Полторанин М. Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса. Почем ртуть из Кремля?

Президент России Борис Ельцин с сайта Interesnyefakty.org

Была тогда мода у власти надевать камуфляж на конторы. Смотришь на вывеску — какая-нибудь фабрика по пошиву бюст­гальтеров. А из цехов по ночам вывозили военную амуницию. Все привыкли: надо вводить противника в заблуждение. И даже сей­час к этому относишься с пониманием.

А еще были замаскированные пропагандистские центры. Среди них особое место занимало Агентство печати «Новости» (АПН). Для простодушных иностранцев его именовали обществен­ной организацией — формально так это и было. Поскольку учре­дителями АПН выступали союзы журналистов и писателей СССР, а также общество «Знание». И цель провозглашалась что надо — нести свет добрых идей в темные уголки планеты. АПН издавало 60 газет и журналов на 45 языках, в том числе «Московские ново­сти», имело свой телецентр.

На самом деле это была контора, привязанная к спецслуж­бам нашей страны. Среди замов председателя правления АПН были генералы КГБ, а корпункты в западных столицах укомплек­тованы кадровыми разведчиками. Все делалось по образцу идео­логических центров ЦРУ США.

На полиграфических мощностях агентства могли печатать фальшивые номера зарубежных изданий и вбрасывать их во враж­дебные страны для «наведения шороха». А еще работала сверх­секретная группа специалистов, которая сочиняла всякие гадости про внутренних оппонентов нашей системы, за деньги покупала согласие известных западных журналистов ставить подписи под этими материалами (в архивах сохранились их имена) и за деньги же пристраивала написанное в зарубежной прессе. А потом эти пасквили перепечатывали газеты Москвы — как мнение миро­вого сообщества. Советские люди читали и думали: если уж там про них пишут такое, значит, они действительно негодяи.

Правда, были в агентстве редакции, где освещали внутрен­ние проблемы нашей страны. Статьи готовились для региональных изданий, но покупали их и газеты капстран. Туда и сосва­тал меня политобозревателем Егор Яковлев. Он был тогда глав­ным редактором «Московских новостей» и одновременно замом председателя правления АПН Валентина Фалина.

Я виноват перед Валентином Михайловичем — по своей по­литической молодости в 90-е годы необдуманно попенял ему, будто он развел в этом ведомстве синекуру для бездельников-ка­гэбистов. А он, бывший посол СССР в ФРГ, просто не отступал от принятых правил и по-своему стоял на страже интересов держа­вы. К тому же Фалин был большой либерал: позволял группе обо­зревателей достаточно объективно отражать в прессе поступки наших властей.

После жизни-молотилки в «Московской правде» работа в АПН казалась подарком судьбы. Командировки по стране и за рубеж, знакомства с журналистами ведущих изданий мира. Была специ­альная служба, которая организовывала для иностранных делега­ций поездки по городам и весям. К ее работе по просьбе гостей нередко подключали и меня — им надо поболтать в пути о мос­ковских событиях, а мне-то получалась не лучшая трата времени.

Запомнилась только сверхэмоциональная группа журнали­стов из Токио. Мы везли ее поездом на Кубань — в одном месте шел ремонт железнодорожного полотна, и состав медленно полз по участку. В окно было видно, как женщины в оранжевых жиле­тах таскают шпалы на плечах. Японцы глазели и о чем-то спорили между собой. Переводчица пояснила: удивляются. Потом мы еха­ли на микроавтобусе и тоже напоролись на ремонт. Самосвал вы­сыпал на дорогу кучу горячего асфальта, а женщины в таких же жилетах разбрасывали его лопатами. Картина для нас более чем привычная. Но опять заплескался галдеж.

Громче всего затараторили гости на чайной плантации, куда нас привезли посмотреть на уборку краснодарского чая. Тогда в магазинах он лежал повсеместно. Вдоль кустов по дорожкам гро­мыхало два зеленых комбайна. Они срубали чайный лист вместе с ветками — пыль поднималась столбом и плыл запах березовых веников. Я спросил переводчицу: что же так возбудило японцев?

— Изумляются самураи, — засмеялась она. — Говорят, что мы странный народ. Там, где мир использует механизмы, у нас женщины пашут вручную. А там, где все работают только руками, на той же уборке чая, у нас — комбайны.

Да, мы такие, нас не свернешь. Всегда выбирали и по сей день выбираем свой, особый путь для России.

Весной 88-го я вернулся из такой же командировки, а сосед по кабинету Альберт Сироткин встретил новостью: уже трижды звонил Борис Николаевич, просил, как вернусь, сразу же с ним связаться. Мы не виделись после того больничного разговора. Я думал, что после московского пленума Горбачев отошлет Ельци­на послом Советского Союза куда-нибудь в Данию или Бельгию. Не лобное место в политике, да у Бориса Николаевича и не было других вариантов. Дергаться бы не стал. Но Михаил Сергеевич, назначив его первым замом председателя Госстроя СССР в ранге министра, оставил на всякий случай бойца возле себя, как остав­ляют у постели ружье в тревожную ночь. Ельцин долго отдыхал на курортах Прибалтики и вот теперь объявился.

Я не забыл нашу последнюю с ним встречу в больнице — впечатления от нее остались малоприятные. Будто дьявол вы­сунулся наружу из человека — не со злым лицом, а со злобным мурлом. Неужели он всегда сидел и сейчас сидит, притаившись, в душе Ельцина? Чур меня и других! Зачем винить весь мир в своем поражении, не взыскивая с себя. Мы с ним проиграли Москву (я и себя относил к неудачникам), но эта победа партаппарата может быть пирровой. И нельзя терять чувства достоинства.

Но стоял у меня перед глазами и другой Ельцин. Тот, который возвысился в своем кабинете с телефонной трубкой в руке и за­дирал всесильного Лигачева: «Да, это я направляю редактора! Да, это я даю ему поручения! Что вы хотите услышать еще?» Прикры­вая меня, он подставлял свою грудь, хотя желающих «выстрелить» в нее было немало. Какая внутренняя причина толкала его на та­кие поступки? За время совместной работы я наблюдал много­кратно, как эта пружина работала безотказно. Особенно тогда, ко­гда Ельцин был убежден, что творит правое дело. Конечно, с ним надо встречаться и поддерживать в нем азарт борьбы с всесили­ем партократии.

У меня для него было кое-что припасено. Собкор в Совет­ском Союзе газеты «Каррера дела Сера» долго приставал ко мне с просьбой дать интервью о московской истории Ельцина. Я отне­кивался, не желая возвращаться в политическую муть, но настыр­ный итальянец все-таки дожал, и мы проговорили с ним в пресс-центре МИДа около четырех часов. Газета дала материал на це­лую полосу под убойным заголовком: «Как они казнили Бориса Ельцина». В нем рассказывалось не только о конфликте перво­го секретаря с Воруй-городом, но и о раскладе сил в Политбюро. Не поскупился я и на характеристики горбачевского окружения. На Западе не любят журналистские блюда второй свежести, там предпочитают эксклюзив. Но тем не менее материал из «Каррера Дела Сера» перепечатали газеты и журналы пятнадцати стран. Как раз накануне моей последней командировки. Все это я собрал в портфель и, созвонившись, поехал к Ельцину.

В доме, где сейчас схрон уголовников под маскировочной вы­веской «Совет Федерации», у него был целый отсек. Мы прошли в комнату отдыха, и Борис Николаевич открыл краны на всю мощь в умывальнике. До зубов вооружился человек! Вода хлестала, по ра­дио кто-то бубнил про весенне-полевые работы, а мы говорили.

Ельцин, оказывается, уже прочитал интервью. А издания с пе­репечатками добыл его помощник Лева Суханов. На Суханова же обрушились после этого и звонки иностранных корреспондентов с просьбами устроить встречи с Борисом Николаевичем. А зачем встречаться, что говорить и как себя позиционировать — вот что Ельцина волновало.

Он понимал: будешь долго сидеть в тени — позабудут. На­род переключит внимание на других резвачей. Но опасен и фаль­старт — положение шаткое. Я прямо спросил его: разобрался ли он в себе самом, просчитывает ли варианты развития событий и как думает влиять на них. Политическое мальчишество: сначала рвать на себе грозно рубашку, а потом лепетать: «Простите, боль­ше не буду!» — бесперспективно. Мы всегда говорили с ним от­кровенно, без оглядки на должность. Только в конце 92-го, ко­гда гайдаровская команда убаюкала его подхалимством, он стал морщиться от критических слов. Как-то на заседании президиу­ма правительства стали облизывать его до неприличия, и я не вы­держал: «Перестаньте врать! Плохо мы все работаем и президент в первую очередь». «Борис Николаевич, это что же он себе позво­ляет!» — почти вскричал Геннадий Бурбулис.

— Михаил Никифорович все еще хочет учить меня, — со зло­стью произнес Ельцин.— И забывает, что я Президент. Повторяю: Пре-зи-дент!

Он до ужаса полюбил произносить это слово — президент. И к месту, а чаще и не к месту.

Но до 92-го еще было далековато. И мы обдумывали стратегию поведения. Я высказал свое мнение, что на контакты с зарубежны­ми журналистами надо идти. Но не выставлять себя противником Горбачева — на Западе к этому относятся настороженно. И вооб­ще, если быть объективным — мы все политические дети Михаила Сергеевича. Он дал нам дорогу своей начальной политикой. Нуж­но выглядеть союзником Генсека, но сожалеть при этом, что тот за­путался в сетях консервативного крыла ЦК. А значит опасно для перестройки топтаться с ним вместе, следует в интересах общест­ва попытаться уйти в отрыв. Надо также трясти перед носом корреспондентов пакетом позитивных идей, на которые Ельцин наме­рен в будущем опираться. Поскольку для него вся наша пресса за­крыта, придется использовать метод отраженного света. Так оно и вышло потом. Почти все интервью Бориса Николаевича, опуб­ликованные позже на Западе, передавались на русском по «вра­жеским» голосам. А советские люди по ночам прилипали к при­емникам, сквозь треск и шум выискивая в эфире «Голос Америки» или «Свободу». Лейтмотив всех интервью был один: народ досто­ин лучшей жизни, и мы обязаны делать для этого все.

Как «это все» делать в сложившейся ситуации, навряд ли знал он сам. Но уже то хорошо, что фальшивые голоса аллилуйщиков стал перебивать трезвый голос критики.

На прощание Ельцин еще раз поблагодарил за публикацию в итальянской газете, но, подумав, сказал:

— Они вам этого не простят.

И как в воду глядел.

Дня через два мне позвонили из КПК— Комитета партийно­го контроля при ЦК и предложили явиться по распоряжению Соло-менцева. Ничего хорошего такие вызовы не предвещали. Угрюмый Михаил Соломенцев, член Политбюро и председатель КПК, был из­вестен стране как инициатор повсеместной вырубки виноградни­ков. И как соратник Лигачева по желанию заставить народ ходить по струнке, а также по борьбе за клановость номенклатуры.

В назначенный час меня встретили на Старой площади в при­емной Соломенцева, но повели к управделами ЦК Николаю Кру­чине. Он был заместителем председателя КПК на общественных началах. Не хватало еще, чтобы обозревателем АПН занимался сам член Политбюро! Но это меня лишь ободрило. На столе у Кру­чины открытая папка, а в ней газета «Каррера дела Сера» и пе­ревод моего интервью, отпечатанный на машинке, испещренный красным и синим карандашами.

— Статью, — сказал тихо Кручина, показав пальцем на интервью, — обсуждали на заседании Политбюро. Возмущались. И нам поручили вызвать тебя и исключить из рядов КПСС. За клевету на руководство партии. Соломенцев перепоручил это дело мне.

Исключение из партии в идеологическом цехе влекло за со­бой освобождение от работы. С волчьим билетом в зубах. И я уже чертыхнулся про себя: опять придется искать, где добывать для семьи кусок хлеба.

Было видно, что поручение это для Николая Кручины, как в горле острая кость. Он не смотрел мне в глаза, а молча перебирал в папке бумаги.

Мы с ним давно знали друг друга. Николай Ефимович был пер­вым секретарем Целиноградского обкома партии, когда два го­да подряд мы проводили на целине читательские конференции. Я работал ответсекретарем «Казахстанской правды» и возглавлял журналистские десанты в Целиноград. А после встреч с читателя­ми Николай Ефимович приглашал нас на ужин и там говорили «за жизнь». Затем я наезжал в Целиноград из «Правды», и мы с ним ближе сошлись, найдя общие алтайские корни.

— Я недавно в Новосибирск летал, — круто свернул от темы нашей встречи Кручина. — Сразу поехал на могилу сына. Она ухо жена — друзья следят. Хороший там народ.

Он посмотрел на меня, в глазах его стояла тоска. Душевная рана сильно болела в Целинограде, кровоточила и теперь.

—           А может, ты не давал интервью, просто с кем-то поговорил, а они все придумали, — нехотя вернулся он к теме. Ему не хотелось меня топить, и он бросил первый спасательный круг.

— Напишем это в справке для Политбюро и делу конец.

— Ну как не давал? Давал, — отодвинул я спасательный круг. — Отпираться — грязное дело.

  •  Конечно, — согласился Кручина. — А вот ты будто бы назвал Лигачева конвоиром демократии. Или не называл? Егор Кузьмич об­вел это место синим карандашом и вопрос поставил большой.
  •  У него что, другого занятия нет? — сдерзил я не к месту. — Называл. И другое о нем говорил. Могу же высказать свое мнение.
  •  Зря ты так, — беззлобно сказал Кручина. — Я с ним вместе в Сибири работал, там его все уважали. Это в Москве не уго­дишь никому.

Он еще бросал спасательные круги, но они проплывали мимо.

  •  Вот здесь ты будто бы говоришь о московском пленуме, — сказал Кручина почему-то с усмешкой, — читаю по тексту: «Горба­чев сидел в президиуме красный, с испуганным взглядом. Мыс­ленно он видел, как партийные подхалимы будут завтра топтать
    его точно так же, как Ельцина». Михаил Сергеевич подчеркнул это место трижды красным карандашом. Ведь ты же не мог это гово­рить — они придумали сами?
  • Ну почему не мог, — пожал я плечами. — Говорил. Я сам видел это из зала.
  • Глаза бы тебе завязать, — рассердился Кручина. — Мне бы меньше было мороки.

Он о чем-то задумался, потом спросил:

—           А ты свой текст визировал? У нас такое правило: тексты интервью обязательно приносят на визу.

  •  Нет, не визировал, — признался я. — У западных журналистов это не принято.
  • Принято — не принято, — как-то обрадовано передразнил Кручина. — А у нас принято. Вот и напишем: интервью давал, но для визирования газета материал не представила — попра­вить текст не имелось возможности. Ты обещаешь быть бдительнее, а мы ограничиваемся беседой с тобой и списываем дело в архив.

На том и сошлись.

Николай Ефимович пошел проводить меня до лифта и в ко­ридоре негромко сказал:

— Слушай, не трогай ты их. Они на тебя злые, как черти. А нам не хочется рубить головы.

Видимо, не было уже прежнего лада внутри верхушки КПСС, если командный рык Политбюро воспринимали как бурчание привередливого начальства.

Да и за что было уважать Политбюро, когда оно целенаправ­ленно работало против своей страны. Обдуманно или по недо­мыслию — суть не меняется. И это не оговорка. Это, можно ска­зать, установленный факт — свидетели ему многие документы.

88-й был самым роковым годом в послевоенной истории СССР. В нем нашей стране были нанесены раны, несовместимые с жиз­нью государства. Не зря блуждающие по власти либералы-боль­шевики усиленно кивают сегодня на 91-й год. Тогда, мол, рухнул Союз, а они пришли склеивать из обломков Россию. Их с удоволь­ствием поддерживают партократы, сидевшие в роковое время в Кремле или около него, а сейчас гуляющие с членскими билетами «ЕдРосов». Но это обманка для простоватых окуньков-патриотов. 91-й — только последствия. Слом хребта Советскому Союзу состо­ялся в 88-м. И добивали неподвижное тело в 89-м и 90-м.

Чтобы поставить на колени любую державу, чтобы рассыпать ее на бесформенные кусочки, не обязательно наносить по ней ядерные удары. Достаточно дезорганизовать систему управления экономикой и обрушить финансовую базу. Не десантом зарубеж­ных коммандос, а руками властей этой державы. Изнутри, под ви­дом назревших реформ.

Горбачев понимал: задуманное им дело буксует, надо идти на прорыв. Запретительные инструкции брежневского аппарата по-прежнему висели удавкой на шее хозяйственников. Как бы снять эту удавку?

В конце 86-го председатель КПК при ЦК Михаил Соломенцев передал генсеку записку о результатах проверки инцидента в Ир­кутской области с руководителями объединения «Радиан» Мини­стерства электронной промышленности. Объединение передо­вое, но успехов добивалось в обход запретительных инструкций из Центра, а по сути — в обход закона. За это прокуратура облас­ти арестовала хозяйственников и даже поместила в психушку.

Использовав записку как повод, Горбачев продиктовал пору­чение Предсовмина Рыжкову и члену Политбюро Зайкову: «До ка­ких пор действующие в стране инструкции будут ставить инициа­тивных руководителей в положение лиц, нарушающих закон. Мы не раз говорили, что нужны новые нормативные документы, отве­чающие духу и требованиям съезда. Следует подготовить на этот счет предложения для рассмотрения на Политбюро ЦК». И подго­товили. И рассмотрели.

Не зря говорят, что благими намерениями дорога в ад вымо­щена. В поручении Горбачева вроде бы звучало одно, а исполне­ние последовало совсем другое.

Удивительная продуманность стала прослеживаться в эконо­мических шагах кремлевских властей. И их разрушительная по­следовательность. Что ни шаг, то новый капсюль-детонатор с гре­мучей ртутью, подсоединенный к еще дремлющему тротилу соци­альных проблем.

С января 88-го начал действовать закон о государственном предприятии, принятый Верховным Советом СССР с подачи Полит­бюро. Тогдашний Верховный Совет — это, в основном, чабаны и до­ярки, прибывшие взметать по командам ЦК на все согласные руки. Вроде бы долгожданный прыжок в демократию: всех достал диктат министерств, а закон давал предприятиям полную волю. Настоль­ко полную, что «Государство не отвечает по обязательствам пред­приятия. Предприятие не отвечает по обязательствам государства» (статья 2). Министерства отстранялись от влияния на хозяйствен­ную политику предприятий и реализацию их продукции.

А где предприятия должны брать сырье или комплектующие для своего производства? Как где — в тех же министерствах, из государственных источников! Ведь плановая экономика остава­лась незыблемой, сохранилось и централизованное распределе­ние фондов. Так что министерства по-прежнему должны снабжать предприятия всем необходимым, а те могут распоряжаться этим по своему усмотрению. Лафа! Экономика превратилась в улицу с односторонним движением.

Но, как говаривал душка-генсек Леонид Брежнев: «Ну и пусть воруют. Все же остается в стране, нашим людям». И здесь, казалось, не о чем говорить: для внутреннего рынка особой разницы нет — по командам сверху распределяют товары или предпри­ятия сбывают их советским потребителям по своему усмотрению. Но статья 7 закона бурила шурфы для закладки под экономику тротиловых шашек: предприятия получали право самостоятель­но создавать карманные компании с участием кооперативов и за­рубежных фирм.

Была такая система кооперации — райпотребсоюзы, облпотребсоюзы, Центрсоюз, — где занимались сбором ягод и грибов, продажей за валюту меда, матрешек и кружевов. Система отла­женная. Не о ней ли речь в законе? Но для чего надо объединять­ся в компанию, скажем, Уралмашу с бригадой бортников-добыт­чиков таежного меда — тут что-то не то. Расставило все по местам в мае 88-го принятие Верховным Советом СССР закона «О коо­перации». За густым частоколом статей с общими фразами прята­лась суть: разрешалось создавать кооперативы при предприяти­ях, почти на условиях цехов — с правом использования центра­лизованных государственных ресурсов.

Только в отличие от цехов и даже в отличие от самих пред­приятий эти кооперативы могли по закону самостоятельно про­водить экспортные операции, создавать коммерческие банки, а за рубежом — свои фирмы. Причем выручка в иностранной валю­те изъятию не подлежала (ст.28), а за всю финансово-хозяйствен­ную деятельность кооперативы отчитывались только перед свои­ми ревизионными комиссиями.

А затем пошло и поехало. Весь 88-й и начало 89-го сходили, как с конвейера, постановления Совмина СССР (я насчитал 17 до­кументов) — отменявшие госмонополию на внешнеэкономиче­скую деятельность, запрещавшие таможне задерживать грузы кооперативов, разрешавшие оставлять выручку за кордоном и т.д. и т.п. Тропинка, проложенная властями, привела нас к намеченной ими цели: сначала освободили предприятие от обязательств пе­ред страной, затем передали активы этих предприятий в руки коо­ператоров и вот наконец распахнули настежь границы.

Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы предугадать тогда, как будут созданы кооперативы и чем они начнут торговать за границей, получив доступ к государственным ресурсам. Не авто­мобилями же «Ижкомби» и не обувью «прощай молодость»! За считанные недели при большинстве предприятий были зареги­стрированы кооперативы — присоски, хозяевами которых стали Родственники директоров, секретарей обкомов, председателей облисполкомов и, конечно, влиятельных чиновников из Москвы.

Секретарям обкомов — главной опоре режима, наверно, в голову не приходило, что конвертируя в валюту свою личную власть, они роют могилу Системе в целом.

Из государственных фондов на фабрики и заводы по-преж­нему шли ресурсы для выпуска продукции, но теперь по закону директора были сами с усами. Они стали сливать эти ресурсы в собственность «семейным» кооперативам, а те отправляли их за рубеж на продажу. Началась, как тогда говорили, эпоха ВРГ — Ве­ликой Растащиловки Государства.

Цемент и нефтепродукты, металл и хлопок, пиломатериалы и минеральные удобрения, резина и кожа — все, что государст­во направляло предприятиям для переработки и насыщения внут­реннего рынка, пошло железнодорожными составами за рубеж. Через зеленые зоны на наших границах. И там, за рубежом, чи­новники стали складывать капиталы в кубышки, а вскоре иниции­ровали разрушительную реформу банковской системы СССР. Что­бы в час «X» легально, через свои банки, ввезти эти деньги, или, как называют экономисты, переходную ренту в страну для скупки обескровленных предприятий. Они уже тогда, задолго до 92-го го­да, готовились к приватизации. И, полагаю, уже тогда запланиро­вали выпускать чеки-ваучеры не персональные, а обезличенные. Так проще было стать хозяевами новой жизни.

А что дали нам с вами эти меры кремлевской власти? По­всеместный дефицит и остановку производства. Работая позже в президентских архивах, я обнаружил записку О. Шенина, О. Бак­ланова и А. Власова, адресованную Михаилу Горбачеву, «О сове­щании министров в ЦК КПСС». «Ситуация чрезвычайная, — сооб­щали они. — Обеспеченность сырьем и материалами в автомо­бильной и легкой промышленности и других отраслях составляет не более 30 процентов. Всего на две трети обеспечен материаль­но-техническими ресурсами оборонный комплекс. Строителям на жилье и объекты соцкультбыта приходит лишь 30 процентов ре­сурсов. Многие предприятия, по словам министров т.т. Паничева, Пугина, Давлетовой, встанут». И дальше: «Особенно остро ставил­ся вопрос о необходимости решительного пресечения разбаза­ривания сырья и материалов на зарубежных рынках, предотвра­щения хаоса во внешнеэкономических связях».

Горбачев, как всегда, поставил свою закорючку на полях до­кумента и спустил его в архив. Все они видели, все знали. Да и как не видеть, если на твоих глазах экономика проваливается в тарта­рары. Из других записок того времени с закорючками Горбачева и остальных членов Политбюро открывалась вся подноготная поло­жения страны. За год своего существования кооперативы вывезли из СССР треть произведенных у нас потребительских товаров, за второй год — еще столько же. Внутренний рынок обрушился. По­становлениями правительства на закупку импортной продукции бросили часть золотого запаса Советского Союза (за два года он сократился на полторы тысячи тонн). Золото текло за рубеж, а под видом «забугорного» нередко оформлялось «родное» продоволь­ствие — опять-таки с внутреннего рынка. И мясо и хлеб. К приме­ру, в портах Ленинграда, Риги или Таллина суда загружались де­шевым фуражным зерном, огибали по морю Испанию с Грецией и приходили в Одессу с «импортной» продовольственной пшени­цей по 120 долларов за тонну. Часть «добычи» уходила на взят­ки оформителям, а остальное складывалось на случай приватиза­ции экономики. При разрешенной Кремлем анархии дельцы ору­довали, не таясь. Народ стал выходить на площади с требованием прекратить разграбление страны. На митинге в Куйбышеве в сен­тябре 88-го собралось, например, около 70 тысяч человек. Заво­ды встали, хозяйственные связи между республиками разруши­лись. Там начали образовываться националистические Народные фронты под лозунгом: «Спасаемся поодиночке!». И все стали сто­рониться Москвы, как проказы. Сначала в ноябре 88-го деклара­цию о суверенитете республики принял Верховный Совет Эстон­ской ССР, а за ним — Азербайджан.

По опыту знаю, что такие важные решения кремлевская власть не принимала второпях. Всегда создавались экспертные группы, в которые входили люди из аппарата Совмина и КГБ и, разумеется, ответственные работники заинтересованных мини­стерств и ведомств. И когда затевалось дело с подготовкой зако­нов о предприятии и кооперативах или готовились меры по отка­зу от госмонополии на внешнеэкономических направлениях при чрезвычайной ситуации, то обязательно привлекались «светлые головы» из МИДа, МВЭС да и других структур.

Давайте посмотрим, а кто обслуживал в то время кремлев­скую власть и мог иметь отношение к роковым событиям 88-го. Не встретим ли мы там знакомые лица? Что касается председате­ля Совмина СССР Николая Рыжкова, тут все понятно. Он был чле­ном Политбюро и мимо него в Совмине ни одна бумага не могла проскользнуть. Плачущий большевик, как его назвали на съезде народных депутатов СССР, сегодня восседает в Совете Федерации и, по слухам, весь в шоколаде. Были у него как у председате­ля Совмина верные замы — Иван Силаев и Юрий Маслюков. Они тоже не могли стоять в стороне от важных процессов. А мы, чле­ны первого правительства России 90-го года, все гадали, почему Ельцин взял в премьеры чужого для себя человека — Силаева?

Кто ему навязал или сосватал его? Значит, были люди, кто управ­лял тогда и Ельциным, и самой ситуацией! Не они ли держали в загашнике и Юрия Маслюкова, чтобы он стал при Ельцине позже вице-премьером правительства РФ?

Ну а ответственные работники МВЭС и экономических служб МИДа СССР той поры — разве могли без них обойтись в обос­новании цели перехода от порядка к анархии и не с учетом их мнений готовились документы? Разве не они были в составе экс­пертных групп, готовивших рекомендации для высшего чиновни­чества? Того чиновничества, которое в тяжелых схватках за крем­левские коридоры перенесло атрофию интеллекта, разучилось думать и готово только подмахивать принесенные им докумен­ты. Чем всегда пользовались недобросовестные клерки, протал­кивающие личные интересы.  „

Замом министра внешнеэкономических связей (МВЭС СССР) работал тогда Олег Давыдов. В январе 93-го он стал первым замом, в сентябре того же года министром внешнеэкономических связей РФ, а чуть позже— вице-премьером правительства. Давыдов про­плыл по политическому небосклону, стараясь не привлекать к себе особого внимания. Погромче вели и ведут себя Александр Шохин и Сергей Лавров — тогдашние начальник и замначальника управле­ния международных экономических отношений МИДа СССР. Один сегодня возглавляет адвокатскую контору олигархов под названи­ем РСПП, другой — министр иностранных дел России.

Ярче всех заблистала звезда Михаила Фрадкова — в 88-м пер­вого зама начальника главного управления координации и регу­лирования внешнеэкономических операций МВЭС СССР. В 92-м он стал замом у министра МВЭС РФ Петра Авена, затем сам перешел в министры, а при Путине поднялся до поста председателя прави­тельства России. Сегодня возглавляет службу внешней разведки.

Биографию Фрадкова нужно читать между строк. Безродный паренек из Куйбышевской области закончил Московский станко­строительный институт и сразу был направлен в Индию советни­ком Посольства СССР по экономическим вопросам. Затем кто-то запускал его, как из катапульты, все выше и выше.

Кто знаком с законами кадровой политики тех времен, согла­сятся со мной, что с бухты-барахты людей из ниоткуда в капстра­ны не посылали. И не парили над ними потом ангелами-храните­лями. Если такое случалось, за этим стояла могучая сила. Обычно такой силой, такой катапультой выступал КГБ — Контора Государ­ственного Беспредела. Возможно, и в случае с Фрадковым да и с другими известными ныне товарищами без этого не обошлось?

В умах наших людей все заметнее созревает вывод, что раз­вал страны— это не пьяная выходка трех бывших партийных функционеров. И рыдания пропагандистов нынешней власти при упоминании Беловежья — отвлекающий треп. (Будто бы не было у хозяев тогдашней державы сил специального назначения). Да и выкормыши КГБ— первые российские банкиры-олигархи ус­пели кое-что выболтать. Выстраивается такая следственная вер­сия: группка ушлых ребят (партийно-кэгэбистская мафия?) готови­ла страну к расчленению, чтобы прибрать к рукам богатую недра­ми Россию с населением, которому все до лампочки. Готовила под чью-то диктовку. Организовали хаос. В пыли и грохоте развала дали харизматическому Ельцину поуправлять осколком СССР, не ослабляя контроля за ним и заставляя брать все плевки на себя. А потом устроили тихую передачу власти своему человеку— он должен быть весь в белом и постепенно утверждать диктатуру спецслужб в открытую, якобы демократическими методами.

Я не ставлю целью определять свое отношение к данной вер­сии и распространяться на эту тему — мой рассказ о другом. Но по­лагаю, что в году этак 2017-м, когда Россию возглавит Комитет На­ционального Спасения, не карманная, а полновластная прокурату­ра займется разгадкой кремлевско-лубянских тайн. И хотя многие документы уже уничтожены, думаю, в сейфах таятся признания-ис­поведи тех, кого обошли, «кинули» при дележе собственности.

Не упомянул при перечислении имен я Михаила Сергееви­ча Горбачева. Но не по принципу: царь хорош, да бояре паскуд­ные. Для меня, как и для многих, Михаил Сергеевич раскрылся не сразу. Видно было, что он не хапуга, не цеплялся зубами за крем­левскую власть. И демократ Горбачев не показушный, а истинный. Лозунг «Свобода личности!» для него не пустой звук. И как раз в обертке свободы личности скармливали ему зарубежные «дру­зья русского народа» кашицу натовской корысти. И здесь в той же обертке свободы личности разные проходимцы несли Михаи­лу Сергеевичу на утверждение пагубные идеи, а он от удоволь­ствия закатывал глаза. Слишком много скучковалось вокруг него проходимцев и слишком верил Михаил Сергеевич им. Иногда хо­телось воскликнуть: «Прости его, Господи! Он не ведает что творит». А какую ставил он перед собой тайную сверхзадачу, стали Догадываться позднее.

На первом съезде народных депутатов СССР ему бросили в лицо обвинение в доведении страны до хаоса. А Михаил Сергеевич поднялся и торжественно произнес: «Ну и что! Из хаоса воз­родится порядок!» Уже шла гражданская война в Нагорном Кара­бахе, Узбекистане, загорался Кавказ. Какой из хаоса вырастает по­рядок, теперь знает каждый. Вроде бы не с моего шестка судить о такой личности, но скажу, тем не менее: он многого не понимал в большой политике. В глубинных процессах, которые отдавались наверху лишь толчками. Он не чувствовал жара подошвами ног.

Он попросту был юрист. А главное для юристов не содержа­ние, а форма. Эту угловатую жизнь они готовы утрамбовать в фор­му одной статьи закона, а эту— какой бы она ни была разнопла­новой — в форму другой статьи. Юристы любят громкие фразы, внешний эффект, а суть дела отводят на второй план. Юристы в большой политике непредсказуемы, как шаровая молния.

Народу России надо, кстати, быть осторожнее, двигая во гла­ву государства юристов. От них одни беды стране. Такая зако­номерность: был во главе государства юрист— Александр Ке­ренский — дело закончилось октябрьским переворотом. Потом был юрист Владимир Ульянов (Ленин) — он создал ГУЛАГ и уто­пил пол-России в крови. Потом был юрист Михаил Горбачев — он подвел страну к самороспуску. Потом был юрист Владимир Пу­тин — десятки миллионов обворованных россиян на себе испы­тали плоды его творений.

Другая закономерность с правителями-юристами: чередова­ние противоположных качеств их характеров. На смену юристу-либералу приходил юрист без нравственных тормозов— жес­токосердный, циничный. После безвредного краснобая юриста Керенского шел юрист Ульянов (Ленин) — государственный тер­рорист. После юриста-демократа Горбачева шел юрист Путин. Но о нем у меня еще будет подробный рассказ.

Выступать против тогдашних экономических реформ в прин­ципе — занятие ретроградов. Весь хозяйственный механизм ну­ждался в оздоровлении. Но Советский Союз не был нищим на па­перти, о чем врут сегодня телеприслужники олигархов. Держава прочно стояла на ногах. В 85-м у СССР практически не было внеш­него долга (а в 91-м он уже составил колоссальные суммы). Да, цена нефти в мире упала до десяти долларов за баррель (значит везде наблюдалась рецессия). Но страну еще не успели посадить, как наркомана, на две трубы — нефтяную и газовую. Всем тогда хотелось большего, хотя за экономические показатели стыдиться не приходилось: за 1981—1985 годы валовой национальный про­дукт СССР возрос на 20 процентов (США — только на 14, а Италии, Англии и Франции— меньше чем на 10 процентов). Даже в 87-м — по инерции — страна сохраняла стабильное положительное сальдо во внешней торговле: превышение экспорта над импор­том исчислялось многими миллиардами долларов. Шел выпуск продукции в многопрофильных отраслях — даже капстраны по­купали у нас силовые турбины, шагающие экскаваторы, механи­зированные комплексы для угольных шахт, станки, самолеты, кон­денсаторы, речные суда на подводных крыльях и многое-многое другое. И все это стало на глазах испаряться.

Помнится, все мы тогда ворчали: «Мало заботится о нас госу­дарство». Мы, журналисты, особенно и подзуживали читателей в своих публикациях.

Пять копеек стоил проезд в метро и автобусах, а хотелось ез­дить бесплатно. Получали бесплатные путевки в санатории, на ку­рорты и досадовали, что там не «все включено». За киловатт-час электроэнергии платили четыре копейки, на том же уровне с нас брали за квартиры и газ, а мы возмущались: почему не снижают цены! В бесплатной медицине мы требовали введения института семейных врачей, а в бесплатном высшем образовании — посто­янного повышения стипендий.

Просто мы привыкли с каждым годом жить лучше, и нас не интересовали проблемы властей.

Ворчать-то ворчали, но, поразмыслив, реально оценивали свой быт. Тогда не в моде были громкие социологические опросы. А вот служебные, закрытые замеры общественного мнения прак­тиковались. Так, в конце 1982года— по горбачевскому летоис­числению, в разгар застоя— подразделения Института филосо­фии Академии наук СССР провели анонимное анкетирование в со­юзных республиках. Анонимное — значит наиболее объективное. Были опрошены десятки тысяч человек. Как оценивали свое поло­жение простые граждане по сравнению с тем, что было пять лет назад? Беру одну из самых «недовольных» республик— Украину. Вот что показало анкетирование (в процентах к ответившим):

  ВОПРОСЫ Лучше Как раньше Хуже
1 Материально Вы стали жить лучше 72 22 6
2 Вы питаетесь 60 32 8
3 Вы одеваетесь 64 31 5
4 Ваши жилищные условия стали 56 36 8
5 Вы отдыхаете 46 41 16
6 Пассажирский транспорт работает 44 33 23
7 Бытовое обслуживание стало 50 37 13
8 Получить квалифицированную медицинскую помощь 58 29 13
9 В целом Вы считаете жить стало лучше 76 19 5

Можно делать скидку на «совковость» запросов тех лет, на то, как народ понимал «хорошие условия жизни». А можно и не делать. Наши люди всегда любили сытно поесть, красиво одеться, приятно отдохнуть. И хотели они от власти, чтобы она убирала с пути то, что давит идеологическим прессом, то, что мешает хоро­шо жить и работать.

Мешал предприятиям диктат Госплана и министерств? Безус­ловно. Вот и нужно было находить и устанавливать законами ба­ланс между интересами коллективов и государства, между инте­ресами личности и общества. А не опрокидывать с размаху все права на одну чашу весов, выдавая анархию за мать порядка.

То же самое с кооперативами. У частной инициативы был целинный простор — лесопереработка, пошив одежды и обуви, развитие прудовых хозяйств и сферы обслуживания… Продук­тов питания на душу населения производилось тогда значитель­но больше, чем сейчас. Из развитых стран по этому показателю мы уступали только Соединенным Штатам Америки. Даже благополуч­ная Англия на душу населения производила в год меньше России: пшеницы — на 61 килограмм, картофеля — на 118, мяса — на 2,5, молока — на 120, масла — на 3,9 килограмма, яиц — на 118 штук. Это доступные цены для всех не давали товару залеживаться на полках. Но проблема была и здесь — из-за нехватки хранилищ и перерабатывающих мощностей страна в цепочке «поле — прила­вок» ежегодно теряла до 1,5 миллиона тонн мяса, 8,5 миллиона тонн молока. Крупные мясокомбинаты и многие заводы пищевой отрасли были построены еще до Великой Отечественной войны. Нужна была разветвленная сеть современных убойных пунктов, перерабатывающих цехов. Со всем этим могли справиться коопе­ративы. Дали бы людям свободу, беспроцентные ссуды, помогли бы с оборудованием и техникой — заиграл бы наш рынок всеми цветами радуги. Но свободу получили другие кооперативы, оби­рающие страну.

Я уже упомянул о митинге протеста в городе Куйбышеве. На­чали показывать кулаки и рабочие других промышленных цен­тров. А в ЦК КПСС повалили телеграммы от местных партийных чиновников: «все больше членов партии заявляют о своем выхо­де из нее», «начался поток выхода из партии. Подают заявления кадровые рабочие»… Кремлевская власть понимала, что троти-ловый эквивалент ее взрывчатой политики нарастает. Капсюли с гремучей ртутью заложены — может бабахнуть в любой момент. А быть сметенной этим взрывом — такое в ее планы, конечно же, не входило.

Мы не знали тогда, что на уме у инициаторов экономических изысков, что они думали делать дальше. Кое-что прояснилось, ко­гда я познакомился в архивах с Особой папкой совершенно сек­ретных документов. Вот строки из записки того времени в Полит­бюро ЦК КПСС: «В связи с осложнением политической обстановки в стране Комитет государственной безопасности СССР полагал бы целесообразным создать еще 5 региональных отделений Группы «А» (Альфа) по 45 человек в каждом с дислокацией в городах Кие­ве, Минске, Алма-Ате, Краснодаре и Свердловске». И решение По­литбюро (протокол № 182): «Согласиться с предложением Комите­та государственной безопасности СССР». Кто такая «Альфа» и для чего она создавалась, думаю, рассказывать не надо. Все, кто под­нимал голову против власти, были для Группы «А» террористами.

Но на «Альфу» надейся, а сам не плошай — так, наверное, при­кидывали в Москве. И в регионы ушла шифротелеграмма: «Общий отдел ЦК КПСС сообщает, что в соответствии с принятым решени­ем ЦК КПСС с введением в стране степени «Полная готовность» прием и передача шифротелеграмм осуществляется по системе шифросвязи Комитета госбезопасности СССР между запасными пунктами управления местных партийных и советских органов и пунктами управления страной» (Особая папка). Так зарываются в землю на случай войны. А поскольку внешние враги у нас к тому времени стали друзьями, оставался один супостат— свой народ. Впрочем, у наших властей перемирия с народом не бывает.

Готовились Погреба и для высшей знати страны. За подпи­сью Николая Рыжкова вышло распоряжение Совмина № 2833 рс о строительстве объекта «Волынское-3»— спецособняка с подзем­ными коммуникациями. В распоряжении говорилось: «Возложить на КГБ СССР функции генерального проектировщика по разработ­ке проектно-сметной документации объекта и функции заказчика; выполнить строительно-монтажные работа по обустройству моно­литных железобетонных конструкций, а также отделочные работы внутри объекта с применением изделий из красного дерева; Госпла­ну СССР и Минфину СССР выделить по заявкам управления делами ЦК КПСС необходимые валютные средства, а Минвнешторгу СССР произвести в 1988—1989 годах закупки специального технологиче­ского оборудования для строительства объекта «Волынское-3».

У них под Москвой и без этого было нарыто ходов, как у кро­тов на запущенном огороде. Воды не хватит, чтобы выкурить оттуда кого-то. Будучи вице-премьером правительства России, я из любо­пытства попутешествовал по этим подземным закоулкам. Там вож­ди недовольной нации могли прятаться от гнева неделями, подбадривая обкомы шифротелеграммами: «Держитесь, ребята. ЦК не вы­даст — народ не съест!». Но нет, им надо еще и еще. Умилительно в распоряжении место про «изделия из красного дерева». Не могли они без комфорта спускаться даже в потусторонний мир.

А что же Ельцин, чем был он озабочен в ту пору? Я вернулся из Нагорного Карабаха, командировка была непростой — потоки беженцев, перестрелки, представитель Москвы в Степанакерте Аркадий Вольский передвигался по автономной области исклю­чительно на бронетранспортере. Мой сосед по кабинету Альберт Сироткин опять сказал о многократных звонках Бориса Николае­вича. Уже состоялась XIX партконференция, где Ельцин просил о политической реабилитации: Уже прошли в столице первые ми­тинги Московского народного фронта.

Мы снова сидели с Ельциным в комнате отдыха — открытые краны в ванной и умывальнике. Он признался, что реакция людей на его выступление на XIX Всесоюзной партконференции была неожиданной. Не удосужились вникнуть в суть речи, а все заце­пились за просьбу о политической реабилитации. «Осуждают,— с горечью произнес Борис Николаевич, — говорят, опять Ельцин перед начальством задницей крутит».

Кто звонит ему из бывших товарищей по ЦК? Почти никто — все боятся навлечь на себя неприятности. Только позванивает Николай Иванович Рыжков как земляк земляку. Уговаривает не лезть в политику: «Тебя пристроили, будь благодарен! Займись своим делом». Не иначе как поет с голоса Горбачева. Ельцину это очень не нравилось. Ездить по стране не давали, чтобы не бала­мутил народ, встречи с коллективами срывали, запретами обло­жили со всех сторон. Он чувствовал себя, как медведь на цепи: в корыте корма полно, а в лес за забором, манивший запахом сво­боды, не сунешься.

В советской печати имя его было по-прежнему под запретом. А ему так хотелось высказаться не за рубежом, а в своей стране, перед своими гражданами и о выступлении на партконференции, и о текущей политике. Он почему-то думал, что у меня имеется влияние на редакторов центральных газет. И просил поднажать на них. Если бы все было так просто! Странно, но он все еще счи­тал редакторов самостоятельными фигурами. Я пообещал пере­говорить с Егором Яковлевым, главным редактором «Московских новостей». Хотелось помочь человеку, придавленному неспра­ведливостью и местью обнаглевших от вседозволенности чинуш.

Егор был заводным человеком и обожал популярность. А по­пулярность приносили острые публикации. «Московские ново­сти» официально представлялись газетой не партийной, а учре­жденной, как я уже говорил, общественной организацией АПН. В ней разрешались кое-какие вольности. И этим пользовались журналисты. Я предложил Яковлеву сделать с Ельциным большую беседу — это будет гвоздевой материал. Он сначала отмахивался, а через пару дней подошел ко мне и сказал: «Давай, делай!».

На даче в Успенке мы просидели с Ельциным половину суббот­него дня — я пытался выдавить из него как можно больше разумных идей. И с сожалением обнаружил, что Борис Николаевич застрял в прошлых обидах и что для него нет темнее зла на земле, чем Егор Лигачев. Мы долго жевали эту подпахшую тему, затем я сказал ему: стоп! Надо обсуждать перспективу. Нравится Ельцину обстановка в стране? Нет! Почему? Нравятся экономические реформы? Нет! По­чему? Что бы он делал сам на месте кремлевской власти?

Постепенно Ельцин разговорился — он как бы почувствовал себя на трибуне, перед толпой. Емко анализировал ситуацию, да­вал злые оценки не личностям, а действиям всей власти. Он, ви­димо, давно не спорил ни с кем, и родничок его мыслей засосало унылостью, как песком. А вот встряхнулся, добавил ярости, и про­била свежая струйка. Вернувшись домой, я расшифровал запись нашей беседы, подчистил кое-что— получилось две газетные по­лосы острого материала.

У Егора Яковлева был обычай складывать в папку подготов­ленные к печати статьи, если они грозили ему опасностью, са­диться в машину и ехать за советом на Старую площадь к чле­ну Политбюро, секретарю ЦК Александру Николаевичу Яковлеву. Этот Яковлев давал зеленый свет материалам о репрессиях Ста­лина в отношении соратников Ленина, о расстреле поляков в Ка-тынском лесу, о сговоре Молотова с Риббентропом. А критиче­ский разговор о современной политике зачастую похеривал. «За­бодал» он и несколько моих материалов. Его можно понять: надо быть Иванушкой-дурачком, чтобы давать добро на подкопы под тебя самого и твою команду. И когда Егор отвез на Старую пло­щадь беседу с Ельциным, хорошего я не ждал.

И не ошибся. Из беседы вычеркнули несколько страниц цели­ком, по другим тоже погулял синий карандаш (почему-то любили цензоры синие карандаши!) — материала осталось на полполо­сы. Причем выброшенной оказалась самая суть. Но и это еще не все. Александр Николаевич разрешил напечатать осколки беседы только в номере на немецком языке (тогда «Московские новости» выходили на русском, французском, английском и немецком). Это было издевательство. Я повез Ельцину исчерканные страницы, он походил по кабинету взъерошенный, а потом сказал:

— Черт с ними, пусть печатают хоть это. Все-таки газета не иностранная;

Он ненавидел Александра Николаевича: и за его антиельцин­ское выступление на октябрьском пленуме ЦК, и за травлю в пе­чати, подконтрольной секретарю ЦК по идеологии. Я слушал его иногда и думал, вот прижучит он однажды Яковлева в темном углу и тихо придушит. Но непостижимое дело! Став президентом РФ, Борис Николаевич лелеял его и, хотя держал чуть в стороне, обеспечивал непыльными должностями. Мне до сих пор не ясна подноготная их мирного сосуществования после развала Союза.

Блокаду удалось прорвать поздней осенью, и то через ВКШ — Высшую комсомольскую школу. Под видом встречи со слушателя­ми — комсомолятами пригласили в школу редакторов молодеж­ных газет и редакторов многих партийных изданий из союзных республик. К тому времени в национальных образованиях на Мо­скву оглядывались уже меньше.

Встреча продолжалась около пяти часов— вопросы, отве­ты. Не сказать, что Ельцин искрил идеями и нырял в глубину про­блем, но злые слова о вседозволенности чиновников, о круговой поруке в коридорах власти людей задевали. Здесь он на всю ка­тушку использовал популистский прием, к которому впредь бу­дет прибегать постоянно. Газеты больше месяца печатали отче­ты о встрече — на читателей хлынул освежающий поток правды. О Ельцине снова заговорили.

И тут, в феврале, как раз начались окружные собрания по вы­движению кандидатов в народные депутаты СССР. В стране пред­стояли первые альтернативные выборы — люди выдвигали, кого хотели. На Ельцина был большой спрос. Его назвали своим канди­датом десятка два городов.

Все-таки силен был Борис Николаевич своей интуицией! Где ему баллотироваться, чтобы пройти наверняка? Я предлагал и Свердловск и Петрозаводск. А в Москву не верил, считал, что Воруй-город прокатит его на вороных. Но Ельцин стоял на сво­ем: только столица! Он должен доказать, что Воруй-город и Моск­ва — это не одно и то же. Что именно Москва его считает своим. Он будет полноценным депутатом от национально-территориаль­ного округа, а не приживальщиком в других городах. Мне каза­лось, что он глубоко заблуждается. Но ошибался, как позже выяс­нится, не он, а я. Он волчьим нюхом чуял добычу.

У меня тоже началась предвыборная пора. Выдвигая канди­дата от Союза журналистов СССР, коллектив АПН остановился на моей фамилии. Надо было пройти чистилище — поездки по стра­не, победы на региональных собраниях. Каждый кандидат высту­пал с персональной программой: с чем он идет во власть? У меня программа состояла из четырех «де» — демократизация, деидео-логизация, демонополизация и дебюрократизация. Плюс обеща­ние пробить через Верховный Совет Закон о печати, позволяю­щий создать четвертую власть. Думаю, эта программа сегодня даже более актуальна, чем тогда.

Командировки для поездок не оформляли, надо было мо­таться по областям и республикам за свой счет. А у меня-то откуда такие деньги? В аппарате Союза журналистов СССР работал Гри­ша Берхин — пролаза и мастер войти в любой кабинет. Он и пред­ложил мне шабашку. Кандидатами в депутаты народ пошел кося­ками, а как составлять программы — мало кто понимал. Дело-то новое. Вот денежные люди и начали искать программистов, а Гри­ша Берхин — тут как тут! Мы наладили с ним конвейер: я писал, он размножал и поставлял заказчикам. Заработок делили попо­лам. Появилась возможность поколесить по стране без срочных редакционных заданий.

Средняя Азия еще находилась в дремоте. Хотя до ферганских событий оставались всего месяца три, ничто здесь не намекало на перемены. Импульсы из Москвы отскакивали от брони фео­дальных традиций — и два столетия назад правили баи и ханы и теперь тоже они, только под псевдонимами первых секретарей ЦК и обкомов. Перед автоповозками партийных баев с одинако­вой смиренностью склоняли головы люди и ишаки. А на Украи­не скандалил с властями Народный Рух, обзывал их пособника­ми москалей. Скандалил шумно, по-хохляцки. И Грузию не узнать. Чтобы организовать со мной встречу, уже бежали за разрешени­ем к Звиаду Гамсахурдиа. Хотя был он еще никто, и звать его было никак. А в Прибалтике корректны по-западному. Только мягко да­вали понять, что их интересуют лишь свои кандидаты.

И вправду, разный был по составу и содержанию Советский Союз: смесь керосина с компотом. И если не сепарировать эту смесь, а взбалтывать размашистыми реформами, мог получиться отвратный напиток для всех. Горбачеву страна казалась ровным газоном, где для косилки нужен общий режим и не должно быть рытвин и валунов. А Союз был не только многонациональным, но и многоцивилизационным. Он требовал дифференцированного подхода к назревшим проблемам. И когда в отношении хозяйственных специалистов Михаил Сергеевич прокричал в Краснояр­ске общий призыв: «Вы их давите снизу, а мы будем давить свер­ху» — к нему отнеслись совершенно по-разному. В одних респуб­ликах полезли под кровать за винтовками, в других стали крутить пальцами у виска. И возводить заборы повыше.

А в Москве ждали теледебатов. В конкуренты Борису Нико­лаевичу Воруй-город пытался выставить Андрея Дмитриевича Са­харова, но тот, естественно, отказался, пошел по списку Академии наук. Тогда номенклатура выкатила орудие в лице гендиректора «ЗИЛа» Бракова.

Мне позвонил «свой человек» из горкома и попросил сроч­ной встречи в укромном местечке. Мы встретились, и он расска­зал: Ельцин и Браков в прямом эфире будут отвечать на вопро­сы якобы избирателей. Но эти вопросы уже приготовлены в ЦК и горкоме, запечатаны в конверты, а фамилии и адреса «задаваль­щиков» взяты по лености исполнителей из телефонного справоч­ника. «Будьте бдительны» — сказал мой информатор. А как преду­гадаешь, что они там насочиняли.

В штаб Ельцина приехала тележурналистка из Казахстана Ва­лентина Ланцева со своей группой (потом Ланцева работала у Бо­риса Николаевича пресс-секретарем) и получила задачу: запи­сать теледебаты на «видик», отследить фамилии и адреса и сроч­но пройти по этим адресам с телекамерой.

А дальше-то что: поймаем жуликов за руку, но как рассказать людям об этом? Так хотелось воткнуть им занозу поглубже да с поворотом — сколько же можно терпеть беспардонность партий­ных чинуш! Но телевидение полностью в их руках.

Позвонил Грише Берхину: «Родной мой, выручай. Срочно ну­жен выход на «Взгляд». Эта программа была тогда самой попу­лярной, в ней молодые ребята иногда выдавали коленца. Гриша съездил в «Останкино» и вернулся довольный: ходы нашел, надо только подмаслить. Там уже тогда любили теплоту в отношениях. Надо, так надо — договорились.

Это не были теледебаты в прямом смысле слова. Ведущий программы «Добрый вечер, Москва!» сел между Ельциным и Бра-ковым, стал вскрывать конверты и зачитывать кандидатам во­просы по очереди, называя фамилии и адреса авторов. Бракову шли вопросы в одном ключе, примерно такого характера: «Как вам удается добиваться больших успехов?» или «Как вам удает­ся совмещать в себе качества хорошего руководителя и хороше­го семьянина?». Гендиректор сидел вальяжно, отвечал с достоин­ством: ну как, работэю много. Я представил, как в кабинетах гор­кома режиссеры этого шоу подмигивали друг другу.

Ельцину вопросы били под дых, ниже пояса. В них были пе­репевы выступлений участников Московского пленума горкома. После четвертого или пятого наскока Борис Николаевич набы­чился и стал похож на боксера, пропустившего сильный удар. От­махивался несложными фразами, иногда невпопад. Обидно было смотреть, как он проигрывает аппарату, и крепнуть в убеждении, что Ельцин в словесных дуэлях мастак не большой. Сторонники его были разочарованы. Хотя и понимали, что кроется за всем этим какая-то подлость.

Утром группа Ланцевой порыскала оперативно по городу: трофей оказался великолепным. Многие названные в эфире из­биратели уже переехали на другую квартиру. Их нашли — они в камеру высказали свое возмущение. Другие тоже не знали, что они задавали пакостные вопросы и высказались в поддержку Ельцина.

Сейчас точно не помню, кто позвонил — Листьев или Му-кусев и пригласил вечером в студию. А днем шел холодный ве­сенний ливень. Кассеты мне везла дочь Ельцина Таня Дьячен­ко. Я ждал ее под козырьком у входа в здание АПН, а она бежала по ливню от метро «Парк культуры», сняв с себя плащ и завер­нув кассеты в него. Вся мокрая, волосы слиплись. Я еще подумал тогда: «Какая у Ельцина хорошая дочь. Как она заботится о чести отца!». Когда слышу сейчас о ее алчных руках, всегда вспоминаю прилипшие к лицу русые волосы.

Вели программу Сергей Ломакин и Артем Боровик. До пере­дачи сели, выработали тактику. Я был журналист русской школы, и журналистский азарт во мне перебарывал боязнь за свое буду­щее. Как все было дальше, описал сам Ломакин: «На «Орбиту» по­говорили о демократии, а вечером выдаем всю эту историю по полному разряду. Я не помню такого количества «членовозов» около «Останкино», как после эфира с Полтораниным. Лысенко собрал партбюро, в результате меня на две недели отстранили от эфира». Я сказал ему назавтра: «Извини меня, Сережа, что оста­вил тебя без куска хлеба. Две недели приезжай ко мне домой, бу­дем вместе грызть сухари». Он понимает горькие шутки, но один раз мы все-таки собрались у меня на пельмени. Они ему понрави­лись. Артем Боровик не был штатным сотрудником телевидения. Репрессии его не коснулись.

А наутро после «Взгляда» у Моссовета собралась стихийная Демонстрация. Все требовали расправы с гнобителями Ельцина. По Москве пошел шум недовольства. Вечером после программы «Время» на телеэкране несколько минут висела серая заставка, как перед объявлением войны, а потом проклюнулся диктор с со­общением Политбюро. В нем говорилось, что я сочинитель инси­нуаций, а они в Кремле и горкоме чисты, как агнцы. Ну что с ними делать, если у них сплошь божья роса. Если думают они не голо­вой, а каким-то закрытым от постороннего глаза местом. Ельцин выиграл выборы с разгромным счетом, набрав 90 процентов.

Мне предстояло избираться через несколько дней после вы­хода «Взгляда». Квота для Союза журналистов СССР составляла десять депутатских мест, а предварительное чистилище прошли 150 кандидатов со всей страны. Наиболее одиозные фигуры — апологеты партийных порядков не выдержали конкуренции: их срочно перебросили в «Красную сотню» — список депутатов от КПСС. Кто-то сам снял свои кандидатуры, не надеясь на успех. Из оставшихся выбрать «десятку» должен был пленум Союза журна­листов СССР.

Депутаты съехались в Москву— их поселили в гостинице «Украина». Вечером накануне главного действа в гостиницу зая­вилась большая группа работников отдела пропаганды ЦК во гла­ве с завсектором Зубковым и начала обходить номера. Чуть ли не в приказном порядке давили на делегатов, чтобы они голосова­ли против меня. Работали до полуночи, не покладая рук. Не ви­дел, были ли у них на лбах следы от граблей, на которые они на­ступали с упертостью носорогов. Но на следующий день при тай­ном голосовании на пленуме я получил самый высокий результат. И стал народным депутатом СССР. А во время работы съезда был избран членом координационного совета МДГ— межрегиональ­ной депутатской группы.

Весной и летом 89-го диверсанты от власти продолжали раз­возить гремучую ртуть по взрывоопасным участкам страны. На поверхности политической жизни царил оптимизм— крепи­ли единство СССР указами и постановлениями, шумели митинги, буйствовал 1-й съезд народных депутатов. На нем открыто спори­ли о путях выхода из кризиса. А в подвалах власти за тайными не­проницаемыми дверями шла другая работа, невидимая для наро­да — по углублению этого кризиса.

Я встретил в Москве старого знакомого Теймураза Авалиани — его избрали народным депутатом СССР от Кузбасса. (Свое имя и фамилию ему, русскому, дал грузинский солдат, который по­добрал его плачущим ребенком около убитых немцами родителей и отнес в детдом). А познакомились мы с ним еще в 80-м, ко­гда от «Правды» я приезжал в шахтерский город Киселевск. Там Теймураз Георгиевич, бывший директор шахты, взялся поднять обувную фабрику. И сделал ее лучшей в отрасли. Но приезжал я не по этому поводу. Авалиани написал письмо Брежневу, чтобы тот набрался мужества и ушел в отставку, поскольку уже не спо­собен управлять страной. Дерзость необыкновенная! Через обл-военкомат директора пригласили на плановое медобследование и хотели засунуть в психушку. Но он вовремя сориентировался. И его друг, собкор нашей газеты, попросил меня приехать и от имени органа ЦК припугнуть беспредельщиков.

Мы зашли с ним на заседание МДГ. Он послушал Гавриила Попова, Анатолия Собчака, Виктора Пальма из Эстонии и сказал: «Нет, это опять словоблудие!». И потянул меня на выход. Там и со­общил новость: кто-то стремится спровоцировать в Кузбассе соци­альный взрыв. С чего он это взял? Много признаков преднамерен­ного доведения шахтеров до бунта: задержка денежных средств, запрет на выдачу спецодежды и другое. Но особенно показатель­но исчезновение товаров с прилавков магазинов. Сначала не ста­ло мясной и молочной продукции, хлебных изделий. Народ загу­дел. Потом не стало постельного белья, носков, сигарет, лезвий для бритья. А потом исчезли с прилавков чай, стиральный поро­шок, туалетное и хозяйственное мыло. И все это в течение корот­кого времени. Шахтерам стало нечего есть и нечем умываться.

Опытный Авалиани заподозрил что-то не то. И с группой де­путатов проехал по кожевенным заводам. Склады забиты мылом, на отгрузку в шахтерские города— запрет. Приехал в Кузбасс председатель Совмина СССР Рыжков, посмотрел на все, пробур­чал: «Так жить нельзя!» И отбыл восвояси, ничего не решив. Ему сказали: «Если нет у правительства денег, разрешите нам продать часть угля в Японию или Китай — мы обеспечим шахтеров про­дуктами. На складах угля скопилось около 12 миллионов тонн, он самовозгорелся, уходит в дым. А местные власти решить этот во­прос не имеют права». Но и здесь Рыжков ничего не сделал. Где-то разрешили гнать все и вся за границу, а шахтерам подзаконны­ми актами самостоятельность наглухо ограничили.

Первыми с ультиматумом к власти обратились горняки шах­ты имени Шевякова — Авалиани показал мне их документ. Обра­тите внимание на уровень требований: «С десятого июля спец­одежду выдавать по установленным графикам; всем рабочим вы­давать полотенце и мыло из расчета 800 гр. на человека в мойке; выдавать телогрейки всем рабочим и ИТР; организовать работу столовой в течение 7 дней в неделю, вывешивать заработок ИТР шахты на доску; организовать питание шахтеров в ночные сме­ны бесплатно из расчета один рубль на человека; улучшить снаб­жение рабочих продуктами для дома»!!.’ Даже для лагеря с заклю­ченными такие проблемы показались бы мелочью. Их можно ре­шить за один день. А здесь будто все сговорились сосать тянучку и доводить шахтеров до белого каления. Подняли проблему с те­логрейками до Кремля.

Прилетел министр угольной промышленности СССР Щадов, повертел ультиматумом в руках: «Этот пункт посмотрим. Ну, а этот вы загнули». Он и дальше отделывался шуточками и ничего не ре­шил. В назначенный день шахта встала. Примерно такие же тре­бования были у других горняков. И тоже остались без удовлетво­рения. Как тут не поверить в спланированные действия!

Авалиани улетел домой и попал с корабля на бал. К середи­не июля уже бастовало 166 шахт — 181 тысяча человек. Теймура­за Георгиевича избрали председателем забастовочного комитета Кузбасса.

Недели через две я встретился с первым секретарем Кисе­левского горкома партии Юрием Торубаровым — тоже знако­мым по прежним командировкам. Киселевск был одним из глав­ных стачечных центров. Газета «Вашингтон пост» написала, что правительство Горбачева хочет руками шахтеров развалить СССР. Я спросил Юрия Дмитриевича, как он относится к этому заявле­нию. Мысли других он читать не умеет, ответил Торубаров, но рас­скажет, как все происходило.

Забастовки начались в Междуреченске, Киселевск пока не ка­чало. Прилетели иностранные журналисты — им рекомендовали поехать туда службы Александра Николаевича Яковлева. Распо­ложились в гостинице и стали ждать, как ждут намеченную посад­ку космонавтов. Торубарову позвонили из ЦК КПСС, распоряди­лись организовать митинги в поддержку междуреченцев, обеспе­чить транспорт и питание для забастовщиков. «Но забастовок-то еще нет!». «Будут, куда вы от них денетесь». Горком выполнил ре­комендации ЦК. Киселевск тоже встал.

— Что вы делаете? — сказал Торубарову корреспондент французской газеты «Монд». — Вы же страну разваливаете.

Так-то оно так, но партийная дисциплина превыше всего!

Горняцкие забастовки перекинулись на Воркуту, Караганду и Донбасс. Но все-таки эпицентром стачечного движения был Кузбасс.

Невозможно было не поддержать стремление горняков к нормальной жизни. В том числе и через забастовки. И мы болели за шахтеров. Бывая в Кузбассе, я видел, как живут многие семьи: в бараках-засыпухах постройки 30-х годов, перекошенных от вре­мени и проседания грунта на выработках. Водопроводы порваны из-за обрушения почвы, висят угольная пыль и газ. А тут еще очи­щенные жучками от политики полки магазинов.

Жадность власти часто толкала шахтеров на групповое са­моубийство. В 77-м году я был включен в правительственную ко­миссию, которая расследовала причины взрыва на шахте «Сокур-ская» в Караганде. Погибло 72 человека. Расценки низкие, и гор­някам надо было пахать без остановки, чтобы заработать на хлеб. А датчики автоматов все время реагировали на высокое содержа­ние метана и останавливали технику. Нужна была предваритель­ная дегазация угольных пластов— бурение шпуров-отверстий для выпуска газа из метановых мешков и проветривания забоев. Но это же для начальства лишняя трата денег — как-нибудь про­несет. И шахтеры, вспомнив о нуждах семьи и перекрестясь, зале­пляли датчики хлебными мякишами. Достаточно было одной ис­кры от удара металл о металл — и взрыв.

Это был типичный случай с катастрофами на высокопроиз­водительных участках угольных предприятий. Мы выяснили, что с внедрением мощных добывающих комплексов старая система проветривания забоев не справлялась с удалением метана даже при дегазации. А новую не придумали. И наша комиссия поре­комендовала отрасли уменьшить суточную нагрузку на лавы, то есть снизить производительность, подняв расценки, чтобы шах­теры не теряли в зарплате. Ради сохранения их жизней. В Кара­ганде и Донбассе пошли на это. А «самостийный» Кузбасс проиг­норировал рекомендации.

И когда сегодня показывают телесюжеты об авариях на шах­тах, чаще всего просматривается та же причина — жлобы-олигар­хи, завладев собственностью, плюют с колокольни как прежде на безопасность рабочих и думают только о своем брюхе. Как бы ни прикрывали их подельники-губернаторы неудобоваримыми объ­яснениями.

К чести шахтеров Кузбасса, они выбрали в стачкомы здра­вомыслящих людей, типа Авалиани. Приехала на переговоры ко­миссия ЦК, Совмина и ВЦСПС — Слюньков, Воронин, Шалаев, а с ними налетела из Москвы целая стая экспертов-стервятников. Все тех же, кто помогал Кремлю готовить концепцию экономиче­ских преобразований. Они стали рекомендовать усилить требо­вания шахтеров пунктами о создании при предприятиях коопе­ративов-посредников и праве шахтеров продавать весь уголь по своему усмотрению, прежде всего за рубеж. Это означало нанес­ти по внутреннему рынку новый удар — оставить без сырья теп­ловые электростанции и коксовые батареи на металлургических комбинатах.

Представители ВЦСПС хотели руками шахтеров урвать для себя пару домов отдыха на берегу Черного моря, чтобы поживить­ся ими при приватизации. Добавок к политическим требованиям не предлагали — их вполне устраивали порядки. Правда, звучали предложения об экономическом обособлении области.

Но шахтеры отмели поправки представителей кремлевской власти: они не рвачи. Хотят и будут работать на государство, но и государство должно давать им все, что положено. А положено — это безопасный труд, нормальные заработки, приемлемые усло­вия жизни. Обо всем договорились с московской комиссией, но мало что впоследствии получили. И не могли получить. Не с этой же целью раздувался шахтерский пожар и закладывалась новая порция динамита под основание единства страны.

Разными причинами объясняли тогда, мягко говоря, неаде­кватное поведение власти. Кто-то считал, что одни группы в КГБ и Политбюро решили с помощью шахтеров тряхнуть другие. Но стоило ли ради интриг ставить на уши всю страну. Это тупая по­литика. А тротиловыи эквивалент тупости верховной власти тоже очень большой — может разнести вдребезги все вокруг.

А если не хватало запалов для достижения разрушительных це­лей, решили добавить Кузбасс, Воркуту, Донбасс и Караганду? Доба­вили — не получилось. Пока. Попробуют в другом месте. При сверх­доверчивом народе у наперсточников от власти широкое поле воз­можностей. Только для чего им это? И куда они собирались девать свои коммунистические идеалы? Наш социализм с человеческим лицом, который полагалось строить по призыву властей?

А их, идеалов, давно не было и в помине. Это марксисты Пле­ханов с Ульяновым и догматики в раннем советском правительст­ве грезили мировой революцией и верили в коммунизм. Начиная со Сталина, поклоны коммунизму приобрели значение ритуала, не больше — обязательного, но несущественного, как восклица­ние на чих приятеля: «Будь здоров!». Сталин уже не был догма­тиком и с марксистской теорией обращался вольно, без пиетета. Как вспоминал Милован Джилас, бывший вице-президент Юго­славии, он сказал однажды Иосипу Броз Тито: «Даже при англий­ской монархии возможен социализм».

Национализация жизнеобеспечивающих отраслей экономи­ки и социальная справедливость — вот, на его взгляд, устойчивая база народного государства. Он считал, что, национализировав часть экономики, Рузвельт построил в Америке полусоциализм и вытащил страну из Великой депрессии. Как державник Сталин за­ботился об укреплении государства и создании вокруг него поя­са безопасности, а идеологическое оформление этого процесса шло по инерции ленинских лозунгов. Диктатор сам был непритя­зательным в быту и не давал разгуляться чиновникам: власть не должна выделяться!

Еще меньше был марксистом Никита Хрущев. Но по другим причинам. Марксизм для него был прикрытием собственной не­порядочности. В довоенные годы — он один из самых заметных активистов репрессий. По подсчетам доктора исторических наук М.Качанова, в 1935—1938 годах Хрущев подписал около 160 ты­сяч смертных обвинений в Москве и Киеве («Л Г» № 48 06 г.) А долж­ность руководителя государства использовал для очистки своего окровавленного мундира, фальсифицируя историю и спекулируя марксистскими постулатами. Он под корень вырубил в стране ча­стный сектор («Коммунизм накормит всех»?), подтолкнул наступ­ление дефицита, но процесс огораживания номенклатуры особы­ми льготами еще сдерживал. Хотя из-за расхождения слова и дела блеск власти стал тускнеть в глазах общества.

Тотальное огораживание и чиновничью вольницу, как я упо­минал, разрешил генсек Брежнев. По натуре своей мещанин, он поднял мещанство в номенклатурной среде до уровня нормы жизни. Мир переживал потребительский бум, глобальная война уже невозможна — взаимное сдерживание ядерным паритетом. Никто не хотел сгорать в атомной топке. Но надо было говорить о природных напастях, чтобы народ не требовал большего. И на­до было зудеть по-прежнему людям о коммунизме — пусть наде­ются, как раньше, на завтра. А при этом надо было обустраивать собственное благополучие. И власть начала жить по своим осо­бым законам, все дальше отдаляясь от общества.

Уже выросло в этой власти новое поколение, которое с мо­локом матери — номенклатуры впитало в себя принцип бытия: Богу — богово, кесарю — кесарево. К черту равенство перед за­коном! Оно тяготилось своим двойственным положением в за­крытой стране: все у него в руках, а за бугор с собой ничего не возьмешь. И тут произошло явление Михаила Сергеевича— все ограничительные загородки для чиновников он срезал либераль­ной пилой. Человека в рамках приличия держат вера или страх. Первого у них не было, а от второго они освобождались. Идейная, Да и моральная деградация власти достигла высокого уровня.

Людям из этой власти надоела боязнь потерять статус, а с ним и все блага. Надоело прятать лишние брюлики жен от глаз контролеров. Хотелось роскоши — открытой, наглой. При сохра­нении державы не утянешь лишнего за рубеж — возьмут за шта­ны. Система слежки и контроля отлажена. И надо порушить дер­жаву вместе с этой системой, чтобы в неразберихе сепаратизма и дележа территорий народы СССР еще долго таскали друг друга за волосы. Сразу они не побегут с ледорубами за предавшими их чи­новниками, а потом время покажет.

Только с каким капиталом давать прощальный гудок единству державы? Это главный вопрос и это должно быть тайной из тайн. Трудно определить персональные доли, на которые они рассчи­тывали или которые получили — многие документы уничтожены, а кое-что, очевидно, лежит в тайниках ФСБ. Но и осталось немало следов — по ним видны направления подпольной работы.

Как раз в 89-м началась активная фаза вывоза капитала из нашей страны. Ожили даже те каналы, которые были налажены Комитетом госбезопасности прежде, но по тем или иным причи­нам дремали. Еще в 1969 году решением Политбюро № П111/162 («Особая папка») был создан Международный фонд помощи ле­вым рабочим движениям. Долевой взнос КПСС составил 14 мил­лионов долларов, а годовые взносы колебались в пределах 16— 17 миллионов. В 89-м эта сумма почти удвоилась. Дополнительно валюта шла по адресным назначениям — якобы на покупки типо­графий, телеоборудования, спецтехники для товарищей по идео­логическим битвам. Битв уже не было, товарищи, преданные пе­рестройкой, сложили оружие, а деньги шли. Куда? Отчетов КГБ не представлял и даже шутил иногда по этому поводу.

Ирландской республиканской армии (ИРА) было выделено не­сколько миллионов долларов. Договорились, что спустят контей­нер с ними на плотике в назначенном месте, когда советское суд­но будет проходить у берегов Великобритании. Ирландцы ждали, корабль прошел, но никакого плотика не было. «Ищите лучше!» — ответили им из КГБ на запрос. Наверно, до сих пор ищут, а деньги превратились где-нибудь в виллу на Лазурном берегу.

По отработанной схеме сливал за рубеж богатство страны и Совмин. Вот он распорядился выдать Госбанку СССР 50 тонн чис­того золота. Гохран передал это золото Госбанку, а через трое су­ток возвратил в Совмин экземпляр его распоряжения. Все, следы вроде бы замели. Госбанк передал это золото во Внешэкономбанк СССР. Безо всяких сопроводиловок (опять для того, чтобы не на­следить). Курьеры с мандатами КГБ вывезли золото за рубеж и положили в хранилища совзагранбанков-филиалов Внешэкономбанка       в

Лондоне, Париже, Женеве и Сингапуре. Официальная «крыша» операции — закупка продуктов питания для тех же шахтеров. Но в страну вернулось несколько мелких партий туалетного мыла.

А где же наше золото высочайшей пробы? Тю-тю! Оно уже продано ювелирным фирмам, а деньги положены на анонимные счета определенных людей. Тех людей, которые морочили нам го­ловы о светлом будущем советского человека, а кое-кто морочит и сегодня. Счета находились под контролем у ЦРУ, и справки по ним контора давала только своему президенту. А уже президент США с этими справками на руках продавливал интересы своей им­перии и подлинных хозяев ее и всего мира — Нью-Йоркской фи­нансовой камарильи. В начале сентября 90-го супербанкир Лео­польд Ротшильд обратился к Горбачеву с «личным и конфиденци­альным» посланием из Лондона, где якобы сожалел об ухудшении советской экономики. И откровенно косил под дурачка, предла­гая раздеться догола: их «банкам требуется больше информации о золотом запасе Советского Союза и о масштабах его использо­вания в последнее время». Хотя на Западе и без того многое зна­ли. Как меня просветили специалисты, по описанной мной схеме с 89-го по 91-й ушло из страны около двух тысяч тонн золота.

Кто не помнит пустые магазины той поры, которые вроде бы должны были трещать от изобилия за проданный драгметалл! А рыжковский Совмин уже шел дальше. Совсекретным распоря­жением («Особая папка») он установил специальный (не для всех) курс валюты: одним продавать доллар за 6 рублей 26 копеек, а управделами ЦК — за 62 копейки. Эмиссия позволяла дельцам от власти брать рубли в Госбанке без счета и обменивать на валюту. Миллиарды долларов ушли за границу, а вместо них в подвалы Гохрана свалили советские «фантики».

Это позволило управделами ЦК Николаю Кручине начать масштабное освоение зарубежной целины. Из его совсекрет­ной записки в Политбюро «О развитии хозяйственно-экономиче­ского сотрудничества КПСС» (на ней резолюция: «Согласиться» и визы всего руководства, начиная с АЛковлева) видно: создают­ся совместные акционерные общества с австрийцами, киприота­ми, поляками, финнами. С английскими фирмами будет использо­ван лом цветных и черных металлов с территории советских во­инских частей (какой там лом — вооружение?), расположенных в Польше и Венгрии. Даже к Нью-Йорку тянулась рука управляюще­го делами ЦК.

Он вовсю пахал по заданию партийно-кэгэбистского руково­дства и на это партийно-кэгэбистское руководство. И мне очень жаль моего старого знакомого Николая Ефимовича Кручину: не­благодарные товарищи в августе 91-го сбросили его из окошка квартиры , замаскировав преступление под самоубийство. Он не мог это сделать, но мог кое-что рассказать, поскольку был по-си­бирски человеком открытым.

Кажется, всем успели распорядиться кремлевские власти. Но болталась под ногами еще мелочевка — госдачи. И в конце января 89-го вышло совместное постановление ЦК и Совмина № 108-42 (Гриф «Сов.секретно») за подписями Рыжкова и Горба­чева. В нем комитету госбезопасности поручалось распорядить­ся госдачами, в том числе «Семеновское», «Заречье-6», «Вешки-1», «Вешки-2» и «Сосновка-3». Наверно, Михаил Сергеевич рассчиты­вал на передачу собственности в пользу «нищих». Но забыл, с кем связался. По каким промежуточным переулкам эти дачи гуляли, знать не так интересно. Но пристроились они в этой жизни непло­хо. «Сосновка-3», например, сначала попала к нефтяной компании «Эвихон», а потом очутилась у близкого к Кремлю олигарха Ми­хаила Фридмана. Рядом с ним другие олигархи. Черт возьми, они все, что ли, выросли из шинели Комитета госбезопасности!

Не берусь подсчитать, во сколько обошлась тогда нашей стране гремучая ртуть из Кремля. Из КГБ. Из Совмина. Из других центров легальной и тайной власти. Да и кто теперь за это возь­мется! Все только знаем, что очень дорого. Но ходили мы еще по цветочкам. А расплата по полной программе была и будет пока впереди.

И Ельцин, хотя сидел еще тихо, но уже расправлял подсох­шие крылья, счищая с себя последнюю номенклатурную шелуху. Он готовился к вознесению.

Он говорил мне потом, что к власти вел его бог. Если под бо­гом Борис Николаевич имел в виду Михаила Сергеевича Горба­чева с его окружением, с его политикой, тогда, безусловно, был прав. Не будь Ельцина, этот бог с ничтожно маленькой буквы дол­жен был вознести кого-то другого. С таким же умением апелли­ровать к недовольству народа, с таким же желанием положить в карман власть. Сверхблагоприятная среда была создана Кремлем для превращения вчерашних соратников в вождей протеста.

В стране начиналась большая игра на опережение. Опасная игра. И мне пришлось быть свидетелем того, как это происходило.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.