Столяров О. Это случилось в первые дни войны

Это случилось в первые дни войны, именуемой Третьей Отечественной, поскольку, если верить историкам – Первая приключилась в 1812 году, когда прогнали французов с русской земли, Второй Отечественной нарекли Великую, широко известную, как Первая Мировая – из-за большого патриотического воодушевления, царившего в душах наших соотечественников, окрасившего её начало. Чем всё дальше обернулось – хорошо известно, лишний раз пересказывать не имеет смысла – трагические уроки истории памятны и без того.

Итак, это случилось в первые дни Третьей Отечественной войны.

Странная история, да и только!.. До наших дней дошла благодаря местным старожилам – живым свидетелям, изустно передававшим её из поколения в поколение… В наши дни мало кто из них жив-здоров – практически всем выпало отойти в мир иной, но уж те, кто остался – повторяют её, как прежде… И переходит она из уст в уста неизменной – такой, какой хранилась в памяти очевидцев…                                             

В первые дни Третьей Отечественной войны, иначе называемой Великой Отечественной войной, ставшей самой яркой и драматической страницей Второй мировой войны, гитлеровцы подвергали усиленной бомбардировке многие советские города. Особенно досталось Севастополю. Бомбардировка города началась 22 июня ровно в 3:30, на час раньше, чем германские войска пересекли советскую границу и напали на бесстрашный гарнизон легендарной Брестской крепости…                                                                         

Среди защитников Севастополя, оборонявших город от превосходящего числом противника в нечеловеческих условиях практически девять месяцев, был юный рядовой Ванько. Полного его имени и фамилии почему-то никто из старожилов не запомнил, вернее не знал. Так любовно, ласково обращались к юному солдату, вчерашнему школьнику, его командиры и однополчане. Сейчас невозможно установить, да и вряд ли кто возьмется устанавливать, откуда родом  тот юный боец – из русской ли, белорусской или украинской деревеньки (то, что он был деревенским – крепко-накрепко врезалось в память местным старожилам, наверное, оттого, что и сам Ванько не скрывал этого)… Служил юный Ванько на легендарной 35 ББ, уважительно окрещенной немцами  «Форт Максим Горький № 1» (была у них привычка давать русским укреплениям имена, например, 30 ББ они окрестили просто «Форт Максима Горького»; другим ББ также давали имена – «Иосиф Сталин», «Михаил Калинин»: немецкая изощренная фантазия подчас избирательно своеобразна)…

Память старожилов сохранила и передала как по эстафете последующим поколениям рассказ Ванько, которым с ними в свою очередь поделилась уроженка Севастополя Даша Верещагина – внучка знаменитого русского художника-баталиста Верещагина, с первых дней войны ставшая военным фельдшером и погибшая впоследствии под Кенигсбергом. Даше то, что с ним случилось Ванько поведал лично, когда находился на излечении в медсанбате, после того как она вынесла его, чудом выжившего с поля боя…

– Дашенька, – начал свою исповедь Ванько, – случилось действительно ЧУДО. Самое что ни на есть НАСТОЯЩЕЕ. Я ведь уже почитай мертвым был. Почитай на том свете. Как оттуда вернулся для меня до сих пор – загадка.        

– Почему? – спросила заинтригованная началом Даша.

– Ума не приложу. Все происходило, как во сне. Командир послал пятерых бойцов, в том числе и меня, вооруженных трофейным оружием, под началом флотского, старшины 1-ой статьи Говорова в разведку. На рассвете, когда мы собрались было возвращаться, наткнулись на немцев. «Отходить – крышка: перебьют, как куропаток. Оставаться – верная смерть. По любому верти рулетку – не выживем. Трусов, братцы, среди нас нет – примем бой», – решил Говоров. Решение командира, как известно, приказ. Выбрали удобную позицию, пока немцы нас не заметили, окопались, благо дело на опушке леса, и приготовились достойно встретить вражескую мотопехоту. Не прошло и часа – появились голубчики. Едут. Трещат моторы, перекрывая их треск, немцы лопочут что-то по-своему. Быстро, бойко так. Гогочут вовсю. «Ну, врёшь, ядрёна вошь, сейчас погогочете у меня, погогочете – обгогочетесь», – процедил сквозь зубы Говоров. «Братцы, подпустим ближе, чтобы вернее прибить нечисть поганую. Надо экономить патроны. Патроны – самая большая ценность». Подпустили. Только стали фрицы въезжать на сопку, а наша позиция, как-раз-таки, позволяла увидеть мотоциклетное брюхо и пальнуть аккурат в него – мы и начали. Хорошо начали, дружно. Немцы-то и не подозревали, что мы туточки, у них на дороге окажемся. Поначалу – растерялись. Нам того и надо. Горсточка пятерых разведчиков стала, как орешки, те мотоциклеты щелкать. Они за первые пять минут боя потеряли 50 мотоциклеток с личным составом из 250, как установили позже наши морпехи, подоспевшие на подмогу. Да, воевать на русской земле – не по Европе в парадном порядке шлепать!..

— Ванько, когда пришла подмога – никого из ваших разведчиков уже в живых не было. Говорова на глазах наших ребят тяжелораненый фриц, придавленный мотоциклетной коляской, уложил. Правда, сам издох через секунду, но этим Говорова не вернёшь…         

– Ты любила Федора? – прямо, без обиняков, спросил Ванько. – Можешь не отвечать – знаю: любила.                                                                                                                                         – Это было – его решение. Будь я на его месте – поступила бы также. А ты-то, Ванько, – Даша заметно повеселела, – точно в рубашке родился. Еще вели бой двое разведчиков – Федя и Миша Косолапов, когда мы подоспели. Ты лежал на линии огня и не подавал никаких признаков жизни. Что меня толкнуло тебя вытащить – до сих пор не знаю. Все думали – ты погиб. Даже по пути в санбат не подавал признаков жизни. Хотели тебя в братскую, со всеми убитыми в тот день ребятами положить, но военврач 1-го ранга Воздвиженский заметил, что у тебя подергиваются веки… Каково! У тебя и пульс не прослушивался, и сам ты, будто восковой лежал, а тут – закрытые веки подергиваются… Поняли, что ты живой…

– А долго?..

– Что долго?..

– Я в коме находился долго?..

– Дня два.

– Так быстро очухался?..

– На удивление быстро! – Говорю же: в рубашке родился…

– Понятно. Мне стыдно, Даша, что Феди нет, Миши нет, Саши и Паши нет – один я живой остался…

– Дурак ты, Ванько, я тебе скажу! Остался, значит, так надо. Остался, чтобы и дальше воевать с фрицами. За смерть ребят мстить.

— Верно ты сказала. Правильно. Мне в голову не пришло. Так бы ложной виной и мучился бы.

– Да, перестань уже, Ванько! Довольно! – сердито оборвала Даша.

– Твоя правда. Так что тогда, в первые пять минут боя, когда мы уничтожили 50 мотоциклеток из 250, мы овладели стратегической инициативой. Но фрицы достаточно быстро отрезвели: обнаружили нашу позицию и сосредоточили по ней весь огонь. Мы и тут не растерялись – с Федором особо не растеряешься – ух, и заводной мужик он – язык не поворачивается сказать – «был», а приходится – подпускаем ближе и ближе, опрокидываем точно, прицельно бьем по днищу, шмайсеры ихние подбираем – тоже в дело пускаем… Прошло еще десять минут боя – еще штук 20 уничтожили, смотрим: Паша убит… Эх, Пашка, Пашка – мы же с тобой из одной деревни были! – Ванько не выдержал, разрыдался, как ребенок.

– Успокойся, Ванько. Возьми себя в руки. Ты же – мужчина. Это – война. Ничего не поправить. И Федя, и Паша, и остальные – не первые и не последние. Жестоко? – Да, жестоко! Но это – правда. Страшная правда. Без её осознания нельзя. Не можем мы без её осознания на войне.

– Мы с Пашей в одной школе, в одном классе учились. За одной партой сидели. Десять лет пролетело, как один день. Собирались в институты поступать: я – в ИФЛИ, Пашка – в МГУ. Он психологией и астрономией увлекался. Камилла Фламмариона до дыр зачитал. На чердаке своей избы по чертежам, раздобытым в простой сельской библиотеке, сам телескоп построил. Сколько ночей напролет в тот телескоп мы наблюдали звездное небо!.. И тут – Пашка лежит на спине, раскинул руки в стороны. И никогда больше, понимаешь, Даша, никогда я не услышу его рассказы о звездах, планетах и галактиках! И не откроет он ни своей звезды, ни своей планеты!.. Полчаса спустя, когда еще 40 штук мотоциклеток положили, бухгалтерию вёл командир, у Федора, как и у всех флотских, с математикой всегда всё было в полном порядке – мы потеряли Сашу. Лежал Санёк спокойно, навечно уставившись остекленевшими глазами в знойное крымское небо. Он так хотел стать конструктором! После окончания московской элитной школы № 25, где учились дети руководителей советского государства – мечтал поступить в технический вуз. А теперь и он – в братской могиле. Дальше помню смутно – мы в них стреляли, они кувыркались, переворачивались, летели вниз… Мы стреляли – они летели… Пришло какое-то незнакомое ожесточение. Раньше я тоже видел убитых, раненых. Сам стрелял, убивал врага. Но ожесточения никакого не было: война казалась мне будничной, серой работой, которую необходимо делать изо дня в день, чтобы приблизить победу. Я жил на войне, как все, я стрелял, как все; наконец, я убивал, как все. Не потому, что хотел убивать – просто это была моя работа. Такая же, как работа строителя, врача, крестьянина. Работа солдата. Неблагодарная, тяжелая, жестокая. Сейчас я понял, откуда во мне появилось то ожесточение, понял. Когда рядом с тобой ежедневно убивают – это чудовищно, противоестественно, но без крови и смерти на войне не обойтись. В ответ и ты убиваешь. Но в тот миг, когда на твоих глазах убивают твоих близких друзей – в тебе что-то переворачивается. Ты становишься другим. Меняется отношение – война становится частью тебя. Ты чувствуешь, будто бы со смертью друзей погибаешь сам – столько раз, сколько раз погибают твои друзья. В разгаре боя, конечно же, у меня не было времени обо всем этом хорошенечко поразмыслить. Осознание пришло недавно, в санбате.  Я стрелял – все яростнее отбрасывая раскаленные шмайсеры с пустыми магазинами, проворно выхватывая новые, добытые у убитых фрицев. Потом – провал. И тут я увидел, явственно, четко увидел ярмарку, приснившуюся мне ночью накануне ухода в разведку. Ярмарка, явившаяся мне во сне, напоминала ту праздничную ярмарку, какие традиционно проводились в нашем селе, а затем и колхозе. Яркая, цветистая, шумная, веселая, запоминающаяся. Товара разного – видимо-невидимо. Вроде и похожа, как две капли воды, на те, какие проводились у нас, да вроде и не похожа. Снилось мне: хожу я по этой ярмарке, хожу, а сам думаю: «Что-то здесь не так». А что – понять не могу. Внезапно – обожгло. Старичок стоит чистенький, благообразный, приятный и вежливый. Но не из наших. Прежде я его среди односельчан не видел. Стоит себе он преспокойненько со своим товаром. Хочу посмотреть, что за товар. Подхожу к нему. «Здравствуйте», – говорю. А на душе так хорошо, спокойно, светло и радостно стало! «Здравствуйте», – дружелюбно вторит он. «Разрешите, что у Вас за товар полюбопытствовать». «Пожалуйста», – откликается. Смотрю и глазам своим не верю: «Мертвая вода» и «Живая вода» бирочки к кувшинам приклеены. «Это что же, дедушка, – изумляюсь, – правда?» – удивленно у него спрашиваю. «Сущая правда, сынок. Правдивее не бывает. Но пока тебе мой товар без надобности. Срок придет – он не за горами, когда он тебе необходим будет» – уверенно отвечает. Тут я и проснулся. «Сон – сном», — подумал я и, как водится, не придал ему значения. В тот день нас в разведку и послали.      О сне к тому моменту совсем позабыл.  В разведке вспомнил.

—  Каким образом? – нетерпеливо поторопила Даша.

– А вот каким. – Размеренно продолжил Ванько. – Думаю, все же убили меня. Убили по-настоящему. Только, когда я стал куда-то падать (мне казалось, что падал я слишком долго), надо мною склонился старичок, которого я во сне видел. Склонился и так ласково говорит: «Настал срок. Мой товар тебе необходим. Мертвая вода исцелит все твои раны, а живая воскресит. Только помни – это ЧУДО произойдет с тобой единственный раз. Больше уже не случится». С этими словами он плеснул на меня из кувшина, где была мертвая вода. Затянулись все мои раны. Постоял старичок, подождал. Плеснул из кувшина с живой водой…

– Сказка какая-то, право слово, — попыталась перевести все на шутку Даша, хотя самой не по себе стало. – В рубашке ты просто, Ванько, родился. В рубашке.      

– Хочешь – верь, а хочешь – нет. Как на духу, как на исповеди тебе все поведал.

Дальнейшая судьба Ванько воистину загадочна. Он стал одним из самых храбрых, дерзких защитников Севастополя. Его мужество люди, знающие сравнивали с мужеством Петра Кошки. Кто говорит, что в 1942 г., в конце обороны Севастополя, его убили, хотя мертвым никто Ванько не видел, а личностью он стал весьма заметной; кто говорил, что он попал в немецкий плен, хотя его однополчане, не избежавшие этой жуткой участи ни в гитлеровских, ни в наших фильтрационных лагерях его не встречали; кто говорит, что Ванько подался в партизаны и партизанил также лихо и мужественно, но это все уже мифы и легенды, какими всегда обрастает образ героя. О Даше достоверные и компетентные исторические источники сообщают, что она стала командиром отряда морской пехоты и погибла под Кенигсбергом.

Исследователи АЯ из ОНИО «Космопоиск», изучавшие места прошедших боев, делились своими наблюдениями, в ходе которых, наблюдая хрономиражи, им удалось увидеть и Ванько, и Дашу. Они даже утверждали, что наблюдали тот самый бой разведчиков, послуживший основой для этой во всех смыслах таинственной военной истории.                                            

Как бы там ни было, кто бы чего ни говорил: до нас дошел любопытный документ времени, пускай и в виде предания. Русские люди умели, и, надеюсь, не разучились по сей день, ценить столь щедрые подарки судьбы.

Севастополь – Ялта

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *