Воскресный читальный зал. Мугуев Х-М. К берегам Тигра (главы из романа). Продолжение.

kartam47.livejournal.com

— Видите этот зигзаг? Это караванная тропа, веду­щая в ущелье Алдун. Отсюда тянутся еще две дороги. На этой карте их нет, но я провожу их карандашом для вашей ориентировки. Правая — вот эта — ведет в Хумезен и проходит по богатой долине Али-Аллах. Здесь вы найдете и скот, и фураж, и воду, но населяют ее воин­ственные кельхоры*, а западнее — дикие и враждебные нам луры пуштеку**. По этому пути вы смогли бы дойти при  благоприятных  обстоятельствах — повторяю:   при благоприятных —  суток за  пятнадцать-шестнадцать. Это, конечно, в том случае, если у вас не будут падать кони, не заболеют люди и на вас не нападут враги. Вто­рой путь, более трудный по условиям перехода, сулит вам меньше опасностей  от неприятеля.  Правда, ваш маршрут удлинится на несколько дней и почти навер­няка из состава сотни к концу останется лишь полови­на, но зато вы дойдете до англичан и выполните зада­ние. При первом же варианте я больше чем уверен, что уже  на полпути   вы будете уничтожены  турецкими регулярными войсками и бродячими отрядами против­ника.

Карандаш генерала Эрна скользит по карте, отмечая важные для нас ориентиры.

— Вот тут, — продолжает он, — заканчивается срав­нительно мирная полоса. Далее идут области, не уточненные на карте. Что здесь за население и как оно отнесется к вам — трудно сказать. Но думаю, что главные затруднения начнутся не здесь… Карандаш бежит дальше.

— Здесь,  здесь   и вот тут — населенные области. В этих районах живет смешанное население, тут вы встретите и курдов, и арабов, и даже евреев. Кстати, мой совет: обходите подальше все селения и кочевья, идите балками и ущельями и продвигайтесь главным образом только по ночам. Пройдя эту зону, вы уже вступаете в пределы Месопотамии, на настоящую араб­скую территорию, и вот тут-то, по моим расчетам, вас и ожидают  главные  опасности:   безводье, «бескормица, падеж коней, малярия и воинственно настроенное в пользу турок население. На протяжении сотен верст перед вами ляжет обширная песчаная пустыня с ред­кими путями и оазисами, прочно занятыми турецкими войсками.

Вам надо будет обходить эти гарнизоны, ибо они уничтожат вас в первом же бою. Помните и не за­бывайте, что вы будете находиться в тылу стотысячной турецкой армии и что задача ваша — встретиться с ан­гличанами, а не партизанить в тылу противника. Что еще? Кажется, все.

* — Племя в Персии.

** -Племена луров делятся на две ветви: луров пешку и луров пуштеку.

Ах, да… вы, конечно, получите от меня деньги в золоте, тысяч до сорока. Не жалейте их. Привлекайте симпатии населения своей щедростью, а главное — не скупитесь на подкупы курдских ханов и старшин.

Мы молчим. Генерал волнуется и барабанит белыми, холеными пальцами по столу.

— Должен, господа, откровенно высказать вам свое мнение о походе. Я считаю, что это ненужная и бесцель­ная жертва. Но что поделаешь? Дипломатические со­ображения… Английское командование категорически настаивает на этом рейде.

— Ваше превосходительство, если бы вы и не ска­зали нам откровенно всего этого, все равно я был бы точно такого же мнения об экспедиции, в которую нас посылают. Я отлично знаю ее трудности и предвижу еще большие опасности,   чем рассказали вы, и все же… — Гамалий  выпрямляется и твердо чеканит: — и все же мы совершим этот переход и благополучно вер­немся обратно.

Генерал пожимает ему руку.

— Итак, каким же путем: через Курдистан или в обход на Гилян*? Первый — опасен и вряд ли выполним, второй — легче, но утомительнее.

Минутное молчание, затем Гамалий твердо отчека­нивает:

— Мы пойдем по первому пути, через Курдистан. Начальник штаба ошеломлен. Он недоверчиво смот­рит на есаула.

— Но ведь там вы непременно натолкнетесь на про­тивника, и он уничтожит вас.

— Ваше превосходительство, були б тильки кони; поки казак мае коня, ему сам бис не страшный, а як що у казака нема коняки, пропала його козацька голова.

Мы оба смеемся. Генерал удивленно разводит рука­ми и соглашается.

Затем он показывает нам груду лежащих на полу небольших холщовых мешочков, крепко, крест-накрест, перевязанных упругой бечевой. На каждом из них бе­леет квадратный картон, по которому алым пятном рас­ползается казенная сургучная печать.

— В каждом по две тысячи золотых рублей, — гово­рит генерал, — вот эти пяти-, а эти десятирублевого до­стоинства. Всего двадцать пять мешков на общую сумму в пятьдесят тысяч рублей. Помимо этого, вот эти, — он показывает глазами на отдельно лежащие пузатые ме­шочки, — серебро, персидские туманы, это вам на до­рогу. Денег не жалейте, в вашем путешествии они эф­фективнее пулеметов.

Гамалий пересчитывает мешки, я проверяю печати. Генерал обиженно бурчит:

— Все в порядке, мешки лежали под моим надзором. Соблаговолите, есаул, выдать мне расписку в получении содержания на расходы экспедиции и завтра с утра с богом в путь.

Гамалий, вырвав из полевой книжки листок, пишет расписку. Я укладываю мешочки в специально предна­значенный для них металлический ящик. Генерал зве­нит. В комнату входит адъютант, тот самый, который встретил нас вчера у подъезда штаба.

— Узнайте, пожалуйста, может ли принять нас по делу экспедиции майор Роберте.

— Так точно, ваше превосходительство, господин майор ждет вас.

Генерал щелкает замком, накладывает на ящик большую сургучную печать и передает ключ Гамалию.

— А теперь идемте к майору.

Выходим. Генерал запирает дверь, хотя перед ней стоят двое часовых с обнаженными шашками, и ведет нас по широкому, ярко освещенному коридору.

Белая, отлично отлакированная дверь. На ней круп­ная, с золотым обрезом, визитная карточка с надписью: «Майор Джозеф Роберте — представитель Британской армии при Русской ставке». То же напечатано и по-анг­лийски. Генерал негромко стучит, в ответ слышатся шаги.

Дверь раскрывается, и на пороге стоит сам майор. Он делает любезное лицо, рука его широким жестом приглашает нас. Комната, за ней другая и, вероятно, третья. Все ослепительно чисто, на полу пушистый ко­вер. На стенах — до десятка карт; здесь и наш, и кав­казский, и месопотамский фронты. Полстены занимает огромная карта Франции. По ней яркими цветными флажками обозначена линия западного фронта. Алые и синие значки союзников тянутся от Альп до Антвер­пена. Их повсюду дублируют желтые флажки. Это немцы. В углу на оттоманке — огромный флегматичный дог, едва шевельнувший ушами при нашем появлении.

На столах — стопки бумаг, циркули, линейки, две пишу­щие машинки. На всем лежит печать сухой аккуратно­сти. Это рабочая комната майора.

* — Здесь упоминается о Гиляне, граничащем  с Месопотамией, а не провинции Гилян на севере Ирана.

Вторая, полускрытая шторами, — по всей вероятности, его спальня. Оттуда слегка пахнет тонкими духами.

Нам виден уголок сте­ны, обитой дорогим ширазским шелком.

Садимся. Майор предлагает чай, но мы отказываем­ся. Не поворачивая головы, он бросает в пространство:

— Фредди!

Из боковой двери показывается белозубый солдат, его слуга. Роберте говорит ему что-то по-английски, тот так же невнятно бормочет в ответ, и через минуту перед нами стоят две бутылки виски, сифон с содовой водой и крепкие, ароматные сигареты. Фредди подает к виски какие-то неведомые мне печенья и так же бесшумно исчезает. Майор объясняется с нами по-русски. Говорит он неправильно, комкая и глотая окончания слов. Вначале я с трудом понимаю его. Он водит длинной указкой по карте месопотамского фронта и знакомит нас с расположением английских частей.

— Здесь есть полк конница гвардейских улан, тут — три батальон нью-зеланд пехот. Тут один бригад австра­лийский пехот. Здесь восемь батальон канадски волон­тер. Здесь еще один дивизи английских пехот генерала Томсон, а здесь конница полковника Сайке. Потом на­зад, сюда, где есть Кут-эль-Амара и Бассора, находит­ся главный сил генерала Моуд. Вы будете встречаться с конница полковник Сайкс вот около этот мест или с конница гвардейулан около Мензари. Наши кавалерии будет искал вас через четырнадцать дней. Я думаю, что вы уже через два недели будете их увидать. Теперь, какой войска имеет здесь неприятель? Тут курдский конница Гамидиэ, пять табор, тысяча четыре-пять. Тут черкесы, кавалерии тысяча человек.   Здесь курдски, арабски и лурски племя, тысяча восемь-десять конница. И здесь — регуларни войск генерал Джемал-паша. Два дивизи галлиполийски солдат. Очень крепки и хороши дивизи. Здесь корпус генерал Исхан-паша, и здесь три табор пехота и один бригада сувари. Всего сорок семь— пятьдесят тысяча людей. Теперь вы узнали полны ди­слокация месопотамский фронт.

Гамалий  с быстротой  стенографистки записывает слова майора. Его карандаш летает по бумаге, делая нужные отметки.

Я тем временем думаю: «Если там столько британ­ских войск, зачем понадобилось посылать туда еще нашу сотню? Какое значение может иметь ее «соединение» с английской армией и как сумеет прорваться она через такие густые завесы неприятеля?»

— Когда вы соединяйтесь с английский войска,— продолжает майор, — вы будете передать им этот па­кет, очень важны и экстреним. По радиотелеграф они знают о вашем экспедейшен, и они очень рады встре­чать вас. Если экспедиций не удается, — он многозначи­тельно глядит а нас, подчеркивая слова, — тогда необходимо уничтожают эти пакет. Вы понимайте, гос­пода?

Мы утвердительно киваем.

— Но я твердо знаю, что все будет очень хорошо и приятно, русский казак есть храбри люди, — улыбается он, и его квадратный подбородок раздваивается, вы­давливая мертвую улыбку.

«Что же, не вы к нам, а мы к вам?» — приходит мне на ум, и я неприязненно гляжу на этого чужого чело­века, так просто и спокойно посылающего меня, моих друзей и сотню неведомых ему_ русских казаков на поч­ти верную смерть.                                                                                                                                                                                          

Майор поднимает стакан и чокается с нами.

— За храбрый казаки и удачный поход! Пьем.

— А вы знаете, сэр Джозеф, — говорит молчавший до сих пор генерал, — есаул Гамалий предпочитает идти не на Гилян, а через Курдистан.

Майор на мгновение погружается в раздумье, види­мо, прикидывая мысленно на карте наш будущий путь, а затем коротко, по-лошадиному обнажая зубы, смеется.

— У нас в Англии, есть хороший поговорки, каждый герой сам ищет себе способа отличиться. Я думаю, гос­подин офицер прав, этот дорога вернее. Сейчас вы буде­те взять у меня письма к курдским и арабским началь­ник и денег… золото на ваш путь. Это хороши помощник в такой экспедейшен.

— Я уже получил деньги,—перебивает его Гамалий.

— Да? Какой деньги? — поднимает брови майор.

— Пятьдесят   тысяч   рублей   золотом, — поясняет есаул, с недоумением глядя на молчавшего Эрна.

— Да, это хороший сумма, — одобряет Роберте, — но вы будете эти деньги возвращайтесь господин гене­рал, — он любезно кивает в сторону Эрна, — а будете брать другой деньги. У меня, английский золото.

— Это зачем? — снова перебивает его Гамалий.

— Здесь, на Восток, наши деньги знают очень дав­но— гинеи, северный другой золото  здесь неизвестно, и нет цена. Тут наш сфер влияния, и чужой деньги пу­скать нельзя. Вы возвращайте этот пятьдесят тысяч рубль обратно и берет от меня десять тысяч фунт стер­линг. Новый золотой монет. Это сто тысяч ваши деньги.

Словно желая продемонстрировать нам неотразимую власть английского золота, майор небрежно извлекает из кармана брюк пригоршню новеньких, ослепительно блестящих золотых гиней и, показывая на вычеканен­ное на них изображение Георгия Победоносца на коне, поражающего дракона, говорит:

— За вас будет идти в атак кавалерия святой Георг.

Подобие улыбки на лице Робертса должно внушить нам, что англичане способны оценить юмор даже тогда, когда он приходится им далеко не по вкусу. Действи­тельно, среди союзников уже ходит нелестная для боевых качеств английской армии острота о том, что Британия воюет главным образом с помощью «золотой кавалерии».

— Господин майор, — поднимаясь со своего места, говорит Гамалий, и в его голосе слышится гордая и вместе с тем неприязненная нота, — я русский офицер, служу своему государю и приказания получаю только от своего начальства.

— Хо-хо-хо! Правильный слова! — смеется Роберте, но глаза его остаются жестокими и холодными. — Од­нако вы напрасно горячитесь, этот действий уже согла­сован с генерал Баратов, и я только говору его приказ. Не правда ли? — обращается он к Эрну.

Генерал смущается и поспешно подтверждает:

— Ах, да! Действительно. Я забыл вам сказать, что таково приказание корпусного.

Роберте бесцеремонно встает, показывая, что беседа кончена, и, как ни в чем не бывало, добродушно про­тягивает нам руки.

— Вы уходите утром. Золото вам пришлют через час. Мы молча ретируемся вслед за генералом. В своем кабинете Эрн тяжело вздыхает и молча покачивает головой.

— Что же это значит, ваше превосходительство? — уже не скрывая своего возмущения, говорит Гамалий.— Не щадя своей жизни, русские казаки и офицеры идут в исключительно трудный и опасный рейд, но на пути они должны пользоваться, расплачиваться с встречными племенами лишь английским золотом. Ведь это же про­паганда британского могущества…

— …и нашей слабости, — тихо и торопливо догова­ривает Эрн. — Но что я могу поделать? Такова воля ставки и приказ корпусного. Там, наверху, готовы стоять навытяжку перед англичанами, — и он бессильно пожимает плечами.. — Все, что в моей власти, — это оставить при вас предоставленные, мною пятьдесят тысяч, а дальше вы уже действуйте по своему разумению и на свой страх и риск.

Мне   становится   неловко   при виде осунувшейся, сразу ставшей маленькой фигуры генерала. Выходим во двор.

— Вот тебе, бабушка  и «Юрьев день! — медленно говорит Гамалий.

Садимся на коней и до самой сотни едем молча.

Возвращаемся к себе около полуночи. В нашей па­латке уже сидят белозубый Фредди и штабс-капитан Корсун — прикомандированный к Робертсу для поруче­ний русский офицер. Фредди молча указывает на опе­чатанный сургучной печатью цинковый ящик, а Корсун тихо поясняет:

— Десять тысяч фунтов стерлингов. Господин майор просил подтвердить получение денег. Отчета в расходо­вании и сдачи остатка не требуется.

Гамалий молча отворачивается, а я, написав рас­писку, вручаю ее Корсуну. Он и Фредди уходят.

Зуев безмятежно спит, но Химич уже успел протрез­виться и вместе с вахмистром обошел всю сотню, осмот­рел коней и седловку, обследовал хозяйственную часть, проверил пулеметы и предупредил казаков о раннем выступлении в поход.

— Обед будет готов  к трем часам, — докладывает он. — К четырем накормим людей — и в путь.

Вахмистр в свою очередь сообщает Гамалию, что консервы розданы по рукам, не считая неприкосновен­ного запаса.

— А патроны?

— По двести пятьдесят штук у каждого, окромя тех, что на двуколках.  Кузнецы справили свой струмент. Фуражу тоже полны саквы. Вы уж не беспокойтесь, вашскобродие, — успокаивает он, — все как надо, в по­рядке… А что, — пригнувшись ко мне, шепчет он, — к английцам, говорят, идем?

Я гляжу на него полными изумления глазами. Он конфузится и говорит:

— Так промеж себя казаки толкуют. Опять же этот Востриков: «Я, говорит, знаю, к английцам через весь фронт пойдем».                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                      

Он умолкает, но я чувствую, что он дожидается от­вета. Гамалий смеется.

— Ну, чего там скрывать. Уж если Востриков так сказал, надо открываться. К английцам, Лукьян, к ним.

— Да ведь дюже далеко, вашскобродие.

— Ничего, абы кони донесли.

— Донести-то донесут, да как вынесут? — качает головою вахмистр.

— Не лякай, вынесут. А ты що, уже отломил?

— Никак нет, вашскобродие, я-то не отломлю — не­бось, не первый раз по тылам гуляем.

— Ну, то-то! Что еще?

— Да, кажись, все’

— Добре! Ступай спать. Нам с тобой с утра ще работы наберется.

— Спокойной ночи, ваше высокоблагородие.

— Спокойной ночи, Лукьян. Гамалий поворачивается ко мне:

— Вот сукин сын Востриков. И черт его знает, как он все пронюхает.

— Да он, вашскобродь, шныряет везде, как кобель. Чуточки услышит, как кто сбрехнет, а он все на ус мотает. Другому и в голову не придет послухать, что это там люди гуторят, а у Вострикова душа не на месте. Все он хочет знать, — говорит Пузанков, раскладываю­щий мне походную кровать.

— А что, Пузанков, я думаю оставить тебя здесь. Куда тебе с вьюками за нами таскаться, еще убьют тебя где-нибудь. Хочешь остаться здесь, при обозе? — подтруниваю я над своим вестовым.

Он сопит, потом поднимает на меня обиженные гла­за и коротко говорит:

— Не желаю!

— Почему?

— Да так, не хочу! Куды сотня, туды и я.

— Да дурень, а вдруг не дойдем да все погибнем.

— Ну-к что ж! У меня в сотне брат, шуряк да двое дядей. Куда они, туда и я. Не желаю при обозе!

— Ну, ладно, смотри, потом не пеняй.

Он удовлетворенно смеется и хвастливо говорит:

— Чего пенять-то? Не на кого жалиться. Я, ваш-бродь, даром что денщик, а человек я рисковый.

— Тебе бы в строй, — смеется Химич.

— А что, может, я сам за храбрость до прапорщика дойду, — отрезает Пузанков.

Мы смеемся. Химич, недовольный таким сравнением, говорит:

— Ну, это мы поглядим, когда в бой попадем. Не­бось, тогда спрячешься, коням хвосты пойдешь подкру­чивать.

— Ну, там посмотрим, — решает Гамалий. — А те­перь айда спать.

Пузанков уходит. Химич тушит свет, и через минуту он и Гамалий мерно храпят. Я хочу вызвать в памяти образы близких мне, родных людей, но сознание, поми­мо моей воли, покидает меня, и я погружаюсь в глубо­кий, без сновидений сон.

Еще совсем темно. Звезды лишь слегка поблекли на небосводе. До рассвета еще часа полтора, но сотня уже проснулась. Казаки возятся у коновязей, мелькают фи­гуры, слышатся вздохи и отчаянные зевки.

— Куцура, не бачив мого коня? — спрашивает кто-то из темноты. ,

— Ни. А що?

— Та нима його нигде, провалився скризь зимлю. По парку движутся тени. Это казаки бродят в по­исках, разбредшихся за ночь коней.

— А ты йому ноги спутляв? — интересуется Куцура.

— Ни, забув. Та ций сатани що путляй, що не пут­ляй, все одно сбижыть,

И крутая брань завершает этот разговор на ходу. Пузанков увязывает тюки.  Горохов разбирает па­латку.

Гамалий зевает во весь рот.

— Теперь бы еще соснуть, — вслух мечтает он.

Химич бубнит у коновязи, подгоняя мешкающих ка­заков. Кухня разевает огненную пасть, и из открытого куба поднимаются клубы белого пара.

— Супу давать? — спрашивает Пузанков.

— Давай,  да   побольше, — сквозь   зевки   кидает Гамалий.

Спустя несколько минут мы вместе со всеми едим горячее варево с плавающим в нем мелко накрошенным мясом. За ним следует каша — крутая, густо посолен­ная пшенная каша, поджаренная на свином сале. Она хрустит на зубах. Есть не хочется. Но мало ли чего не хочется! Перед выступлением полагается хорошенько наполнить желудки, и мы поедаем наш «обед», подан­ный в три часа ночи.

«Эх, — накормить бы пару раз вот так, среди ночи, обедом из котла всех этих окопавшися при штабе бес­численных трутней в генштабистских мундирах и свер­кающих аксельбантах!» — со злостью думаю я,

Палатки уже скатаны, тюки навьючены, кони засед­ланы, люди накормлены. Пузатый кашевар разливает по котелкам кипяток. Казаки, неторопливо пьют чай. Гамалий смотрит на восток. Горы посветлели, звезды тают одна за другой и гаснут на сером небе. Красноватое-зарево медленно поднимается за Асад-Абадским пере­валом. Четкие контуры деревьев прорезают серую мглу. Шеверин просыпается. Лают бродячие собаки. Скрипит проезжая телега, и пофыркивают кони.

— Пора! — говорит Гамалий  и коротко,  негромко командует. — Сотня, готовс-с-сь!

Люди приходят в движение. Засовываются за голе­нища ложки, прячутся в сумы недоеденные куски хлеба и сахара.

— По коня-ам! — снова  прорезает  тишину   голос командира.

Мы идем по своим местам. Сотня, ведя коней в по­воду, тянется к оголенной площадке. Обоз — вернее кухня, пулеметы и вьючные кони — проходит вперед и скрывается за деревьями. Сотня выстраивается. Звенят шашки, фыркают кони, и тускло поблескивают винтовки. — Сотня, сади-ись!

Движение, небольшая возня — и мы на конях. Ша-а-гом ма-а-арш! — нараспев  тянет Гамалий. Снова плывут улицы, снова мелькают дома, глиня­ные стены, лужи, базары, и опять мы качаемся в седлах. Горы уже не в силах заслонить солнце. Оно подни­мается над ними и, молодое, могучее, смеется над уси­лиями убегающей ночи. Яркие брызги рассыпались по долине. Они скачут, сверкая и отсвечиваясь на зубцах мрачных утесов Асад-Абада, играют в зеленой листве и, скользят по стали наших винтовок и кинжалов.

День наступил. Мы выходим на Керманшахское шоссе и, поднимая пыль. Тянемся ровной лентой вперед, к крутым отрогам чернеющего вдали Асад-Абада. Асад-Абад — это грозный, горный хребет, на вершину которого; змеясь, кружась и петляя, поднимается наше шоссе. По сторонам на утесах лежит снег. Вершина хребта — на высоте трех с половиной верст, и там, за облаками, лучи солнца бессильны растопить эти белые глыбы. В голубой дымке прячутся ущелья. Дорога все время поднимается в гору. Холмы и сады Хамадана остаются далеко позади. Какие-то птицы с звонким чириканьем носятся над нами.

— Стрижи? — спрашивает меня Гамалий.

Его лицо бодро. Он весел и доволен. Или, может быть, это только так, перед казаками. Но они не обра­щают на нас внимания, они заняты своими обычными разговорами. Сбоку, в ложбине, прячется маленькое се­ление. Оно окружено садами и выглядит таким уютным. Мы проходим мимо. На повороте дороги я замечаю, как двое казаков отрываются от хвоста колонны и скачут к деревушке. Я останавливаю коня и посылаю за ними вестового. Через несколько минут все трое подъезжают ко мне.

— Куда вы?

— Воды попить, вашбродь, — говорит один из них, кузнец Карпенко, вор и забияка, неоднократно произ­веденный за храбрость в урядники и столько же раз за пьянство и грабежи разжалованный вновь в рядовые.

— Попьешь   на   пункте, — обрываю   я. — Марш к сотне!

Он усмехается и беззлобно говорит:

— Уж вы, вашбродь, завсегда мне не верите. Ей же богу, воды попить захотели, а не что-нибудь там…

— Ну, ладно, ладно, — говорю я, и мы на рысях догоняем ушедшую вперед сотню.

— Следи за ними! — наказываю я вахмистру. — Не упускай никого из виду.

— Да разве  за ними,  за дьяволами, уследишь! — с отчаянием восклицает Никитин. — Им бы, жеребцам, плетей надавать, тогда послухали бы. Разве они, окаян­ные, хорошие слова понимают!

Карпенко и Скиба переглядываются, в их глазах Дрожит затаенный смех. Я обскакиваю сотню и наго­няю Гамалия.

— Что там? — спрашивает он,

Пустяки, отстали двое, я их подогнал. Дорога становится все круне, ее белая лента вьется зигзагами по зеленым выпуклым склонам горы и снова прячется в ущелье. Воздух свеж и густ, как паркое мо­локо. Время бежит…

С каждым поворотом Хамадан все далее уплывает из глаз. Позади остается обширная равнина с живописно разбросанными по ней деревнями, белыми пятнышками озер, причудливыми изворотами рек. Зеленеют квадра­тики пашен. Там и сям темнеют сады. Людей внизу не видно; глаз не может различить их — так далеко, под самые небеса, уходим мы. Мимо проплывают хлопья зацепившегося за скалы утреннего тумана. Шоссе в приличном состоянии, видно, что его чинили совсем недавно. Мосты крепки и еще не расшатаны артилле­рией и грузовиками. Иногда попадаются по пути трупы павших коней и верблюдов. Падаль уже разодрана ша­калами, возле костей грызутся бездомные, одичавшие собаки, с глухим ворчанием, нехотя отходящие в сторо­ну при нашем приближении. Огромные орлы или, может быть, беркуты с оголенными змеевидными шеями парят над нами. Те, что сидят на ближайших утесах, косым, стерегущим взглядом следят за нашим шествием, не пу­гаясь нас и не трогаясь с места. Мы поднимаемся все выше. Часто сокращаем дорогу по тропкам напрямик. Тогда мы слезаем с коней и цепляемся за их хвосты и гривы. Кони храпят и осторожно карабкаются по кам­ням и утесам.

Несмотря на горную прохладу, мы обливаемся потом, а перевал через эту проклятую гору все еще далеко. Гамалий смотрит на часы. Идем уже пять с половиной часов.

— Голова колонны, сто-о-ой! — кричит он.

Передние ряды останавливаются. Казаки спешива­ются. Кто лежит, кто сидит, кто крутит цыгарку. Сзади подтягиваются отставшие.

— Полчаса роздыху, — говорит командир.

Сейчас же кое-где начинают куриться и дымить ма­ленькие костры. Кони тянутся в сторону от дороги, к траве. Я лежу на спине и смотрю на плывущие надо мною облака. В руках у меня плитка шоколада, кото­рую сунул мне Гамалий. Как ни странно, этот бравый боевой офицер — сладкоежка и обожает шоколад, кото­рый всегда у него в запасе. Однажды я, смеясь над ним, насчитал в его сумах около десяти фунтов шоколада самых разнообразных сортов. Зуев прикорнул и дремлет. Химич грызет белые сухари, которые ему при­слала из станицы жинка — простая казачка. Говорить лень. Хочется долго лежать и вот так, не отрываясь, глядеть в это ясное, голубое небо и не думать ни о чем, решительно ни о чем. Ни одна мысль о том, что нас ждет дальше, не приходит в голову.

Гамалий вырывает меня из моей ленивой истомы:

— По ко-оням, са-а-адись! И мы вновь идем вперед.

Наконец добираемся до перевала. Оглядываемся и не можем оторвать глаз. Какая красота! Отсюда, с высоты трех с половиной верст, открывается непередаваемо прекрасный, в полном смысле этого слова — сказочный вид на лежащие внизу равнины. Далеко вперед уходит широкая, ровная, изумрудная степь, прочерченная де­сятком рек и множеством дорог. Еле видимые селения, с минаретами и башнями, кажутся плывущими в тумане. Голубая даль сливается с чуть зримыми на горизонте .горами. Под нами с ревом и грохотом рушатся в бездну водопады. По склонам и скатам почленились убогие деревушки. А у самого подножия Асад-Абада стоит Маньян — врачебно-питательный пункт, где мы должны пообедать и сделать недолгий привал.

Начинается спуск в Керманшахскую долину. Дорога становится лучше. Идти под гору совсем легко. Казаки повеселели.

— Слава те, господи, прошли… Намаялись добре…— слышатся голоса.

Изредка из-под копыт срываются камни и катятся с шумом вниз. Шоссе делает последний поворот, и Асад-Абад остается позади. Его седые утесы хмурятся и по­глядывают на нас с высоты.

Подходим к Маньяку. Это — полувоенный, полу­штатский этап, организованный здесь «Союзом горо­дов». Его штат немногочислен: прапорщик-комендант, два врача, три пожилые, но кокетливые сестры и десят­ка полтора санитаров из «крестиков». Такие пункты разбросаны здесь через каждые двадцать-тридцать верст. Накануне, по телефону из Шеверина, мы заказа­ли горячую пищу на всю сотню, и теперь нас ждут. Нам навстречу выбегают солдаты. Они радушно машут ру­ками, как бы завидя званых гостей. Открываются деревянные ворота, немилосердно скрипя немазаными пе­тельными крюками. Мы останавливаемся, сотня спеши­вается. Коней заводят во двор, и люди тотчас же раз­бредаются по селу.

— А ну, кто хочь куренка тронет, — попробует пле­тей! — несется вслед зычный голос Никитина.

Но здесь мудрено найти даже куренка, ибо до нас прошло немало и казачьих и пограничных полков — и куренок стал редкостью.

На крылечке суетится комендант. Маленький, круг­ленький человечек, прапорщик запаса, призванный на войну из акцизного ведомства, он выглядит типично штатским. Но хозяин он, несомненно, хороший. На пунк­те всюду чистота и порядок, имеются большие запасы отличного фуража, мяса, солонины, сахара, овощей, ме­дикаментов— словом, всего, в чем нуждаются проходя­щие части.

Гамалий прежде всего идет посмотреть, чем будут кормить сотню. Война научила его, что любезные комен­данты этапов, готовые потчевать всякими изысканными блюдами офицерский состав, кормят солдат из рук вон плохо. Но его подозрения на этот раз не оправдались. Казаков угощают великолепной солониной с кашей, в которую не пожалели масла. Довольный, есаул присое­диняется к нам.

Комендант сам разливает чай, вливая в него по чет­верти стакана ароматного французского коньяку. Меж­ду делом он интересуется, не играем ли мы в «трынку», но партнеров себе не находит. Входят врачи, появляются сестры. Нам подают какой-то странный суп — зеленый, густой, с разварившимся горохом, вкусным мясом и длинными кислыми, напоминающими щавель, овощами.

— Пити! Местное блюдо. Я научился готовить его,— с гордостью объявляет бывший акцизный.

Мы одобряем его искусство. Гамалий сияет: ни один казак не отстал, кони, несмотря на трудный горный пе­реход, здоровы, нет ни одной набитой спины, настроение у людей бодрое. Словом, пока все идет как по маслу.

— Еще бы стаканчик чайкю,— благодушно говорит есаул, выпивший уже не менее пяти стаканов.

Сестры гостеприимно потчуют нас. Зуев и Химич ле­ниво любезничают с ними. Самой молодой из этих обольстительниц не менее сорока лет, самой пожилой — под пятьдесят, но тем. не менее здесь, на этом заброшенном пункте, они, как видно, пользуются не малым успехом. Помимо наших прапорщиков, около них увиваются дра­гунский корнет и пара застрявших на день проезжих земгусаров. Эти последние выглядят по-опереточному ярко на фоне боевого, прошедшего окопные и походные мытарства офицерства. Невольно мне вспоминается со­чиненная недавно где-то на фронте песенка об этой спе­цифической фауне войны:

С биноклем, шашкой, револьвером,

Алла-верды, алла-верды,

Казался каждый офицером,

Алла-верды, Алла-зерды,

Расшили золотом погоны,

Алла-верды, алла-верды,

Пусть трусы носят цвет зеленый,

Алла-верды,’алла-верды…

Сестры довольны. Нам же от долгой тряски, сытного обеда и коньяка хочется спать. Словно угадывая мою мысль, Гамалий говорит:

— А не соснуть ли нам часок?

— Когда же тронемся дальше? — спрашиваю я.

— Вечером, часов в — пять.

— Добре!

Мы идем в маленькую прохладную комнату и зава­ливаемся спать на железных койках, покрытых соломен­ными солдатскими тюфяками.

Снова в пути. Отдохнувшие кони идут крупным, бодрым’ шагом. Иногда сзади » слышатся голоса: «Повод вправо!» Это нас обгоняют маленькие форды и тяжелые мерседесы. Тучи пыли, как завесы, вздымаются за ними. Часто навстречу попадаются двуколки, арбы, грузовики. Бредут пешеходы. Робкие персы спешат свернуть с дороги. Их способ передвижения прост и оригинален: три-четыре человека бегут за ишаком, сменяя по очереди трясущегося на нем всадника. Седло заменяет кусок вой­лока, а плеть — острое шило, которым седок время от времени покалывает круп упрямого животного.

— Давай наперегонки! Ты — на ишаке, а я — пешком! — кричит Востриков непонимающему и робко улы­бающемуся персу.

Казаки смеются. Однообразие пути утомляет их, и они рады всякому случаю, отвлекающему их от моно­тонного, скучного покачивания в седле. Так проходит час, два… четыре.

На пути вырастает еще один пункт — такой же, как и в Маньяне, только с тою лишь разницей, что комен­дантом здесь молодой безусый прапорщик-инвалид, а вместо сестер — угреватый фельдшер. Пьем чай, звоним на Аб-Герм. Это следующий пункт, где предстоит но­чевка. Просим приготовить обед и закупить фураж для лошадей. Прощаемся — и снова в седле.

Вечер незаметно сходит с темных вершин Асад-Абада и быстро нагоняет нас. Равнина погружается в мол­чание. За горизонтом погасает солнце и озаряет нас своими багровыми прощальными лучами.

В сгущающемся мраке показываются огоньки. Это Аб-Герм. Подходим, спешиваемся, располагаемся на ночь у дороги, на мягкой и густой траве. Казаки расседлы­вают и развьючивают коней. Они с увлечением расти­рают им спины жесткими щетками и чистят скребница­ми их запыленные ноги и животы. Через полчаса, напив­шись воды, кони с хрустом жуют сочный ячмень.

Пузанков разбивает походную кровать и стелет по­стель, но я решаю пройти на пункт. Мне, несмотря на усталость, интересно взглянуть на обитателей Аб-Герма. Большая светлая комната. За столом—Гамалий, ко­мендант, несколько пехотных офицеров и человек пять сестер. На столе — коньяк, вино, закуски и неизменный шоколад есаула. Взоры сидящих останавливаются на мне.

— Мой старший офицер, сотник Н., — представляет меня командир.

Я жму с десяток протянутых рук и присаживаюсь к столу. Напротив меня сидит хорошенькая сестра с боль­шими черными глазами. Она с любопытством разгляды­вает меня. На груди у нее рядом с большим красным крестом синеет маленький эмалированный ромб! Ого! Университетский значок! Это меня интригует. Я завязы­ваю разговор. Через пять минут мы болтаем как старые знакомые. Оказывается, мое лицо очень напоминает ей лицо одного студента-технолога, с которым она когда-то ехала в поезде где-то между Варшавой и Минском. При этом воспоминании она смеется, показывая ряд мелких, ослепительно белых зубов. Зовут ее Ириной Петровной, она практикант-химик, окончила в этом году Харьков­ский университет и теперь работает здесь, при пункте, лаборанткой. За столом шумно, но мы не обращаем ни на кого внимания, занятые своими, исключительно сво­ими разговорами.

Ой, казала мени маты,

Та приказувала,

Щоб я хлопцив у садочок

Не приважувала.

Ой, мамо, мамо, мамо,

не приважувала… — раздается невдалеке, за дорогой. Это сотенные певцы вместе с доморощенным регентом урядником Сухоруком, вспоминая станицу, поют родную, вывезенную дедами с Украины песню.

Мелодия трогает сидящую компанию. Звуки то ра­стут, то затихают и льются волной в раскрытые окна пункта.

— Как хорошо, как чудесно! — тихо говорит, мечта­тельно глядя в черную ночь, Ирина Петровна.

В самом деле, казаки поют отлично. Они умеют не­сложными мелодиями дедовских песен вызывать глубо­ко западающую в душу сладкую грусть.

— Выйдем на воздух, — предлагаю я. Мы поднялись и прошли во двор.

Луна бродила по облачному небу, проваливаясь в бе­лесые хлопья облаков и так же внезапно выныривая вновь. Ее неровный свет падал на долину, на притаивший­ся пункт и на поющих казаков. Мы подошли ближе к ним. Кончив песню, Сухорук обратился к моей соседке:

— Послухать прийшлы, сестриця?

 — Да, уж больно вы хорошо поете, прямо прелесть!— похвалила моя спутница. — Вы бы, голубчик, еще спели что-нибудь.

— Это можно. Какую прикажете, вашбродь? — об­ратился он ко мне.

— Какую хочешь. Только, Сухорук, смотри не пой до конца, а то напугаешь доктора, — указывая на Ирину Петровну, сказал я.

— Не извольте беспокоиться, вашбродь, не подга­дим. А я думал, что вы сестрица, —улыбнулся он, глядя на лаборантку. — Больно не похожи на докторицю.

Ирина Петровна весело и звонко смеется.

— Почему же? Почему не похожа?

— Да как сказать… Больно молодые и красивые. А докториця, по-нашему, извиняюсь, должны быть старые да и лицом как бы не вышедши.

Хохот казаков слился со звонким смехом «докторици».

Сухорук польщен. Ирина Петровна жмет ему руку и благодарит за забавный и приятный комплимент.

Казаки запевают старинную песню об Иване Грозном и буйном Тереке. Они поют вдумчиво и вдохновенно. Давно прошедшей вольностью и удалой жизнью казацких ватаг веет от этой древней песни. Мы взволнованно слушаем ее. Наконец певцы смолкают.

Мы идем дальше. Нам вслед несутся дробные, частые звуки разудалой плясовой песни, слышатся лихие «ухи» и «охи» пляшущих трепака казаков. Хор заливается, быстро перебирая и прищелкивая:

Скыну кожух да палыцю,

Сама пиду на улыцю.

Хай кожух валяется,

За мной хлопци гоняются…                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                  

— Какие они милые, хорошие,—говорит Ирина Пет­ровна, — ласковые, простые люди. Ведь я раньше вовсе не знала их. Вы первые казаки, с которыми мне прихо­дится встретиться так близко.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                  

Гуляем по шоссе. Отошли уже довольно далеко. Огоньки Аб-Герма остались позади, песня ;и гиканье неясно долетают до нас. Мне невыразимо уютно и тепло с этой милой, простой и умной женщиной. Говорим о стихах Блока. Она декламирует «Незнакомку» и, не закончив, переходит к последней строфе «На железной дороге»:

Не подходите к ней с вопросами,

Вам все равно, а ей — довольно

Любовью, грязью иль колесами                                                                                                                                                                                                                      

Она раздавлена… все больно.

Голос Ирины Пётровны звучит проникновенно и задушевно.

Мы молча проходим еще несколько шагов. Мне ра­достно идти с нею, хочется молчать и слушать ее неж­ный, мелодичный голос. Ничего дурного, ничего пошлого. Только чувство разделенного одиночества сближает нас. Я понимаю ее состояние. На далеком, заброшенном этапе, среди сотен проходящих мужчин, интеллигентная, с богатым духовным миром женщина тоскует о жизни, к которой она привыкла. Город, общество, любимая паука, книги, театр. Как от всего этого далеки темные, окружающие Аб-Герм, холмы!

— Вы тоскуете здесь? — спрашиваю я.

— Вообще да, но два обстоятельства заставляют за­бывать о скуке — работа и чувство долга. Народ так мучается, так страдает на этой войне, что нам, тыло­викам, стыдно думать о себе.

Признаюсь, я не ожидал такого ответа. Мне каза­лось, что я услышу от нее горькие жалобы на забросив­шую ее в эту глушь судьбу.

— Вот только принесут ли эти страдания ему поль­зу? — медленно, как бы думая вслух, говорит Ирина Петровна.

Я понимаю, о чем говорит она.

— Несомненно! Слишком великие жертвы принесла Россия, и немыслимо, чтобы они пропали даром. Да иначе и не может быть. Ведь теперь не тысяча девятьсот пятый.

Ирина Петровна крепко жмет мне руку. Ее глаза сияют.

— Как вы сказали? Теперь не тысяча девятьсот пя­тый год? — взволнованно повторяет она.

— Конечно. Война многому научила нас. Мы тоже стали разбираться в жизни.

— Значит- значит, — почти вплотную приближая ко мне свое лицо, говорит она, — казаки в случае… не бу­дут стрелять в народ?

— Вы хотите сказать: в случае революции? Она молча наклоняет голову.

— Ни в коем случае! Девятьсот пятый год не повто­рится.

Она пристально смотрит мне в глаза испытующим взглядом, потом тихо и ласково целует в лоб и нежно, очень трогательно проводит ладонью по моей щеке.

Спасибо,— еле слышно говорит она. Потом, тесно прижав к себе мой локоть, поворачивается, и мы мед­ленно идем назад к Аб-Герму.

Встретившая нас в коридоре сестра милосердная лу­каво улыбается.

— Хорошо прогулялись?

— Да! — коротко отвечает моя спутница.

Попрощавшись с нею, иду к себе. Нежность и боль­шая благодарность к этой еще недавно незнакомой итак внезапно ставшей мне близкой женщине охватывает меня. Я не чувствую более одиночества. Как, в сущно­сти, немного надо тепла людям, когда они лишены его. Я оборачиваюсь и с благоговением смотрю в сторону дома, где светятся окна сестер. Потом иду в отведенный нам флигель.

— Ну что, поженихались? — слышу я сбоку вкрад­чивый, любопытствующий голос Химича.

— Что вы! Просто гуляли, говорили о литературе,— отвечаю я раздеваясь.

Дурацкая фраза прапорщика грубо врывается в мое восторженное, лирическое настроение.

— Ну да,  лите-ра-тура! — недоверчиво тянет Химич. — Небось, повезло?

Я поднимаю голову. На меня глядит освещенное луной круглое, с подкрученными вверх усами лицо пра­порщика. Оно выражает такое неудержимое любопыт­ство, что я обозленно говорю:

— А ну вас к бесу!

Химич молчит. Потом, видя, что я лежу, зарывшись в подушки, сердито сопит и, считая меня заснувшим, бормочет:

— Гарбуза получил*, а на других злится. Ухажор! — и, сонно позевывая, укладывается спать.

На рассвете двигаемся дальше. Проходя мимо пунк­та, я с сожалением бросаю взгляд на белые занавески в окне. Вчера я еще не знал о существовании Ирины Пет­ровны, а сегодня мне кажется, что я распростился со старым, хорошим другом. Сколько таких коротких до­рожных встреч хранит моя память!..

Идем. Следующая остановка в Корре. Незаметно добираемся до него. Снова чай, короткий отдых. И опять в дорогу под горячим, палящим солнцем.

Эту ужасную жару я начинаю ненавидеть, и если бы не благодатный ветерок, набегающий с отрогов Синд-жарских гор, мы давно истекли бы морем пота. Медлен­но и однообразно ползет время. Кажется, что солнце остановилось на месте. Его диск окутан беловатой пеленой. Прямые злые лучи больно жалят незащищен­ные лицо и руки. Воздух колеблется и переливается в степи знойным маревом, смутно похожим на волную­щуюся кружевную завесу. Рукоятки шашек и стволы винтовок нагрелись. Высокая трава не шелохнется, застыв под голубым палящим небом.

Но вот белая пелена все сильнее окутывает солнце. Его лучи тускнеют, теряют свой нестерпимый блеск. Колеблющиеся, темные пятна поднимаются на горизон­те. Казаки с облегчением вскидывают головы.

— Быть   дождю, — поглядывая   на небо,   говорит Химич.

— Должен быть. Не иначе, как накроет нас в сте­пу, — подтверждает вахмистр.

— Давай бог! Измаялись вконец, — слышатся голо­са, и все с надеждой устремляют взоры на быстро мрач­неющий горизонт.

Через полчаса половина его уже покрыта свинцово-серой громадой туч, свесившейся над землей и плыву­щей нам навстречу. Солнце еще раза два пытается про­рваться через эту завесу, но в конце концов безнадежно тонет в ее черной гуще. Сразу темнеет. По долине про­бегает ветер; его порывы теребят поникшую траву. Кони усиливают шаг, тревожно прядут ушами. Снова порыв ветра и глухой, неясный гул. Тучи опускаются совсем низко и накрыв-ают степь своим черным крылом. Казаки расторачивают бурки, нахлобучивают папахи, надевают башлыки. Через минуту вся сотня превращается в вере­ницу черных теней.

— Ну и климат! — восклицает Химич.—То сдыхаешь от жары, а то кутаешься, как от морозу.

Черную мглу прорезает огненный зигзаг молнии: На какие-то доли секунды ее вспышка освещает дорогу. По равнине гулко и раскатисто несется удар грома. Молнии следуют одна за другой. Грохочет гром. Дождь хлещет в° всех направлениях. Его струи падают и сверху и сбоков, подхлестываемые быстрыми и сильными шквалами ветра. Небо точно взбесилось. Кажется, что наверху прорвалась какая-то гигантская плотина. Мой башлык намок, за бешмет просочилась вода. Бурка тяжело по­висает на мне. Под ударами ветра и от резких, больно бьющих в глаза капель кони останавливаются. Мы под­гоняем их. Казаки примолкли и, в тщетной надежде спастись от дождя, кутаются в бурки.

* — Ироническое выражение украинцев, означающее отказ девушки

Вдруг туча раскалывается. Одна половина ее уплы­вает вперед, а вторая разрывается на ряд отдельных не­больших островков. Эти островки белеют и проплывают мимо. В провалах между ними показывается солнце. Его лучи пробегают по земле радостными, игривыми зайчиками. Оно смелеет, с минуту словно раздумывает, а затем, как бы вспомнив свое назначение, гонит прочь побежденные разбегающиеся облака. Ветер стих. Трава поднимает свои стебельки и тянется к солнцу. На ее изумрудной зелени блестят мириады капель.

— Побрызгал малость и айда домой, — шутят ка­заки.

— Спать пишов до жинки.

Бурки и башлыки скатаны и снова приторачиваются к луке. Через десять минут долина принимает прежний вид, и только прибитая к земле дорожная пыль еще напоминает о промчавшемся ливне.

— А ну, песенники, вперед! — кричит Гамалий. —      Казаки неохотно тянутся из рядов.

— Станичную, чтоб дома не журылысь! — приказы­вает командир.

Уж ты са-ад, ты мой сад… — тянет высоким тенором запевала.

Сад высокий, виноград… — подхватывают остальные, и тягучая, заунывная песня,, воскрешающая в памяти дорогие сердцу станичные ле­вады, звенит и несется над чужой, персидской равниной. Откуда-то вновь появились стрижи, и жаворонки опять звенят над степью.

— Собрать  сотню,   Лукьян! — приказывает  Гама­лий. — Господам офицерам быть на своих местах!

Вахмистр идет исполнять приказание. Мы уже часа два как пришли в Диз-Абад. Люди пообедали и сейчас, покуривая крученки, валяются на траве и ведут «ба-лачки».

— Что вы собираетесь им сказать? — спрашиваю я.

— Хочу  объяснить  казакам   цель   нашего рейда. Люди, идущие на неизвестность, должны хотя бы не­много знать о трудностях, которые ожидают их.

Горнист играет «сбор». Его труба заливается, и я вижу, как отовсюду — из-за кустов, из пункта, от коно­вязей, — вскакивая с земли, бегут к вахмистру казаки. Наконец сотня в сборе. Она стоит развернутым фрон­том лицом к дороге и ожидает офицеров. Мы подходим и становимся по местам. Показывается Гамалий. Я ко­мандую: «Смирно!» — и на его приветствие сотня рявкает десятками голосов.

— права и слева заходи! — командует есаул, и оба фланга быстро загибают полукольцо вокруг него.

Мы находимся внутри образовавшегося круга.

— Вольно! Садитесь! — говорит Гамалий. Все усаживаются, и есаул начинает:

— Ну, братки, время пришло, и я должен рассказать вам, куда идет сотня. Ни вчера и ни позавчера я не имел права говорить, было еще рано…

— Да мы и так знаем, вашскобродь,— перебивает его из толпы чей-то голос.

— Цыть! Не мешай! — несутся негодующие голоса, и некстати заговоривший казак робко умолкает.

— Да… А теперь уже можно рассказать, куда и за­чем мы идем. Идем мы через степь, что вон за теми го­рами. По ту сторону степи — река, за рекой опять степь, а за нею пустыня. Может, слыхал кто про пустыню? — оглядывает он напряженно слушающих казаков.

Кое-кто кивает головой.

— Но пустыня эта особая, не страшная. С садами, деревнями и с холодной водой. Живут там люди — ара­бы — и не тужат. Все под рукой — и скот, и хлеб, и во­да. И вот мимо них, мимо деревень арабских…

— Оазосы! — радостно кричит, высовываясь вперед, Востриков. — Оазосами прозываются, вашскобродь.

— Да, оазисами… Так вот через них пройдем и мы, и за ними уже встретимся с нашими союзниками — ан­гличанами, к которым посланы. Мы непременно должны соединиться с ними, потому что через две-три недели начнется совместное наступление против турок.  Отсю­да — мы, оттуда — они. Они уже ждут нас. Им сообщи­ли туда по беспроволочному искровому телеграфу, и нам навстречу будут посланы конные части. Конечно, когда мы вернемся назад, то нас встретят как героев, и после этого похода я обещаю вам, всей сотне, месячный отпуск домой. Вернетесь в станицы георгиевскими кавалерами, с деньгами и подарками, и будет чем порадовать стариков-дидов, когда будете рассказывать им об этом зна­менитом походе. С завтрашнего дня, братики, как только перейдем позиции, мы уже считаемся в заграничной ко­мандировке, и каждый из вас, рядовых, будет получать — от меня по рубль двадцать пять копеек золотом в день, приказные — по полтора рубля, младшие урядники — по рубль семьдесят пять копеек, старшие — по два рубля, а вахмистр — по три рубля. Таким образом, вы соберете и деньги на отпуск.

Казаки заулыбались, и какая-то шутка пробежала по толпе.

— В чем дело? — спросил Гамалий.

— Да кто вернется живым, деньгу здорово заши­бет,—ухмыляясь, говорит Карпенко.

— А кто нет? — лукаво поддержал его Сухорук.

— А тому крест в поле да чикалки над ним.

— Ну, не нюнить! На то и война, чтобы воевать. А здесь что — лучше, что ли? Разве завтра нас не могут бросить в бой? Не те же пули, не то же самое? А тиф? А лихорадка? Что там говорить! Казаку горевать не о чем. Сел на коня — так уж неси службу честно. Не­даром о нас слава за моря бежит.

— Да уж известно: слава казачья,   да жизнь собачья, — вздыхает кто-то рядом, и дружный смех бежит по рядам.

— Кто деньги загребет лопатой, а над кем землю лопатой сгребут, — говорит урядник Скиба и грустно смотрит на меня.

Ему сорок лет, и рядом с ним, в его же взводе, бок о бок, служит его сын Данило, да еще в станице оста­лось трое детей.

— Ничаво, папаня, авось дойдем, — ухмыляется сын.

Гамалий оглядывает казаков. Глаза его вспыхивают, и он похож на большого разъяренного быка.

— Так… хорошо… очень хорошо!  Бабы вы, вот вы кто, а не казаки! А вдруг не «вернэтесь»… Так що ж с того? — Он злится и переходит на украинский язык. — Ну, що ж, як вы не вернэтесь, то думаете сгине Россия, сгинуть казаки? Ни! А то колы вы будете лякатысь, як мали диты, то и вы, и казацство, и слава сгинуть. Хиба тут краще? А ну, побачимо? Кожный день в караули, в нарядах, в розъиздах, в фуражировке, а тут що хиба не можно знайти смерть? Можно, скильки хочеш. А тут не мае опасности? Ще бильш! И так, браты мои, з мисяця в мисяць, з рока в рик. Так що ж, кажу я вам, чи в но­вину нам, казакам, таки дила? Ни! Мы звычни до них. Як батьки наши привыкали на Кубани, як диды-горюны в Запорожской Сичи. Але гирко слухаты, що ка­заки злякалысь, гирко бачиты, що воны струхнулы. Ба­бы в станыци засмеють нас: пишлы, та не дийшлы! А йты все однако пидэм, бо хто не пидэ, того расстреляють як собаку. Важко, дуже важко буде иты, але треба. И мы пойдем, и мы соединимся. А потом вернемся обратно и всей же сотней поедем на родную Кубань!

Гамалий замолкает. Его возбужденная, взволнован­ная речь подействовала на казаков.

— Та що ж, вашскобродь. Мы разве отказываемся, аль що? Хоч не хоч, все одначе пидэм. Тилько мы казалы, що трудно, — раздались голоса.

— Иван Андреич! — раздвигая толпу и выходя впе­ред, говорит старый Пацюк, всеми любимый и уважае­мый казак.

Ему уже пятьдесят три года, но он еще крепок и бодр. В 1904—1905 годах он под начальством Мищенко сражался на полях Маньчжурии. В эту кампанию он добровольцем пошел на фронт, как он сам говорил, «до-буты золотого Егория, аль бо деревянного». Пацюк был из той же станицы, что и Гамалий, и даже приходился ему каким-то родственником.

— Иван Андреич, не гнивайся, що хлопци балакають в сердцях. Не дуже гарне воны гуторять, та що зробишь, казацька душа така! Языком бреше, що та собака, а сердцем каже — «ни». Чи впервой тоби слухать ци балачки, так и наши диды и батьки, колы ходылы на туркив пид Сулин тай Плевну, балакалы. А що выйшло? Балакалы, а потом йшлы и былысь и рубалысь як львы. Так и мы. Кажем, що сумно та гирко, и то правда. А що не сумно? А чи богато з нас кто вернэться до дому? Чи богато казакив побачуть ридну Кубань та жинок с дитками? Ни, дуже мало. Бильше поляжуть тут у цьому степу, — одни от пули, други от жары. Но, Иван Андреич, не сумуй. Треба, так мы пидэм, и так ще пидэм, що небу жарко будеть! А що з нами станется, не будем гадаты, бо то одному богу звистно.

Простая, искренняя речь «дида» Пацюка взволнова­ла казаков. И, уходя, они запели свою любимую песню:

Ты, Кубань, ты наша родина…

В восемь часов вечера в Диз-Абад из Хамадана при­был штабной автомобиль; в нем приехали майор Роберте, полковник Каргаретели и какой-то молодой армянин. Все трое уединились в комнате коменданта. Туда же был вызван и Гамалий.

Я остался с казаками. Беседа с командиром не про­шла для них без пользы. Узнав о трудностях похода, они тщательно проверяли и чистили оружие; кузнецы осмат­ривали копыта у коней; пулеметчики смазывали свои машины; гранатчики вместе со мною занимались проб­ным метанием холостых гранат. Химич, на которого бы­ло возложено наблюдение за хозяйством сотни, метался. по пункту, добывая у неповоротливых интендантских чинуш консервы, фураж и спирт.

На мой вопрос, на что ему «огненная влага», он хит­ро ухмыльнулся:                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                    

— Для смазки ран.

Пузанкова и Горохова тоже охватила горячка. Они пихали в тюки все то, что можно было оставить здесь. Мы пойдем налегке. Весь колесный обоз остается при пункте, до нашего возвращения.

Зуев выглядит грустным и с утра ходит сам не свой. На мой вопрос, что с ним, он как-то неловко улыбается и виновато бормочет:

— Меланхолия.

Диз-Абад выглядит типичным близким к позициям тылом. Здесь сосредоточены пехотные резервы, подвиж­ные артиллерийские парки, несколько лазаретов, штаб боевого участка и еще десятка два различных учрежде­ний. По шоссе все время проносятся автомобили и мото­циклетки, с грохотом катятся двуколки, скрипят при­сланные из России громоздкие молоканские фуры. Где-то пехотная гармошка весело откалывает «барыню». Сверкая новенькими пиками, важно разъезжают верхами нижегородские-драгуны, считающие себя привилегиро­ванной частью, чем-то вроде «местных гвардейцев».

На пункте завывает рожок, сообщая о том, что ужин готов. Отовсюду тянутся люди, вооруженные мисками и котелками. По шоссе, в сторону Маньяна, удаляются санитарные повозки с очередной партией раненых и боль­ных солдат. Над головой гудит аэроплан. Он пересекает позиции и низко проплывает над нами, возвращаясь в Хамадан. Самолетами мы не богаты. На этом фронте их всего шесть штук, из которых летают лишь три; осталь­ные три никуда не годятся и ржавеют в авиационном парке под Шеверином.

Поздно ночью возвращается Гамалий. Он приводит с собою гостя. Это маленький, с умным, выразительным лицом, черненький армянин, которого штаб корпуса по­сылает с нами в качестве переводчика. Одет по-военно­му, но только без погон. На боку у него изящная кобура с новеньким браунингом, на груди — ученый значок. Он очень прост, но это простота умного, знающего себе це­ну человека. Он сразу же внушает к себе доверие и ува­жение. Джеребьянц, как зовут этого господина, окончил Лазаревский институт восточных языков, затем служил драгоманом в русских консульствах в Адене, Бейруте и Бендер-Бушире. Он несколько раз бывал в Багдаде, хорошо знает английский и арабский языки, отлично владеет турецким и многими местными туземными наре­чиями. Держится наш новый спутник скромно, но с достоинством. В нашем рискованном путешествии такой человек нам положительно необходим. Гамалий назна­чает ему вестового из казаков и приказывает вахмистру отобрать для мосье Джеребьянца лучшего заводного коня.

— Кстати, господа, вы знаете последнюю неприят­ную новость? — говорит Джеребьянц.

— Нет. В чем дело? — спрашивает Гамалий.

— Только что получено сообщение о том, что гене­рал Таунсхенд со всем своим корпусом капитулировал в Кут-эль-Амаре.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                    

Мы  ошеломлены.  Правда, англичане еще в конце прошлого года потерпели тяжелое поражение при Ктезифоне, а затем были окружены в Кут-эль-Амаре, на ниж­нем течении Тигра, но английские сводки до сих пор категорически   утверждали,   что   войска   Таунсхенда вот-вот будут освобождены посланными им на помощь из Басры крупными подкреплениями. У самого Таунс­хенда было не менее девяти тысяч солдат в строю, и, принимая во внимание слабые боевые качества турецких войск, о капитуляции никто не думал. Теперь, по сведе­ниям Джеребьянца,  спешившая на выручку осажден­ным английская армия быстро откатывается к Басре.

— Позвольте! — говорит  Гамалий.— А как же мы посланы на соединение с англичанами, если они отходят? Где же мы их найдем?

Джеребьянц разъясняет, что отступила только во­сточная английская колонна, западная же, занявшая в прошлом году Кербелу за Евфратом, пока держится северо-западнее Багдада, где нет значительных турец­ких войск. И все-таки это английское поражение крайне осложняет нашу задачу. А вдруг англичане, испугавшись за свои коммуникации, отступят и от среднего течения Тигра, не дожидаясь нас. Что тогда?

Аветис Аршакович оказался культурным и начитан­ным человеком. Он привез с собою много свежих ново­стей и слухов, которые если и доходили до нас, то пре­вращались в дороге в малодостоверные сплетни. Перед назначением в эту командировку Аветис Аршакович был в резерве чиновников-переводчиков министерства ино­странных дел и около шести месяцев прожил в столице. Он рассказывает нам, что недовольство войной растет, поражения на западе колеблют веру в победу, а истории с Распутиным и бесконечная министерская чехарда воз-( мущают не только народ, но даже и придворные круги. — Распутин сам ничто, просто хитрый мужик; но он орудие, ловкое и опасное орудие в руках немецкой пар­тии при дворе, — говорит Джеребьянц. — И что особенно страшно: сам государь целиком во власти этих фредериксов, ниловых, воейковых и им подобных.

— А императрица? — спрашиваю я.  Джеребьянц молчит и затем тихо отвечает:

— Ее величество возглавляет эту партию.

Гамалий крякает и многозначительно говорит:

— А бис их разбере, хто на кому иде — чи поп на батькови, чи попадья на дядькови. Наше дело малень­кое: поменьше политики, побольше пороху.

— Да, но ведь это доведет Россию до революции.— Аветис Аршакович при последнем слове снижает голос до шепота.

— Ну и что ж? — не без иронии спрашивает Га­малий.

— Как что ж? Это значит — поражение на фронтах и бой с народом.

— Воевать с народом не будет никто, ибо сам народ на войне. Запомните это, друг мой. Сейчас не армии воюют, а народы. А насчет чего прочего… — Гамалий тихонько смеется про себя, — не велика беда. А теперь, орлы, спаты, спаты, бо на зори в дороженьку.

Мы ложимся на разостланном на земле душистом сене.

После Диз-Абада мы должны свернуть к шоссе и, не доходя до позиций, перейти фронт у Кемгевера по од­ному из ущелий массива Джебель-Синджара. Гамалий приказывает подтянуть вьючный обоз: позиции недалеко, и отрываться от сотни рискованно.

Идем горами. Узенькое ущелье скрывает наш малень­кий отряд от нескромных глаз. Громады скал, брошен­ных рукою неведомого исполина, теснятся, лезут друг на друга и в беспорядке свисают над нами. Между ними высоко вверху узенькой полоской голубеет небо. По дну ущелья бежит буйная, говорливая речушка. Она бьется о камни, сверкает алмазными брызгами и спешит куда-то вниз. Десятки таких же быстрых и шаловливых, но меньшего размера ручейков вливаются в нее. В ущелье-сыро. С угрюмых камней каплет просачивающаяся вода. По утесам сбегают струйки и плещутся крохотные водопадики. Позиции остались далеко позади, вернее — в стороне. Было совсем еще темно, три часа утра, когда мы прошли мимо наших фланговых постов и проникли на неприятельскую территорию. В предрассветном сумраке дошли до горы Джебель-Тау, откуда, по плану, и дол­жны двигаться вперед по любому из многочисленных горных проходов. Идем молча. Впереди, саженях в двухстах от нас, маячит взвод Зуева, высланный дозо­ром. От него в стороны пущено наблюдение — по три пеших казака, скрытно бредущих между скалами. Часто останавливаемся. Во-первых, спешить некуда, так как днем нам все равно не следует выходить из ущелья, а во-вторых, дозор часто вводит нас в смущение, неожи­данно останавливаясь на пути.

Вся сотня подтянулась. Казаки серьезны. Вьючный обоз, не отрываясь, идет посреди отряда. Бок о бок со мною едет переводчик, с другой стороны — Химич; его стремя позванивает о мое. Гамалий сосредоточен.

В его руке зажат компас, глаза все время бродят по вделанной в полевую сумку десятиверстке. Сейчас глав­ное: не сбиться с направления и не уклониться В сторону от намеченного пути. Дозоры опять остановились. Оста­новились и мы. Зуев спешивается. Видно, как он о чем-то советуется с казаками и, поддерживая шашку, лезет с урядником на скалы. Мы слезаем с коней. В ущелье тетино. Теснина здесь еще уже, и небо едва видно. Про­хладно и сыро. Казаки тычут шашками в неглубокую воду, пугая стаи краснобоких форелей. Мы следим, как прапорщик с Сухоруком добираются до верхушки одной из высоких скал и, припав на колени, ползут по ней.

— Что они там увидели? — ни к кому не обращаясь, спрашивает Гамалий.                                                                                                                                                                              

Видно, как Зуев прикладывает к глазам бинокль и долго водит им по ущелью. Наконец он что-то говорит Сухоруку, и тот быстро спускается по круче вниз.

Через минуту один из казаков скачет к нам.

— Ну, что у вас там? — говорит Гамалий.

— Пыль, вашскобродь, за горою стоить. Прапорщик Зуев просют обождать, пока воны не вызнают, откудова вона.

Гамалий с минуту думает, затем обращается ко мне:

— Борис Петрович, поезжайте-ка и разузнайте, в чем там дело, что за пыль.

Я подгоняю Орла. Он неохотно отрывается от обще­ства других коней. Мой вестовой Дерибаба трусит за мной.

Дозор стоит у высокой скалы. Казаки спешились и равнодушно оглядывают ущелье. Я отдаю коня Дери-бабе и лезу по покатой круче вверх, к Зуеву, ящерицей распластавшемуся на серой скале. Сзади меня пыхтит Сухорук. Мелкие камни срываются из-под ног.

Наконец добираемся до прапорщика, подающего нам рукой какие-то таинственные знаки. Утес, на котором мы лежим, высотою с десятиэтажный дом и, наверно, весит не менее пятнадцати тысяч пудов. На его серо-желтом угреватом фоне нас невозможно заметить, мы лежим пластом и, не отрывая глаз, смотрим вперед. Наши би­нокли шарят по простирающейся внизу равнине, где над полоской пересекающей ее дороги столбами клубится пыль. Что взбудоражило и взметнуло ее, трудно разгля­деть. Может быть, это обоз или артиллерия, а может быть, и просто интендантский скот, перегоняемый тур­ками к тылам своих позиций.

Я переползаю сажени четыре, снимаю папаху и, пря­чась за выступ скалы, осторожно бросаю взгляд вниз. Пыль приближается. Теперь уже ясно видны конные фигуры и длинные серо-зеленые ящики, быстро катя­щиеся по дороге. Итак, совсем близко от нас, в какой-либо полуверсте от притаившейся в ущелье сотни, спе­шит на позицию неприятельская батарея. Ее конвоирует пол-эскадрона подтянутых, щеголеватых сувари.

Их пики поблескивают на срлнце; четко видны вы­крашенные в защитный цвет орудия. Пушки и их эскорт с лязгом и шумом рысью проносятся мимо нас и исче­зают в вихре поднятой ими пыли.

— Вот бы  их  атаковать! — страстно  шепчет  мне Зуев. — В два счета пушки стали бы наши.

— Пушки от нас не уйдут, а вот продвигаться впе­ред надо, — говорю я и по примеру урядника сползаю вниз.

Дозор вновь движется вперед и исчезает за поворо­том. Я машу рукой, и сотня медленно приближается ко мне. Докладываю Гамалию о батарее.

— Это хорошо. Если здесь так свободно гуляют пушки, почти без прикрытия, значит, турки пока и не подозревают о нашем рейде.

Турецкие кавалеристы. Я выражаю свое удивление: откуда они могли бы это знать.

— Источников много. Во-первых, военная разведка; во-вторых, болтовня наших начальников, местных жите­лей да, наконец, перехваченное и расшифрованное радио. Ну и мало ли еще что. Во всяком случае, надо тща­тельно скрываться еще дня три, а потом фронтовая зона врага останется позади, и в Курдистане нам уже будут не страшны турки. Там придется иметь дело с курдски­ми вождями.

Ущелье становится похожим на штопор. Оно все со­стоит из сплошных поворотов, изгибов и зигзагов. Мы упорно и настойчиво преодолеваем этот лабиринт и мед­ленно идем вдоль реки. Постепенно скалы раздаются. Уже видна не тоненькая полоска неба, а большая синяя лазурь. Появляются кусты, зеленеет трава. Река расши­ряется и замедляет свой стремительный бег — А ну, Дерибаба, скачи до прапорщика и скажи: йому, щоб дали не ходив. Пусть спешится и стоит дозо­ром до мого приказания, — говорит Гамалий.

Мой Дерибаба подхлестывает кобылу и мчится к до­зору.

— Переждем здесь до ночи, днем идти опасно. Мож­но нарваться на людей и обнаружить себя.

Я соглашаюсь. Слезаем. Кони жадно тянутся к траве. Казаки ослабляют подпруги, некоторые лезут в кусты.

— Не распускать коней! — кричит Гамалий.

Дозоры прилегли по краям ущелья и сливаются с серыми скалами. Казаки жуют сухари и еще какую-то снедь. Мы, в свою очередь, закусываем крутыми яйца­ми, запиваем их водой из ручейка. Солнце стоит высоко в небе: полдень. В этой яме предстоит провести еще не­менее семи-восьми часов. Насытившись, казаки завали­ваются спать, кроме немногих сторожащих стреножен­ных коней. Несколько самых завзятых рыболовов рыщут между камнями и пытаются колоть кинжалами бесчис­ленных форелей, стаей мелькающих в голубоватой воде. Этот способ охоты не очень удачен, и рыболовы перехо­дят на другой: бросают тяжелые камни на камни, тор­чащие из воды, затем отворачивают их, и из-под них беспомощно сверкая белыми брюшками,   выплывают полумертвые, оглушенные рыбки. Добыча чуть крупнее-мизинца, но это не расхолаживает ловцов. Спустя час: ко мне нерешительно подходит Пузанков, один из глав­ных инициаторов и участников этой оригинальной ловли.

— Вашбродь,  ребята рыбки хочут сварить, ушицы похлебать. Разрешите в пещоре огонек раздуть.

— В какой пещоре?

— А вот туточки пещора есть, — он указывает паль­цем на кусты.

— А ну, пойдем взглянем!

Иду, раздвигая кусты. В скалах на самом деле чер­неет дыра какого-то Грота, к нему ведет узенькая, еле заметная тропа. Это открытие не радует меня. Значит, ущелье с этим дурацким гротом  посещается людьми. Зажигаю одну за другой несколько спичек. Они слабо вспыхивают и мерцающим светом озаряют   высокую круглую пещеру со свисающими вниз гранитными ста­лактитами. Кое-где валяются остатки соломы и овечьего помета; видны следы догоревших костров. Стены закоп­чены дымом.

— Пастушеская пещера, где укрываются от непого­ды стада, — решаю я. — Ну, дело еще не так плохо. Можно, варите уху, только не разводите большого огня.

Казаки пускаются на розыски хвороста, а я от нечего делать иду наверх к дозору. Но и дозорные, разморен­ные теплом и горным ветерком, прикорнули на согрев­шихся камнях и мирно, безмятежно похрапывают. Толь­ко часовой и подчасок бодрствуют, оглядывая бескрай­нюю степь, простирающуюся за выходом из ущелья. Присаживаюсь к ним, даю закурить, и мы молча всмат­риваемся в синеющий простор. Степь, холмы, ложбины, снова степь—и так без конца и без края. Кое-где вьется столбом пыль, крутятся и играют шаловливые смерчи, колышется трава и курятся сизые дымки.. Мы видим, как далеко в стороне от нас тянется темная колонна, вероятно, обоз. За одним из холмов черной точкой вы­ныривает и исчезает мотоциклет. Моментами до нас еле слышно доносится рокот его мотора.

Меня берет истома. Ложусь на спину и засыпаю.

Просыпаюсь часа через три. Солнце уходит на запад. Внизу в кустах копошатся люди. Стреноженные кони подскакивают и прыгают по траве. Я слезаю вниз. Здесь Уже ждет нас чудесный обед. Пузанков ставит на траву котелок, полный горячей дымящейся ухи. Не беда, что рыбешка вся разварилась и вместо нее в мутной жиже плавают какие-то малюсенькие кусочки, зато уха вдо­воль наперчена и густо посолена. Мы с наслаждением хлебаем ее, причем Гамалий умудряется выловить из ко­телка целую рыбешку. Химич отобедал раньше нас и теперь пьет чай, блаженно сопя. Зуев спит. Скитания по скалам утомили его. Уху сменяет холодная курица, пос­ле чего следует живительный чай с неизменным шоко­ладом.

— А хорошо попить  на воздухе чайкю, — мечтает  вслух Гамалий, и его усы тонут .в огромной эмалиро­ванной кружке.

После обеда лежим на траве и изучаем карту. Про­должать путь решаем с наступлением темноты, причем будем брать все влево, пока не отойдем, наконец, от хребта Джебель-Тау. Казаки опять спят. Тем лучше. Им необходимо накопить силы перед трудным переходом. Сумерки наступают часов в семь. В восемь мы стя­гиваем дозоры, а еще через полчаса, в непроглядной темноте, двигаемся вперед и покидаем гостеприимное ущелье.

Аветис Аршакович целый день проспал, поднимаясь только для того, чтобы поесть, после чего вновь кутал­ся в бурку и продолжал прерванный сон. Теперь он бод­ро и твердо держится в седле. Идем без дороги, ориен­тируясь по светящейся стрелке компаса и по рассыпан­ным на небосводе ярким звездам. Часто ныряем в какие-то балки и овраги, но умные, чуткие кони спу­скаются в них осторожно и снова выносят нас наверх. Время от времени останавливаемся, чтобы подождать отставших. Наконец привыкшие к темноте глаза раз­личают впереди что-то вроде горы. Казаки тихо говорят сзади:

— Село, вашбродь, не иначе село.

В самом деле, где-то глухо лают собаки и неясно мерцают огоньки. Впрочем, может быть, это звезды или просто так кажется насторожившемуся глазу. Из предо­сторожности обходим невидимый поселок и попадаем на дорогу. Долго стоим на месте, зажигая под бурками спички и разглядывая десятиверстку. Так и есть, мы около персидского села Туле. В нем, по нашим предпо­ложениям, должен стоять какой-нибудь неприятельский отряд. Надо уходить, пока не поздно. Спешиваемся, ве­дем в поводу коней и под покровом ночи обходим некстати попавшееся на пути село. Идем больше часа, и оно остается далеко позади. Снова садимся на коней и продолжаем путь. Идем тихо, настороже. Только из­редка громко фыркает чей-либо конь, и сейчас же раз­дается негромкая ругань казака:

— Тю! Щоб ты сказывся, тю! Переваливаем через не слишком высокий хребет.

— Это Джебель-Синджар, — уверенно  говорит  Га­малий.

Итак, еще день-два, и мы будем далеко от турок. Но что ждет нас там, среди курдов? Я не питаю на этот счет особого оптимизма, но оставляю свои размышления при себе. Ночная мгла сгустилась и приняла странную окраску. Кажется, будто мы плывем в сплошном чер­нильном море. Чувствуется близость рассвета. Нужно спешить, ибо мы можем двигаться еще часа полтора, а затем придется скрываться где-нибудь в ложбине, пере­жидая день. Идем, спускаемся, поднимаемся, спешиваем­ся. Так за ночь мы проходим верст пятьдесят. Мало. Но что делать? Наконец добираемся до глубокой ложбины и прячемся в ней.

— Где мы? — осведомляюсь я.

— А бис его знае. Десь-то между Синджаром и Аллагерскими горами, — сердито отвечает Гамалий.

Измученные переходом казаки буквально валятся на землю.

— А ну, не распускать коней! Кому говорю, не рас­пускать коней, черти! — злится командир.

«Черти» вскакивают и вяло покрикивают.

— Ну, ты! Куда?

— Н-но! Стой! Тю!

Постепенно все успокаивается. Небо разом светлеет, как будто с него содрали темную пелену. Звезды раство­ряются в белесой гуще. Луна, не соблаговолившая по­явиться ночью, теперь, бледная и ненужная, бродит по небосклону. В сероватой мгле все резче проступают очер­тания оставленного позади горного массива. Горы вы­растают перед нами. Окончательно погасли звезды, упол­зла мгла, и «румяной зарею покрылся восток».

Вот мы и в Персидском Курдистане. С каждым шагом мы все далее углубляемся в эту дикую, мало Разведанную горную страну, населенную племенами, своеобразный быт которых поражает наше воображение. Каждая область делится на владения могущественных феодалов, являющихся одновременно и шейхами и пле­менными вождями и непрерывно враждующих  между собою. Понятно, что главной страдающей стороной в этой вечной войне являются простые труженики курды. В общем здесь царит полное средневековье. Мои пред­ставления   о курдах   самые смутные. По   описаниям  английских путешественников-разведчиков и по словам людей, никогда здесь не бывавших, это самые настоя­щие разбойники, живущие набегами и грабежами. Кро­вавая месть, поджоги селений, убийства из-за угла, похищения  являются   якобы  излюбленным   занятием местных жителей, а Их фанатическая ненависть к ино­верцам не знает пределов. Однако уже наши первые соприкосновения с курдским населением вносят корен­ные поправки в эту мрачную, нарисованную пристрастной рукою картину. Но об этом позже. Сейчас же мы входим в район силахоров, высоких смуглых красавцев, сверкающих ослепительно белыми зубами.  «Силахоры изменчивы, как ветер в пустыне», — говорят о них. Их редкие по дерзости набеги создали им далеко вокруг нелестную славу. Но вызывается ли этот «разбой» лишь корыстными интересами? Курды — одна из самых угне­тенных национальностей  Среднего Востока. Не имея своего, государства, разделенные   персидско-турецкой границей, они живут в невероятном бесправии как в той, так и в другой стране, подчиняясь вдобавок деспотиче­ской власти собственных феодалов. «Деребеи» (власти­тели долин), чьи замки орлиными гнездами господству -‘ют над   ущельями,   имеют  право   жизни   и смерти над своими «подданными» и сколачивают из них воен­ные шайки для  осуществления   своих   разбойничьих авантюр. Но, выступая под их знаменами против пер­сидских   или  турецких поработителей,  простой  курд ошибочно воображает,  будто он сражается за свое национальное освобождение.

Высылаемые против них персидские карательные от­ряды кончают тем, что либо запираются в городах за крепкими, неприступными стенами, либо вынуждены смиренно торговаться с предводителями племени и уплачивать им дань за право невредимыми убраться восвояси. 64

Впрочем, в данный момент все это нас мало интере­сует. Нам важно лишь одно: как отнесутся силахоры к нашему проходу? Роберте заверял, что они дружествен­но настроены к англичанам. Если это так, то надо ожи­дать, что нам не придется особенно плохо среди них.

Идем древними путями, без дорог, по компасу, ста­раясь держаться ложбин, низин, ущелий. Днем кор­мимся и спим, ночью же оживаем и в темноте ползем вперед. Наступают уже пятые сутки со времени перехо­да нами позиций у Диз-Абада.

Сегодня, осматривая конский состав, Гамалий на­хмурился. Значительно увеличилось число коней с наби­тыми спинами, со стертыми холками. Животные отоща­ли, слабеют, выглядят понуро. В случае неуспеха на них далеко не уйти.

— М-да… — бормочет Гамалий. — Це тилько цвиточки, а ягодки попереду.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.