Дементьев Ю. Гардемарины. Сушилка

Николаичу

         Сушилка, это место, где ничего не сушится, но тепло от застоявшегося воздуха, который греется теплообменником в сушильном шкафу,  где стоят в углу щетки для нанесения мастики на  паркет, где пахнет остатками старой сухой вони носков и гадов, которые мы не носим, а носки сушим на перекладинках коек в ногах. И откуда эта вонь никто не знает.

Сушилка – это место  где почти никогда никого не бывает. Заглянет для чего-то дневальный и убежит, и – никого. А вонь почему-то остается. Загадка природы!

Была зима, суровый месяц декабрь 71 года. Падал снежок, чернели окна казармы-общежития. Пустой ротный коридор не оживляли ничьи шаги: дневальный и дежурный смотрели телик в ленкомнате, командир роты, уволив факультет, спал в командирской, курсанты пятого курса разбежались в увольнение.

Но жизнь брала своё. Подпольная настоящая жизнь. Это там, где страсти. Где порочные наклонности и вредные привычки. За что потом в случае прокола следует неминуемое наказание.

Три человека не пошли в увольнение. Вернее не пошли двое, а третий — сходил и через минут сорок вернулся.

Троица этот субботний вечер решила провести на танцах. Но к танцам надо было подготовиться. Поэтому сразу после увольнения из города вернулся Деев. Он принес две бутылки «Московской»,  шесть бутылок  «Жигулевского», батон и граммов триста вареной колбасы «Отдельной». Чтобы не нарваться с таким грузом на неприятности на КПП, пришлось лезть в дырку в заборе на Красном проспекте и, как Сусанин, переться по сугробам.

Пока он путешествовал, Вольдемар и Николаич подготовили плацдарм: притащили в сушилку три баночки (в смысле во флотском лексиконе, так называются – табуретки), три стакана граненных из ленкомнаты, застелили непонятно для чего построенную посреди сушилки кирпичную оштукатуренную и покрашенную шаром тумбу газеткой.

Вот троица в сборе: рядовой-лимон Вольдемар, старшина первой статьи-лимон Филинов, мичман Деев.

Сели. Вздохнули. Вольдемар потер руки, и плотоядно сказал:

— Ну, начнем!

И мгновенно сорвал бескозырку с бутылки. Филинов и Деев также оперативно открыли всем по бутылочке пивка, мгновенно нарезали батон, а колбасу им нарезали в магазине — каков уровень разврата, извините, — сервиса был в ГПУ – гастрономе против училища!

Забулькала бесцветная жидкость. Опытная рука точно распределила содержимое поллитровки в три стакана: дело Вольдемар знал отлично!

Три руки сошлись в одной точке, звякнули граненые стаканы…

В это мгновение, именно, именно в это, страшный удар в стекло окна сушилки остановил процесс. Вернее, — оборвал таинство!

Троица вздрогнула, глаза заметались, но замешательство длилось мгновения – или его доли, в смысле мгновения. Молниеносным движением все три стакана синхронно были опрокинуты и выпиты до дна.

Троица удовлетворённо, но, все еще не понимая, что произошло или происходит, переглянулась: уже не отнимут, что наше, то наше.

Полная поллитровка исчезла, а пустая – брошена в сушильный шкаф. Пиво убирать не стали: пиво и есть пиво.

— Ну, да, вот сидим и думаем: пить пиво или чуть позже.

Вольдемар подошел к совершенно открытому для внешнего наблюдателя окну: свет-то в сушилке горел нормально. Вот он  открывает окошко второго этажа и обозревает темные  окрестности. За его спиной смотрели во двор Филинов и Деев.

В сушилку ворвался детский крик:

— Отдайте нам Загорыча!

На бетонном заборе, что шел параллельно окнам, сидела пара шкетов класса шестого и вопила о попрании прав!

Для  подтверждения своей решимости по окнам запустили несколько снежков. Один из них  оборвал струну кайфа и нарушил процесс!

— Ну, не  вашу мать!

— Зёзя,  какого хрена ты ящик смотришь, когда тут такой бардак, люди отдохнуть не могут!

Из ленкомнаты выскакивает ничего не понимающий Зёзя, иначе – Макимото. Он  — дневальный и смотрит телек в ленкомнате, окна которой выходят во двор системы,  и ничего, понятно, не слышит.

— Сгони ты этих идиотов с забора, Зёзя, выпить людям невозможно!

Зёзя сбегает по трапу со второго этажа, его из окна подбадривает Вольдемар. Пленный Загорыч, не иначе сын одного из преподавателей-офицеров, который баловался и разбил снежком окно в соседней роте, уже получил по шее и выброшен обратно в сугроб через забор курсантами пострадавшего подразделения. Зёзя и Вольдемар – реально и морально очищают забор от свидетелей.  Помню:  Зёзя на вытянутой руке, сидя на заборе, держит за шиворот вопящего и корчащегося в воздухе от страха разгильдяя и бросает его — подлеца в сугроб.  Все стихает.

Окно закрывается. Зёзя опять у телевизора: он любит смотреть нашу единственную программу. Троица вновь вокруг тумбы.

Закусываем, полируем пивом непрочувствованно прошедший стакан. Становится легче. Появляются улыбки. Начался разговор о бабцах.

Под такие разговоры инициатива:

-А не продолжить ли нам?- была встречена с полным пониманием.

До апогея на танцах было еще далеко. Вторая поллитровка и новые три бутылки пива заняли законное место.

— Ну, первый галс тренировочный, о нем  забыть, второй зачетный, а третий – в развитие успеха!

Это означало, что вторую бутылку будем пить в два приема. Так и случилось.

Синели стекла. Фонарь освещал мелкие снежинки. Почти домашнее умиротворение окружало компанию. Даже на танцы идти не хотелось. Но в стаканах было еще на треть, а бутылки  пива – наполовину полны.

-За нас, ребята!

Потом:

-Даешь, за тех, кто в море!

Морально подготовленная, пихологически единая, с чувством собственной значимости троица по форме три без головных уборов потопала через плац на танцы. Туда, где пахло духами, женским потом, помадой и водкой. Туда, где нас уже ждали наши подружки, которые тоже могли принять пару капель для настроения и смелости. Эти капли исправно ждали своего часа в их сумочках. А спиртное выпивалось ими в женском туалете.

Молодость била ключом. Хотелось любить все, что движется!

Жизнь была прекрасна!

 

Июль 2007г. Калининград

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *