине…

В очередной ее приезд он здорово набрался в гостях у друзей, да и она от него не отстала.  Накопившаяся тоска бурно вырвалась из него обвинениями супруги в том, что… „ей там неплохо живется, что детей она сюда не возит и он их не видит, сама бывает редко, что ее сюда к нему не тянет и наверное у нее там кто-то есть…”

И много — много чего еще, но и этого хватило, чтобы „боевая подруга” взъярилась и выдала „на-гора” свое неудовольствие тем, что …”ездить ей сюда раз в три месяца надоело, ублажать его набрыдло и что таких, как он – пятак пучок в базарный день, не нужен он ей, жид пархатый, и вообще – пошел на хрен, завтра уезжаю!” Пашка сорвал со стены хозяйский кортик, супруга завизжала от страха, но он в исступлении стал рубить клинком собственную руку и кровь, брызнувшая фонтаном, залила Жанку, друзей, обои на стенах, стол с недоеденным и недопитым.

Он рубил и кричал:

— А-а-а!  —  Уматывай отсюда, шлюха! Уматывай!  Чтобы духу твоего здесь не было! Не надо мне…..

— А-а-а, — визжала супруга, — убиваю-ю-ют! –   опомнившиеся друзья навалились на него, повалили,  отняли  оружие  и,  наложив на  руку жгут, вызвали ”скорую”.

Об инциденте доложили, куда следует… Вот именно – туда…

А как вы догадались?

Связист  имеет  допуск  к секретам по форме номер один и по всем правилам должен быть выдержанным и морально устойчивым воином. А здесь налицо… сами понимаете.

Каким-то чудом допуск был сохранен и ссылки в тьму-таракань удалось избежать.

С семьей эта бодяга тянулась еще долго, разводы тогда были не в моде, да и дети…

На пути к знаменательному событию

«50лет» — (Лозунг на уличной растяжке)

Экипаж принял свою подводную лодку  от второго экипажа и служба началась.

Специалисты занялись техникой, а замполит Николай Кузьмич Черновский озаботился подготовкой к знаменательной дате – 50 летию Октябрьской социалистической революции, изготовлением наглядной агитации, боевых листков, проверкой конспектирования первоисточников классиков марксизма, партийными и комсомольскими собраниями.

Ежедневно он кого-то проверял, наставлял и командиры всех ступней стонали от его энергичного прессинг.

— Его бы энергию да в мирных целях, — кратко оценил пыл Черновского минер, капитан 3 ранга Кулишин.

И все были с ним согласны.

Но заместитель и сам ходил под политотделом.

Годовщина приближалась и в стране начался психоз. Газеты неустанно пропагандировали событие, в прокате крутили “Ленина в Октябре”, а наиболее ретивые старались отличиться в агитации  чем–нибудь неординарным.

Один из таких,  чрезмерно озабоченных, предложил сфокусировать кусочки сала в вареной колбасе в виде цифры 50. Отрезал кусок, а там — 50. И все время 50, пока не съел. Изобретатель трудился, наверное, на колбасной фабрике.

Но инициативу не поддержали и даже мягко упрекнули в газете “Известия”, мол —  ну, это уж слишком!

В заполярном городе, административном центре Кольского полуострова, через каждые 50 метров по проспекту висят растяжки — “50 лет” и  от цифр рябит в глазах.

На выезде из города на пути в Североморск “по тещиному языку”, на самом верху, барак и его стена, с  ободранной до дранки штукатуркой извещает: — “Мы идем к коммунизму”!

И пока автобус, крехтя, подымается на верхотуру, лозунг все время перед глазами.

Ловкий прохиндей – украшатель (наверное, какой — нибудь обкомовский  Кузьмич) хватко уловил постоянство наглядности и выгодное географическое положение барака и вот теперь все без остановки… любуются.                           .

А 8 сентября вдруг стали названивать жены. Кто из городка, кто с Большой земли, истерично допытываясь, где их мужья – в море, или где? Или где… Телефонисты под контролем особистов прерывали эти разговоры на полуслове, едва заслышав подозрительные вопросы и тревожные интонации.

К вечеру связист экипажа Паша Могилевич шепотом доложил — “вражеское” радио донесло  — в Норвежском море терпит бедствие советская атомная подводная лодка и есть жертвы… Жены услышали это раньше, а на Большой земле практически сразу. И на пути к славному юбилею возникла катастрофа, пока еще неизвестного масштаба.

Говорить о ней открыто было нельзя не только ввиду неясности последствий, но и в связи с запретом распространять непроверенные слухи.

Кроме того – у нас происшествий и катастроф не может быть априори, тем более с гибелью людей. Потому что  наш политический строй не предполагает катаклизмов.

Это у них там  такое возможно, а у нас – никогда! Однако элементарная техническая логика объективна и не поддается политическим аксиомам – современная сложная техника в эпоху научно-технического прогресса и продвижения человека в область неизведанного, неизбежно, вне зависимости от общественного строя, собирает дань, иногда, к сожалению, человеческими жизнями.

У американцев — “Трешер»*** с 129-ю членами экипажа. Теперь в СССР – 39.

Иной вопрос — как максимально предвидеть, совершенствовать технически и организационно эксплуатацию этих средств повышенной опасности.

В этом деле и у нас и у них — непочатый край работы. Какие-то подходы нужно менять. Какие?

А в Заозерске спешно хоронили 39 подводников, вселив в души родных и близких – не только погибших, но и живых моряков горечь потерь сегодняшних  и возможных будущих.

Что-то в нашей жизни нужно менять. Что?

*ПКЗ — плавучая казарма  (здесь и  далее комментарии автора)

**ОСО- особое совещание при НКВД СССР

***Трешер – американская АПЛ, затонувшая со всем экипажем   в апреле 1963 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

За тех, кто в море © 2018 | Оставляя комментарий на сайте или используя форму обратной связи, вы соглашаетесь с правилами обработки персональных данных Frontier Theme