Кулинченко В. Крепче стали

                        Железо всегда остаётся железом, а вот человеческий материал в трагических обстоятельствах проверяется на прочность.

                                         К Р Е П Ч Е    С Т А Л И.

                                         (документальный рассказ)

         По достижении зрелого возраста, тем более пожилого, становится стыдно писать беллитристику, выдумывать то, чего не было. В нашей жизни бывало такое, что и без выдумок тянет на острые сюжеты.

         И по прошествии более полувека во сне, как наяву, являются мне события и люди, особенно сокурсники, с которыми мне и после выуска приходилось соприкасаться по службе…

          На встречу в 2018 году пришли немногие, да и в живых моих сокурсников осталось мало. «Не густо!» — так бы сказал незабвенный Адмирал флота Георгий Михайлович Егоров, оставивший добрую память о себе у многих подводников времён «холодной войны». Но что поделаешь – жизнь не остановишь. У каждого человека своя судьба, на которую накладывается и судьба страны, а она для нашего поколения была нелёгкой, а старость вообще досталась печальной.

         Мы пришли в училище подводного плавания в послевоенные годы, в основном мальчишки из глубинки, которые не то что подводную лодку, но и паровоз видели впервые. Но через 4,5 года из стен училища под грифом «Войсковая часть 62651», это потом оно станет имени Ленкомсомола, мы вышли бравыми лейтенантами подводного флота страны. Напутствуя нас, начальник училища, герой-подводник, вице-адмирал Николай Павлович Египко говорил: «Служба ваша опасна, но почётна…». Так оно и вышло – опасностей было много (в подводном флоте они есть всегда), а вот почёта-то никто и не заметил.

         Вот я уже капитан 3 ранга, помощник командира атомохода. Западная Лица, секретная база нашего атомного флота. Здесь уже не одна дивизия, у причалов лодки разных проектов и разных поколений. И в каждой дивизии есть мои сокурсники, конечно, уже на разных должностях.

         Полярная ночь, экипажи спокойно спят в казармах, на лодках бдят дежурные  смены. И вдруг, по флотилии объявляется – Боевая тревога!

         Всё приходит в движение. К причалам устремляется чёрный поток людей, извивающийся словно гигантский удав. Я бегу рядом со своим сокурсником Львом Каморкиным, который служит на лодке первого поколения, он командир БЧ-3, не последний человек на торпедной лодке. Наши субмарины стоят у одного причала. На бегу мы рассуждаем, чтобы значила эта боевая тревога?  Проверок вроде не намечалось, неужели война? Вот и наши красотки, доблестные лодки. Он на свою, а я на свою. Здесь всё отработано до автомата – не зацепиться не за один предмет, когда по скользким поручням скользишь в чрево субмарины. У люка ногой – раз, согнулся, рукой цепко схватился за крышку люка, и второй ногой на трап – два. Двумя руками за поручни вертикально стоящего трапа схватился – три, и ты уже на уровне нижнего рубочного люка. Спиной об открытый нижний рубочный люк навалился, и… здесь опять комингс. Не дай Бог в спешке на комингс люка, на зеркало его наступить. Это вырабатывается на уровне рефлекса у каждого подводника. Комингс люка на лодке – это жизнь. Комингс протекает, не плотно пригнана резина, или руковица забыта на нём, или шнур от переноски – и всё. Можешь утонуть со всей командой. Не дай Бог на комингс… четыре – схватился руками за поручни трапа центрального поста – отсека и молниеносно на своём боевом посту. Всё дело заняло полторы-две секунды. Не успел отскочить – и на голову тебе уже падают остальные. Но ты уже даёшь команду – Подводную лодку к бою и походу приготовить!

         В голове роятся шальные мысли. Нас готовили к войне – и вот она! Настоящая война! Мы выполним свой долг. Наш долг, я знал это точно, как и другие, состоял в том, чтобы беспрекословно выполнять все приказы командира лодки, точно и профессионально работать с целью и, в конечном итоге, поражать противника….

         Нам повезло – «война холодная» тогда не переросла в войну горячую, и мы никого не утопили. Теперь я думаю, что случись тогда худшее, мы бы работали на пределе сил, выполняя свой воинский долг….

         Вспомнился один эпизод из жизни, когда я ещё был капитан-лейтенантом и служил на дизель-электрической подводной лодке 629 проекта, которую флотские острословы окрестили «сараем», а теперь я служу на атомной «раскладушке». Юморной всё-таки народ моряки.

        Я был командиром минно-торпедной боевой части, попросту минёром. Неделю назад я встретил тёщу, которая приехала погостить из Питера, но поговорить с ней не успел – всё моря. Я её уважал, да и она, много пережившая, всю блокаду Ленинграда, с пониманием относилась к моей службе, и всегда в спорах с женой принимала мою сторону. Я звал её мамой больше из уважения, чем из-за возраста – она была на три года старше моей родной матери. Ещё она вызывала уважение к себе своим открытым гостеприимством. Многие мои сослуживцы, бывавшие в Питере, пользовались её адресом, с гостиницами в нашей стране всегда было туго. И сегодня седые ветераны вспоминают её добрым словом.

        Анна Никитична, так звали тёщу, не первый раз посещала нас на Северах и обычно всегда говорила: «Соскучилась по внучке. Она единственная у меня, а здесь вкусненьким ребёнка не побалуешь. Дай, думаю, проведаю…». Но это было больше отговоркой. Сердце болело у неё за всех – и за внучку, которую она хотела взять в Питер, но её  пока не отдавали, и за дочь, и за зятя, особенно за их совместную жизнь, на то были причины. Нет, я ей внушал доверие, а вот дочь последнее время стала взбрикивать, недовольная моей службой. «Отбилась от рук, — говорила она мне, — возьми возжи, не поддавайся!..». Но одно дело слова, а другое дело – личный догляд и материнское руководство.

       Ноябрьским поздним вечером подводный крейсер 629-го проекта, ошвартовавшись у плавпирса одной из северных баз, отпустил по домам своих уставших офицеров. Все думали о том, как дома, натопив «титаны», смоют подводную грязь. Чего-чего, а «грязи» на подводных лодках, особенно дизельных, хватало всегда, и офицеров, как обычно рисуют моряков в приключенческих романах, в белоснежных рубашках здесь встретить почти невозможно. Все – от матроса до командира – на время походов облачаются в рабочее платье, робу, имея форму с золотыми погонами в каютах-клетушках: а вдруг загонят в друю базу.

      Путь от причала до дома занял около двадцати минут. Я не ошибся, меня ждали. Дверь открыла тёща, поцеловала и сообщила, что жена и дочь, уже спят:

      — Ждали-ждали, но не выдержали – заснули. Сказали, чтобы я их разбудила. «Титан» натоплен, ужин готов. Хотели поужинать вместе. Минут десять назад звонил какой-то оперативный и просил, когда ты придёшь, чтобы позвонил ему….

       Всё это Анна Никитична говорила на ходу, пока я снимал сапоги и развешивал мокрую канадку. Мильком взглянув на кухню, заметил накрытый стол, на котором красовалась бутылка пятизвёздочного армянского коньяка, роскошь по тем временам. Но надо было звонить оперативному.

      — Старик, — сказал мне оперативный, — давай дуй на лодку Преображенского, она стоит у шестого пирса. Казак Голота (командир дивизии подводных лодок, капитан 1 ранга Голота Григорий Емедьянович – впоследствии контр-адмирал, трагично закончил свой путь) приказал тебе идти с ними на глубоководные испытания….

      — Да, ты что! У них же есть собственный минёр, Вася Батон!

      — Ну, этот вопрос не ко мне. Ты же знаешь, Голота всегда берёт тебя в море. А собственно, всё сам узнаешь на месте….

       Приказ есть приказ. Обвернушись к тёще, которая внимательно прислушивалась к разговору, с сожалением сказал ей:

        — Не получилось, мать, ни помывки, ни торжественного ужина. Откладывается до следующего раза. Опять в море.

           С этими словами, я начал надевать сапоги и ещё не высохшую канадку. Никитчна, как бы что-то предчувствуя, стала успокаивать меня:

       — Не переживай! Мы подождём. А их я не буду будить, скажу, что ты задержался. А это надолго?

      —  Не знаю, надо разобраться, Может, через час вернусь, у них есть свой минёр. Наверное, здесь какое-то недоразумение.

      Я побежал к шестому причалу. По неписанному закону, подводники всегда выходы «на работу» приурачивают к ночному времени. Среди нас даже бытовала такая шутка: «Кто работает по ночам? Женшины древней профессии, воры и, конечно, подводники!». Ночь была не из приятных. Добежав до пирса, я доложил на мостик, что прибыл по приказу комдива.

        — Тебя и ждём! – ответили с мостика. – Давай в носовую шваровную. Сейчас доложим комдиву и будим отходить!

      Я попытался выяснить обстановку, но меня никто не слушал. Все засуетились, а старпом, по кличке «гусь лапчатый», сказал, что потом всё объяснит. Пришлось покориться судьбе и забыть про праздничный ужин, про горячий «титан», про беседу с тёщей и прочие радости, о которых моряку по большей части только приходится мечтать. Быстро включился в ритм жизни лодки Преображенского, мне и раньше приходилось с ними выходить в море. Торпедисты знали меня и вполне доверяли. Подъехавший на машине Голота поинтересовался наличием минёра, пролез на мостик и приказал отходить. Приготовив надстройки подводной лодки к походу и погружению, швартовные команды потянулись вниз. Путь в чрево субмарины этого проекта лежал через надстройку мостика и два длинных вертикальных трапа вниз – недаром эти лодки на флоте называли «сараями» из-за рубки огромных размеров. Когда я пробирался вниз, меня задержал комдив и, как бы извмняясь, сказал:

      — Не обижайся капитан-лейтенант. Всё знаю, Придём с моря, дам тебе отдохнуть. А сегодня надо вводить эту лодку в строй.

      Меня тронуло такое внимание, и от переполнивших меня чувств, направился в первый отсек.

       Самые неприятные для подводников выходы – на испытания после всяких ремонтов в заводах и, в частности, на глубоководные испытания. «Глубоководка» — так называют ежегодные погружения лодки на предельную рабочую глубину в целях испытания корпуса и забортных механизмов. На них избегали ходить и представители заводов. Поэтому и неудивительно, что Вася Батон, капитан 3 ранга, минёр этой лодки, опытнее меня, вдруг «серьёзно» заболел. На таких выходах происходят всякие «случайности», о которых тогда не принято было распространяться. Не обошлось без «рядового случая» и на сей раз.

       Придя к утру в полигон глубоководных испытаний, комдив принял решение начать испытания без надводного обеспечения, нужно было спешить. К слову, на флоте, как и у автомобилистов, многие «ЧП» происходят именно из-за спешки – почему-то всё должно делаться срочно.

      Ритуал глубоководных испытаний сложен: через каждые 10 метров глубины лодка задерживается, всё тщательно осматривается и прослушивается, и только после докладов из всех отсеков – «Отсек осмотрен, замечаний нет!» — она преодолевает следующие 10 метров. И так до глубины 270 метров….

       Но в тот раз на глубине между 230 и 240 метров, когда, имея дифферент на нос, субмарина медленно шла в глубину, в первом отсеке раздалось шипение, хлопок и весь отсек сразу заволокло плотным туманом. Я, стоя у переговорного устройства «Нерпа», только успел доложить в центральный пост: «Пробоина в первом отсеке!» — и бросился искать вместе с матросами эту самую пробоину. Сделать это было сложно. Струя била откуда-то из-за трубопроводов, переплетений которых в подводной лодке не счесть, и была такой силы, что сбивала с ног. Глубина была уже около 260 метров, а это составляло давление свыше 25 атмосфер. Для подпора был дан воздух высокого давления в отсек, да и в центральном посту не дремали. Вскоре, продутая аварийно, лодка, как пробка из шампанского, выскочила из объятий глубины и закачалась на поверхности моря. Описывать весь сложный процесс борьбы за живучесть – весьма неприятное занятие. Надо отдать должное – панике тогда никто не поддался. После всплытия выяснилось, что «пробоиной» стала прокладка, вырванная из фланца трубопровода, связанного с забортной водой. Но, несмотря на такую, казалось, незначительную пробоину, воды в отсек набралось изрядно, и она полностью затопила электронасос в трюме, за который очень переживал механик.

         Меня вызвали на мостик, и комдив начал распрашивать меня обо всём подробно. Когда я хорошо отозвался о моральном духе личного состава, то флагманский механик Женя Кобцев не выдержал и встрял в разговор: «Товарищ комдив, надо разобраться – по «НБЖ» (Наставление по борьбе за живучесть) они действовали или нет?!». На что последовала резкая отповедь Голоты: «Да пошёл ты! Главное – всплыли! Идём в базу, там будем разбираться!».

        Лодка направилась в базу. Все переживали это событие, но было приказано до выяснения окончательного вердикта не распространяться со своими версиями.

        К обеду я попал домой. Жена с дочкой гуляли, и меня опять встретила тёща. По моему усталому виду она поняла: что-то на этом выходе в море было не так. Но, умудрённая жизнью, не стала пристовать с распросами, а направила меня в ванную, а сама стала хлопатать на кухне.

       После первой рюмки коньяку я лёг в кровать и провалился в забытьё, где продолжал бороться за живучесть отсека….Проснулся от тихого разговора Анны Никитичны с моей женой. Она настойчиво убеждала дочь ласковее относиться ко мне и ценить нелёгкую службу подводников. Из их разговора я с удивлением узнал, что пока я был в море, мать молилась за меня, чувствуя сердцем, что неспроста меня назначили на этот выход. А я-то считал её неверующей. Тогда, наверное, я и понял, что молитвы близких спасают не только подводников, но и других от всяких напостей….

        Я потом пережил ещё не одно глубоководное погружение, остался на поверхности жизни, но то запомнил на всю жизнь, и уверен, что молитва матери тогда сыграла не последнюю роль….

        Служба продолжалась. И вот я на атомоходе. Тревоги и неожиданные выходы в море продолжаются….

         Через полгода после вышеописанной  боевой тревоги наша атомная ракетная подводная лодка ушла на боевую службу в Средиземное море. О том, что мы идём в Средиземное море, узнали только выйдя в море, погрузившись и начав поход, когда вскрыли пакеты. Штурман заготовил карты на весь мировой океан. Этот район ещё не был освоен нашими атомоходами. Мы были первыми и как первым нам пришлось решать многие вопросы впервые.

         Но главное, в июне 1967 г. мы оказались в центре мировых событий – началась арабо-израильская война. На  никакие уступки Израиль не идёт. И опять мир стоит на пороге  войны горячей, а мы горанты мира. Сегодня об этом мало кто помнит, человечеству свйственно забывать уроки истории, а нам это стоило здоровья и нервов. Как пишут американские авторы: «Как только началась арабо-израильская война, командиру «К-131» было приказано в течение 15 часов подготовить лодку к нанесению ракетно-ядерного удара по Тель – Авиву.

         Командир был ошеломлён. Он вовсе  не хотел стрелять по Тель-Авиву, но знал, что не может не выполнить приказ…».

         Одно дело писать, видя бой со стороны, другое – пережить его. Но, слава Богу, обошлось и в тот раз. Только одним своим присутствием атомоход сумел погасить накал страстей. Мы выполнили свой долг, но не были отмечены наградами. Обиды не держим – это наша работа.

         По возвращении в базу после 92 суток похода началась повседневная, изматывающая рутинная работа, где мы были уже не главные. Во всём бал правил береговой чиновник, прикрывающийся морем, словно одеялом….

         Через полмесяца после возвращения я встретил в посёлке  Заозёрный своего сокурсника Льва Каморкина. Он гулял со своей малой дочкой, а я со своей. Пока дети знакомились, мы разговорились. Он сказал мне, что их подлодку направляют на боевую службу в Средиземное море, а у него нет желания идти в эту автономку. Я ответил ему, что знаю об этом, так как их командир Степанов приходил к нам за нашим опытом похода в СРМ, так моряки называют этот морской театр. Лев сетовал на то, что у него из-за этого похода срывается учёба на офицерских классах по минно-торпедной специальности. Он категорически был против командирской карьеры.

         Он  любил минно-торпедное оружие, но не любил его применение, от него гибло сразу много людей. Мы вспомнили с ним одну горькую истину, которую высказал когда-то в шутку один из уважаемых наших преподавателей. Мы называли его «папа Лонцих».  Приставку «папа» он получил, наверное, за чисто домашний, неофицерский  и нестроевой вид. «Напьясно («папа» картавил) мы готовим из вас убийц массового масштаба».   Это по поводу «отключившегося» на занятиях минного факультета курсанта. Мало кто задумался над этой шуткой всерьёз…. Как и не думали мы тогда с Каморкиным, что это была наша последняя встреча. Остались только воспоминания о нём.

         Мы дружески расстались, полные  оптимизма и надежд на будущее.

         Лев Фёдорович служил на знаменитом  нашем первенце – атомоходе «К-3», который уже и на полюсе побывал, а теперь, летом 1967 года, направлялся в субтропические воды.

         После похода на полюс в июле 1962 г. атомоход попал в полосу фавора – о нём писали в газетах, одна за другой на борт следовали разные делегации, а члены экипажа стали обязательными представителями многочисленных конференций и съездов. До боевой ли подготовки? Измученные командиры тихо спивались и без огласки снимались с должности. В таком «темпе» прошло пять лет, а тут понадобилось заткнуть дыру в плане боевой службы, и вспомнили о «К – 3».

         Срочно назначили нового командира капитана 2 ранга Степанова, доукомплектовали экипаж офицерами и сверхсрочниками с других подводных лодок, и вытолкнули на боевую службу. Каморкин был самым  опытным своим офицером. Экипажу  пришлось срабатываться в процессе похода. Несмотря на все недостатки в подготовке к автономке, экипаж и лодка справились с поставленными задачами.

Они возвращались домой, когда последовал приказ из Москвы – задержаться на Фареро – Шетландском противолодочном рубеже и провести его доразведку. И это тогда, когда экипаж на  пике усталости! Не из-за таких ли необдуманных вводных с дополнительными задачами уже при возвращении в базу погибли АПЛ «Скорпион» (США) в мае 1968 г. и «К – 8» (СССР) в апреле 1970 г.?

Фотографии взяты из базы данных Яндекс

(продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *