Рубан Н. Хомяк в совятнике. Часть 2.

— Так, следующая вводная: завис на дереве. Твои действия?

   — Сесть поглубже в подвесную систему, распустить запасной парашют, расстегнуть карабины подвесной системы, начиная с ножных обхватов, спуститься по запасному парашюту на землю.

   — Нормально. Приземление на воду. Приводнение, точнее. И так?

   — А зачем? Нету же вокруг никакой воды?

   — Не р-рассуждать, салага! Отвечай на вводную!

   — Ну… опять же — глубже сесть в подвесную систему. Отсоединить запасной парашют и оставить его висеть сбоку на одном карабине… Ну, не морщись! Что за буквоедство!

   — Не буквоедство, а твёрдое знание матчасти, — наставительно изрёк Сергей, выворачивая руль. — Ну, допустим… Давай дальше.

   — Расстегнуть карабины, начиная опять же, с ножных. Взяться левой рукой за главный круговой обхват. Высвободить правое плечо из-под обхвата, не отпуская левой руки, — машинально двигал я конечностями, стараясь представить себе весь этот процесс. — И в таком вот виде ждать приводнения. В момент касания ногами воды винтовым движением высвободиться из подвесной системы и отплыть в сторону, чтобы не накрыло куполом. Сергей, а зачем воду-то ждать? — уточнил я, — Выскочил чуть пораньше, плюхнулся и — отплывай спокойно. А то ведь и в самом деле накрыть может! — я вдруг отчетливо представил, как меня, барахтающегося, накрывает мокрый купол, опутывает, словно сеть, вкрадчиво и безжалостно пеленает, а над головой уже смыкаются волны. Елки-палки…

   — Раньше в инструкции так и было записано: «Освободиться от подвесной системы на высоте 2-3 метра от поверхности». А люди и с пятидесяти, и со ста метров сигали — если опыта мало, высоту же трудно определить.

   — И что?..

   — Ну, что. Тонули на хрен, что ж еще? — пожал плечами Сергей. — Поэтому порешили: освобождаться только в момент касания.

   — А если не успеешь?

   — Э… Жить захочешь — успеешь.

   Серегина «Ока» бодро тарахтела. Всю дорогу до аэроклуба Сергей гонял меня по теоретической части прыжка. Сам удивляюсь — как быстро запомнилась эта затрепанная брошюрка.

   — Ну, что скажу — маладэс! — кавказским жестом ввинтил Сергей пальцы вверх. — Вах, какой маладэс! Всю ночь зубрил, что ли?

   — Ну, всю, не всю, но долго, — скромно отозвался я.

   Наверное, я все-таки изрядный «тормоз». Или «жираф» — как это сейчас правильно называется? Вчера вечером, когда я после ужина с комфортом расположился в любимом плетеном кресле на балконе, закурил сигаретку и раскрыл брошюру с инструкциями для прыжков, до меня вдруг д о ш л о. Елки-палки, это ведь п о — н а с т о я щ е м у будет! И совсем скоро — через несколько часов. И вот тут мне стало здорово неуютно.

   Пока Серей объяснял мне все на словах, показывал какие-то рисунки, учил принимать правильные позы при отделении от самолета и при приземлении, я воспринимал это как игру. Подсознательно ждал, что Сергей переведет все в шутку — ну просто не бывает же, чтобы вот так, ни с того, ни с сего… И вообще, обыкновенные люди такими вещами не занимаются. По определению. Как не летают страусы, или крокодилы там…

   …Летают, — сказал прапорщик Сидорчук. — Тильки низэнько-низэнько…

   Серега шутить не собирался. Спокойно, даже скучновато, изложил мне основы теории, вручил серую брошюрку с наказом выучить не хуже, чем «Уронили мишку» на пол и сказал, что утром за мной заедет. Иметь спортивный костюм и кроссовки. «На грудь» не принимать — ни утром, ни накануне. Все.

   Домой я отправился в довольно беспечном настроении. И пребывал в нем до тех пор, пока вдруг окончательно не понял, что происходит.

   Черт. Вот черт. Слушай, оно тебе надо, а? Да елки-палки, что это такое творится-то, а?! Я вскочил и нервно прошелся, терзая остатки шевелюры. Нет, ну в самом деле. Взрослый же человек — чего дурью-то маяться? Детство в одном месте заиграло, что ли? Расшибешься — кто семью кормить будет? Да и вообще…

   Я вдруг замер, прикипев остановившимся взглядом к желтому всполоху берез за окном. Закатные лучи так вызолотили их на темно-синем бархате неба, что меня пронзила мысль:а ведь уже завтра я могу этого и не увидеть… И все будет — и эти березы, и это небо, и это солнце, только меня не будет. Это было так ужасно несправедливо, что у меня защипало в глазах. К черту! Позвоню Сереге, скажу, что ногу подвернул — и все! И такая теплая волна позорного облегчения накрыла меня, что я даже зажмурился. Ведь как просто все. И чего я мучился?

   А память — подлая память! — услужливо подсунула мне давнюю картинку: мы, десятилетние пацаны, вскарабкались на могучий сук ивы, растущей на берегу пруда, и собираемся прыгнуть в воду. Трусим отчаянно — высота-то метров пять, не меньше. Подбадриваем сами себя неумелыми матюками и трусовато провоцируем друг друга: «Давай, ты первый, а я — сразу за тобой!»

   Наконец Ленька Печенкин — самый мелкий и самый отчаянный из нас- с криком «Кто не прыгнет — тот чмо!» сигает вниз! И следом за ним с дикими воплями ужаса и восторга летят остальные! Кроме меня. Пальцы рук и даже ног сами собой вцепились в растрескавшуюся кору — не оторвать. Подлый страх намертво приковал меня к суку, а пацаны — такие счастливые после пережитого страха — барахтаются в тучах брызг. И вместе с брызгами летят вверх самые позорные эпитеты в мой адрес.

   И вот я — тощий, скрюченный от жидкого страха, позорно спускаюсь на землю и, задыхаясь, бормочу: «У меня гланды…» Беспощадный Ленька под одобрительный гогот дорогих товарищей детства сочувственно кивает головой в том смысле, что плохому танцору всегда гланды мешают. И презрительное прозвище «Гланда» присасывается ко мне прочно, как скользкая пиявка.

   С этого проклятого сука я все-таки прыгнул. Через неделю. А всю эту чёрную неделю пил горькую чашу изгоя. Каждый считал, что вправе командовать и помыкать мной. Собрались в футбол играть — кому на ворота становиться? «Гланда, давай, становись! И попробуй пропусти только!» Полезли в чей-то сад за зелёными яблоками — «Гланда, метнулся на атас!» А уж как идём купаться — так все наперебой: «Ну че, Гланда, сегодня-то прыгнешь? Или опять очко заиграет?» И каждый раз повторялось одно и то же — стоило мне вскарабкаться на этот проклятый сук, как язык от страха прилипал к гортани, слабели, словно замерзая, суставы, противно ныло где-то в низу живота, и я уносился на миллионы лет назад и превращался в своего хвостатого предка, намертво вцепляясь в кору всеми четырьмя конечностями.

   Искренне желая помочь мне, друзья попытались, было, спихнуть меня вниз, но я так заорал, что все плюнули и решили — и фиг с ним, со бздуном.

   И вот — очередной момент позора. Все уже уверенно, с радостным гиканьем сиганули вниз и теперь бултыхаются, орут и уже привычно наслаждаются видом дрожащей от страха обезьяны на ветке.

   — Ну че, Гланда — опять слабо?

   — Гланда, не бзди! Зажмурься и прыгай!

   — Гланда, не дай бог, мне на голову обгадишься — хвост оторву!

   — Ха-ха-ха!

   И вот тогда, когда я уже готов был разреветься, сквозь весь этот ор вдруг прорвался пронзительный голос Леньки:

   — Саня, ну давай же!

   И я не успел ничего подумать — просто рванул навстречу этому голосу. Навстречу прежней жизни, когда мог смеяться открыто, ходить вольно, когда был я Саня, а не эта гадская Гланда!

   Плюхнулся я тогда пребольно — пузом. Наглотался воды, чуть не пошел ко дну, но был вытащен на берег восторженно орущими друзьями.

   Наверное, это был один из самых счастливых моментов в моей жизни — когда на берегу я кашлял, выплевывая пахнущую тиной воду пополам со слезами, держался за отбитое пузо, а вокруг радостно горланили товарищи — каждый из них искренне считал, что это именно он помог мне одолеть страх.

   А через два дня Ленькины родители уехали в далекий город Владивосток и увезли сына с собой. Так и оборвалась ниточка, протянувшаяся было между нами. Почему я не попытался найти его адрес, написать ему — ведь так отчаянно хотел этого? Не решился, постеснялся — кто я для него? Он — ловкий, отчаянный, душа нараспашку, в руках у него все горит — хоть велик починить, хоть воздушного змея сделать. А сейчас он — вообще! У моря живет. Даже у океана! Это поднимало Леньку на совсем уже немыслимую высоту — словно он был космонавтом. Наверное, очень многие беды у людей происходят оттого, что не могут люди понять и принять банальнейшую истину: хочешь — так сделай. И будь готов заплатить за это цену, если ты этого очень хочешь.

   И я понял, что никуда мне от этого прыжка не деться. Хоть и не надо уже ничего бормотать про гланды, достаточно просто сказать «Не хочу». Дразнить никто не будет. Только от себя-то куда денешься?

   Я засопел и, стиснув зубы, вцепился в инструкцию.

   ***

   Аэродромная жизнь несколько удивила меня обыденностью. Первым нас встретил лохматый вислоухий пес неопределенной расцветки — деликатным тявком изобразил бдительное несение службы, после чего резво завилял хвостом и принялся вертеться вокруг, подхалимски заглядывая в глаза и опрокидываясь на спину. В одну секунду сожрал даденный бутерброд и совсем развесил слюни от преданности.

   Несколько сборных щитовых домиков, выкрашенных облупившейся зеленой краской, да стоянка с маленькими самолетиками — вот и весь аэродром. Из-за крайнего домика вышла тощая курица, подозрительно глянула на нас и принялась царапать лапой траву. Следом за курицей появился коренастый пузатый дядька, которого я сразу узнал — инструктор Михалыч-Портос. Поглаживая на ходу свою мушкетерскую бородку, инструктор направился к нам. Он заметно прихрамывал.

   — Привет, Михалыч! — широко улыбнулся Сергей.

   — Здорово, разбойник! — облапил его «Портос». — Куда пропал-то?

   — Да дела все…. Вот, знакомься, это Саша, мой подшефный. Я тебе говорил, помнишь?

   Пожатие «Портоса» было мощным и цепким — я аж крякнул.

   — Решил прыгнуть, значит? Это хорошо. Раньше-то прыгал?

   — Не доводилось, — ответил я, втайне надеясь, что инструктор даст мне от ворот поворот.

   — Ну что ж, когда-то же начинать надо, верно? — развеял он в пыль мои тайные надежды. — Заполнишь бумагу и — вперед. Какой ему купол-то дать? Дэ-один-пять-У пойдет? Или с тандемером прыгнет?

   — Не, сам. Дуб в самый раз будет.

   — И правильно. Дешево и сердито. А то на прошлой неделе приехал один новый русский — на джипаре, весь из себя такой навороченный — мы рты разинули. Снаряжение! Экипировка! Наш весь аэроклуб, наверное, как один его комбез, стоит. Купол свой притащил — «Пэсьют», новейший. Во, думаю, мастер — как это я его раньше не видел? Оказывается, перворазник. Я говорю, бери, мол, парашют попроще — для начала-то в самый раз будет, а он такую рожу скорчил, что ты! Западло, мол, с каким-то барахлом совковым прыгать, когда фирменный имеется. Ну, мне что? Деньги платит — пусть прыгает. Бумагу только подпиши и хоть вообще с одной переносной сумкой сигай, жалко, что ли? Прыгнул, раскрылся, вроде, нормально, а как управлять — фиг его знает. Дав-вай рулить! Хрен знает куда улетел, весь в коровьих лепехах извозился — где нашел? Ладно, ноги не переломал.

   — Понравилось хоть? — поинтересовался я.

   — Говорит: «Круто!» Обещался еще приехать и девку свою привезти. Ну, так пойдем на склад, что ли?

   Мой парашют Сергей переукладывал сам («а то ты до обеда с непривычки провозишься»). Я же выполнял обязанности «помогающего», то есть старался не очень мешать Сергею возиться с полотнищем желтоватого цвета. Раньше я думал, что парашюты бывают исключительно белые.

   Черт, все же что за абсурд — как можно доверять свою жизнь вот этому довольно потрепанному клоку ткани с тремя десятками шнуров? Взгляд болезненно цеплялся за мелочи: крохотная дырочка у кромки купола, разлохмаченные концы строп, похожих на бельевые веревки, выгоревший, словно рыбацкий дождевик, зеленый брезент ранца. Каждая такая мелочь мгновенно разрасталась в моем воображении до катастрофических размеров.

   — Сергей, — нерешительно задал я идиотский вопрос, — а этот парашют, вообще как — надежный хоть?

   — Э. Машина — звэр, слющай! — бодро откликнулся Серега. — Бывает, что и раскрывается!

   — Да ну тебя! Я серьезно!

   — Надежный, надежный, — успокоил меня Сергей, — Как ложка надежный, можно сказать. Его еще сокращенно называют «ПП» — парашют пенсионера. О! Кажется, наши катят.

   Вынырнув из-за деревьев, прямо к нам подкатил «Газелевский» фургончик. Лязгнув, отъехала назад боковая дверь, и в открывшемся полумраке проема ослепительно сверкнула Задница. Нет, это было не совсем то, что вы подумали. Она не была необъемно-арбузообразной, — напротив, была она сухой и поджарой, обтянутой белоснежными спортивными брюками. Но так как располагалась она аж у самого верхнего обреза двери, и подпирали ее ноги ТАКОЙ длины, да обутые в кроссовки ТАКОГО размера, что производила она впечатление исключительно самостоятельной части.

   Пятясь, выбрался из фургона ее хозяин — высоченный негр с окурком за ухом. Легко, словно пустую авоську, выхватил из чрева фургона пузатую синюю сумку и направился к нам.

   — Только не вздумай его Джорданом называть или Тайсоном, — торопливым шепотом предупредил меня Сергей. — Он этого терпеть не может.

   — Здорово, Серый! — облапил его парень. — Куда пропал?

   — Здорово, здорово. Это мой товарищ, знакомься.

   — Александр, — торопливо протянул я руку.

   — А я Витек! — и моя ладонь потонула в его лапище, словно в перчатке хоккейного вратаря.

   — Витька, ты со своим бычком все расстаться не можешь! — напустилась вдруг на него появившаяся следом рыжая Зинка. — Как маленький. Выкинь сейчас же!

   — Зин, да ты че — такой королевский бычок выкидывать! — возмутился Витек и торопливо спрятал свое сокровище в карман, словно боялся, что сердитая Зина его отнимет.

   — Что за привычка, я не знаю…

   — Да с детства, Зин, — охотно пояснил Витек. — Когда я начинал курить, я был вот такой, — приподнял он кроссовку над травой, показывая, какого он был роста в то время, — и все, кому не лень, меня дразнили: «Витя, ты такой маленький, а такие большие сигареты куришь». Меня это достало, и я стал курить пропорциональные бычки. Потом я немножко подрос, а привычка все равно осталась. Только я их не подбираю, а делаю сам из целых сигарет.

   Говорил он без малейшего акцента. Казалось бы, откуда взяться акценту у парня, который родился и вырос в России? А ведь все равно, как-то невольно стараешься его уловить, что совершенно глупо и, наверное, не совсем порядочно.

   Пока я слушал обстоятельные Витькины разъяснения, вылезли из фургона и обступили нас еще шестеро. Первым был маленький носатый черноглазый парень с синими от жесткой кавказской щетины щеками и дивным именем Лаэрт Наполеонович. Затем до безобразия аккуратненький — от прически с идеальным пробором и очков в тонкой интеллигентной оправе до новеньких желтых кроссовок, похожий на изящную девушку — китаец Мо Ася. С ударением на «Я», как деликатно уточнил он. Все звали его просто Мося. С ударением на «О». Далее, по росту: румяный кругловатый златокудрый Вадик — ни дать, ни взять — молодой Нижегородский купец; застенчивый, молчаливый Толяныч; деловитые улыбчивые близнецы Юра и Гера; и, наконец, рыжеусый Паша с добрым лошадиным лицом. Роста он был гренадерского, но рядом с ценителем бычков Витьком смотрелся вполне скромно.

   Познакомились со мной деловито, без церемоний, но вполне доброжелательно, по-свойски. Узнали, что я — перворазник, и тут же принялись оспаривать право «выпустить» меня. Я думал, подерутся.

   Спор я слушал слегка ошалело. Главное, меня не спрашивали. Посмеиваясь, Сергей помог мне надеть парашют (вначале он показался мне легким, потом будто стал незаметно набирать вес), показал, как застегиваются карабины подвесной системы, и лениво посоветовал спорщикам отдыхать: Саня — его подшефный и выпускать будет сам.

   — У-у, жадина! — фыркнула хорошенькая Зина. — Вот вечно ты так! — И мстительно добавила:

   — Подвесную лучше бы помог подшефному подогнать, ножные обхваты вон — у колен болтаются…

   — Ох, Зинуль, ты права! — мгновенно переменил свой снисходительный тон Сергей. — Помоги ему, будь ласкова, а? А то я свой еще не уложил… — голос Сергея стал совершенно сиропным.

   — Ага, как что, так сразу: «Зинуль!» Лодырь… — она махнула рукой, встала передо мной на колени, ловко расстегнула карабины широких лямок и сосредоточенно засопела, что-то там передвигая и подтягивая. Я попытался заглянуть себе между ног, но Зина сердито дернула меня за лямку.

   — Не вертись! И так неудобно…

   Я полыхнул ушами. Нет, ну в самом деле… Молоденькая девушка вот так запросто стоит передо мной на коленях и своими ручками елозит… Я затравленно оглянулся и с облегчением заметил, что никто не обращает внимания.

   — Так, ну, вроде бы, нормально должно быть, оценивающе пробормотала снизу Зина. — Пригнись маленько.

   Я послушно наклонился, Зина сдвинула заднюю лямку (главный круговой обхват!) пониже и глухо клацнула карабинами ножных обхватов.

   — Все, выпрямляйся, скомандовала она. — Нормально.

   И, напевая, принялась распаковывать свою сумку.

   А я глянул на себя и уши мои заполыхали совсем уже нестерпимо. Широкие лямки плотно обхватили мои ноги в паху, вызывающе обтянув тканью все то, что между ними находится. Руки сомкнулись сами собой, словно у футболистов, выстраивающих «стенку», а в голове издевательски заскакала строчка из наставления для парадов, которое, якобы, написал сам Петр Первый для гренадеров Преображенского полка: «…Усы всем сажею с салом чернить, а под срамное место — брюкву подкладывать, дабы вид иметь грозный!»

   И опять никто не посмотрел в мою сторону — то ли каждый был увлечен своим делом, то ли на такие вещи здесь вообще внимания не обращают, как на голые ноги в бассейне. Лишь Сергей, подергав за лямки подвесной системы, помог пристегнуть запасной парашют, еще раз осмотрел меня, повертев, как потрошенную курицу, и коротко скомандовал:

   — Нормально. Раздевайся пока.

   — В смысле?! — вытаращил я глаза.

   — В смысле — снимай парашют и ставь в козлы.

   — Куда ставить?

   — Снимай, короче. Замаешься стоять так.

   Аккуратно поставив мой парашют на край брезентового полотнища (которое называлось «стол»), Сергей принялся споро укладывать свой парашют — только локти сновали, как у ловкой хозяйки, месящей тесто. Кажется, он все делал так — ловко и деловито. И от этого вокруг него словно распространялось поле надежности и уверенности. Когда, закончив укладку, он поставил свой парашют рядом с моим, я не мог не отметить, что парашют Сергея выглядит куда более продвинуто. Нарядно голубела синтетика ранца, зеркально блестели хромированные пряжки, ленты подвесной системы были тоньше и даже на вид мягче моих. Рядом с ним мой парашют с выгоревшим брезентовым ранцем и кондовыми лямками чуть не в ладонь шириной смотрелся, как мотоцикл «Урал» сельского участкового рядом с «Харлеем» столичного байкера. Но — странно — от этого я только проникся уважением и уверенностью к выгоревшему ветерану. Он и в самом деле казался «надежным, как ложка».

   — Айда, потренируемся маленько, пока время есть, — хлопнул меня Сергей по плечу. — Люди, если что — мы на ВДК! — и мы направились к конструкциям, напоминавшим одновременно детскую площадку и тренажерный зал.

   Там в течение часа Сергей добросовестно учил меня, как отделяться от самолета, управлять куполом и приземляться на плотно сдвинутые ступни. К концу занятия я взмок, а ноги начали гудеть.

   — Сергей, а что людей так мало? — попытался я отвлечь его от муштры, выгадывая себе передышку.

   — Да не сезон, понимаешь. У кого — сессия, у кого — дачный сезон заканчивается, у кого-то, наоборот, на Канарах бархатный сезон.

   — А эти все ребята — кто?

   — Ну, эти-то — фанаты. Они даже в непогоду сюда приезжают — не попрыгать, так хоть пообщаться. У них Лаэрт — главный спонсор. Вообще, прикольный парень такой! Его дядя из Карабаха сюда вытащил, думал, помощника себе сделает, бизнесмена воспитает. А Лаэрт все деньги, что на рынке заработает, на прыги спускает — и за себя, и за компанию платит.

   — Стоп, стоп! — не понял я. — Так это что, платное дело? Слушай, я не знал… Ты бы хоть предупредил!

   — Э, не бери в голову, я сегодня тебя угощаю. Фирма проводит рекламную кампанию, — улыбнулся Сергей.

   — Нет, а все-таки? — не отставал я. Все же интересно, сколько дерут с тех психов, которые согласны за собственные деньги ноги ломать.

   — Ну, это смотря, с каким парашютом прыгаешь, с обучением, или без, со съемкой, или без… В общем, от сотни и выше.

   — Ого!

   — А что делать? — словно оправдывался Сергей. — Это раньше в ДОСААФе было — халява, плиз, только заплати взносов двадцать копеек да на газету «Советский патриот» подпишись. А сейчас что? Керосин денег стоит, техника стоит, инструкторам тоже хавать надо. Как вообще еще клубы живут — непонятно. Хотя сейчас вроде оживают — буржуям это дело в кайф, деньги тратят охотно. В хороший день тут — Мерс на Мерсе.

   — Это сколько же Лаэрт выкладывает за всю компанию-то?

   — Ну, не совсем за всю — ребята и сами платят, кто может. Да он еще дядюшку приноровился обдирать.

   — Это как?

   — Да в нарды! Он, понимаешь, игрок. Ну, и Лаэрт — не промах. Дядька уже себя сколько раз проклинал, а ничего с собой поделать не может — азарт, что ты хочешь! А Лаэрт его общелкивает, как лоха: он же чемпион Степанакерта, не хала-бала.

   — Там что — соревнования по нардам проводятся?

   — А ты думал! На Кавказе шеш-беш, как бейсбол в Америке. Вот и сейчас — посидел он с дядькой вечерок — и наиграл на пару прыжков для всей компании. Да плюс себе выходной выиграл в базарный день, да плюс дядькину «Газель» на весь день. Не прыгал бы — давно бы квартиру на Кутузовском купил. А он — как новый купол появится или из снаряжения что-то навороченное — сразу берет, а свое ребятам дарит. Ты не смотри, что у него джинсы драные — «Джигит может бит абарванэц, но оружие должен бит в сэрэбрэ!» С ним по соседству, кстати, Мося тоже подрабатывает.

   — Тоже на рынке?

   — Ну. Но он — только в свободное время, а так он студент. Филолог. Ну, кто еще. Витька весной из армии вернулся, сейчас в метро работает, помощником машиниста. Вадька — менеджер в какой-то парфюмерной конторе. Паша — учитель, труды преподает. Зинка — барменша. А Юрка с Геркой — строители. Бетонщики. Такая вот компания. Как возможность прыгнуть появляется, созваниваются — и сюда.

   — Как их жены-то отпускают?

   — А что — жены? Тебя же отпустила?

   — Моя сейчас в отпуске, в доме отдыха, — беспечно отозвался я. И тут же вдруг почему-то вспомнил, как Ленка весной мыла окна. В старенькой футболке и Светкиных джинсовых шортах она была совсем девчонкой, а солнце ломилось в распахнутые окна и зажигало ее пушистые волосы. И я вдруг почувствовал, что здорово по ней соскучился.

   — А Паша с Юркой часто и жен сюда привозят, и детвору, — продолжал Сергей. — Остальные пока свободные, у них этот вопрос пока не стоит…

   — И ты свободный?

   — И я…

   — Что так?

   — Да так, — пожал Сергей плечами и чуть заметно погрустнел. — Не получается пока. Ну что, пошли?

   — Идем.

   Сергей закинул на плечо макет парашюта, и мы зашагали к складу.

   — Тут ведь понимаешь, какой парадокс получается, — задумчиво говорил Сергей, — жениться надо как можно позже, когда уже на ноги встал как следует, так? А детей заводить — как можно раньше, чтоб понимать друг друга могли, пока дистанция возрастная не слишком велика, я так думаю. А вот где эта золотая середина? И как встретить, кого надо, вовремя?

   — Что, и не пробовал ни разу? — неловко попытался пошутить я.

   — Э. Мама правильно говорит — все у меня не как у людей. Раз в жизни влюбился — и то в замужнюю. Я в Новосибе тогда работал, после Бауманки.

   — И что?

   — А что — что? Она мужа любит, и все у них путем. Чего соваться-то? Пошел к военкому, попросил в армию призвать. Просто так-то из той конторы не уедешь. Тот удивился, но сделал — нормальный мужик оказался. А после армии уже здесь вот… Давай поторопимся, еще к Пилюлькину зайти надо.

   — Куда надо?

   — Ну, к врачу, на осмотр. Положено так, не волнуйся.

   Молоденькая кругловатая врачиха Люда была похожа на глупенького испуганно-удивленного совенка. Маленький полуоткрытый ротик, широко распахнутые, постоянно мигающие глазки, крошечные пальчики, нервно сжимающие грушу тонометра. Измерив мой пульс, она очередной раз хлопнула короткими ресничками и вдруг хихикнула:

   — Как у зайчика…

   — А ты не дразнись, деловая колбаса, — вступился за меня Сергей. — У всех так вначале, подумаешь.

   — Прыгнуть-то можно? — хмуро спросил я, гоня от себя трусливенькую надежду на строгость медицины.

   — Можно, можно… — безжалостно шмякнула она синим штампом по моей анкете.

   Все. Придавила она эту надежду своим штампом, как паршивого клопа. Доктор Менгеле, блин.

   Предполетный осмотр. Портос ощупывает меня и осматривает, словно породистого кобеля на собачей выставке. А у меня вдруг совсем пропал страх перед прыжком. Его напрочь вытеснил другой страх — при всем честном народе обмочить штаны. Нет, ну вот ведь приспичило — словно ведро пива выдул и арбузом закусил! Ч-черт, не утерплю ведь!..

   — Серега, — затравленно шепнул я, — отойти можно?

   — Что такое? — заботливо склонил он кудлатую башку.

   — Ну, надо… — чуть не плача, стиснул я колени.

   — А-а, ясно. Михалыч, мы сейчас, ладно? — Сергей выразительно повел бровью.

   — Э-э, салаги… — проворчал Портос. — Валяйте, в темпе только. Потом опять мне покажетесь.

   И я торопливо засеменил в сторону, слыша за спиной ворчанье инструктора в том смысле, что наберут, дескать, детей в армию, а ты с ними мудохайся… Черт, да куда же приткнуться-то?! Хоть бы один разнесчастный кустик! Чувствуешь себя на этом поле, как муха на столе, бл-лин!

   — Саня, стой! — догнал меня Сергей. — Куда ты почесал-то? Еле догнал.

   — Ну как куда?! — взвыл я. — Хоть бы будку какую поставили!..

   — Да брось ты, какая будка? — Сергей стремительно расстегивал мои карабины. — Валяй, чего там… Все свои.

   Ох-х-х… Боже ж ты мой, сколько определений счастья придумали за две тысячи лет философы и поэты, но вот хоть бы один из них сказал, что счастье — это УСПЕТЬ! Отдуваясь, я вытер выступившие сладкие слезы и застегнулся. Сергей заботливо снова все застегнул, и мы резво поспешили к ребятам, которые уже направлялись к темно-зеленому «Антону».

   С трудом закидывая непослушные ноги на ступени красного трапа (мешал запасной парашют), я вскарабкался на борт. Озираясь, присел на вогнутое дюралевое сиденье у двери и через штаны ощутил его металлический холод, от которого сами собой ознобно передернулись плечи. И вместе с холодом опять вполз в меня тягучий тошнотный страх. Начал мелко колотить противный озноб, я стиснул зубы, чтобы они перестали подло постукивать.

   — Саня! — удивленно окликнул меня Лаэрт. — У тебя чо такой нос белий?!

   Все как по команде уставились на меня. Дети, все посмотрели на Сашу Волобуева! Волобуев, тебе стыдно?

   — А у тебя он чего такой длинный? — огрызнулся я и мне сразу же стало неловко.

   — А ты не знаишь? — радостно откликнулся Лаэрт, не обратив внимания на мое хамство. — Ко мне вчера на ринке один дамочка такой подходит и спрашиваит: «Молодой человек, а это правда, что у кого нос балшой, у того и там, — кивнул он себе на штаны, — тоже балшой?» Я говору: «Канэшна!» Гордо так гавару! А потом ее спрашиваю: «А правда, что если у женшины рот балшой, то и там тоже балшой?» Она сразу губы вот так сделал, — (он втянул щеки и изобразил губами куриную гузку) и говорит: «Ёй, ё не знёю!»

   Заржали так, что заглушили рокот ожившего двигателя. Зинка, не переставая давиться смехом, дотянулась до Лаэрта и ловко, по-кошачьи, съездила ему кулачком по шлему. Тот вскинул ладони: дескать, а чего такого? Я то-тут при чем? Потом вытащил из нарукавного кармана пачку «Орбита» и принялся всех угощать. Всучил пару подушечек и мне: «Бери-бери, уши меньше закладывать будет».

   Момент взлета я пропустил, хоть и поглядывал поминутно в окошко, наполовину задернутое капроновой шторкой. Разбег «Антона» мне показался очень долгим, потом вдруг начало мягко, но ощутимо закладывать уши, и я понял — летим.

   Не знаю, то ли мозги в разреженной атмосфере начинают по-другому работать, то ли перепсиховал я в тот день, но у меня началось раздвоение сознания. Один я понимал, что такого со мной просто быть не может. Я — нормальный, рядовой обыватель, который аккуратно ходит на работу и не путешествует никуда дальше тещиного огорода. И такой человек не должен и не может находиться здесь, в тесной дюралевой каморке с двумя рядами круглых окошек, в компании молодых психов. А второй я меж тем остановившимся взглядом следил, как Сергей прицепил карабин моего вытяжного фала к тросу, как ребята неторопливо и обстоятельно готовились к прыжку. И невольно, как под гипнозом, я повторял все их действия. Вот Зинка тронула лямки, двинула подбородком вправо-влево, внимательно осматривая поблескивающие у нее на плечах замки отцепки. И я вслед за ней проделал то же самое, хоть на моем парашюте и замков-то таких не было. Витька подергал пряжку грудной перемычки — я машинально продублировал.

   Мо Ася снял шлем и внимательно заглянул внутрь. Убедившись, что и это я добросовестно собезьянничал, китаец с совершенно серьезным видом постучал шлемом себя по лбу. Разумеется, стукнул себя по лбу и я — черт его знает, традиция у них такая, или что… Короче, стукнул. И чуть не подавился жвачкой от взрыва хохота — купили, сволочи!

   Но мозги от этого почти встали на место. Внезапно дважды тявкнула сирена и загорелся желтый плафон над дверью. Сергей деловито открыл дверь, ухватившись за трос, высунулся наружу, глянул вниз — борода его бешено затрепетала. Глянул на меня, улыбнулся, показал знаком: поднимайся, мол. Что, уже?! Вмиг вспотели ладони, я судорожно вытер их о штаны и прерывисто вздохнул. До сих пор не могу понять, как мои ватные ноги умудрились распрямиться и донести меня до двери. А тут еще одна беда подоспела — ни с того, ни с сего завулканировал кишечник. Чертова физиология! Не хватало еще опозориться. Ведь бабахну сейчас так, что все окошки тут повышибает! Последними остатками самолюбия стискивая зубы и все остальное, я шагнул к двери.

   Сергей ободряюще подмигнул мне и положил руку на плечо. Я попытался улыбнуться в ответ — только криво оскалился. Вот она, дверь. Приподнятый порожек в заклепках. А голова, как ни странно, вовсе не кружится. Высота совсем не такая, что из окна десятиэтажки. Спокойная и даже не очень-то и пугающая. Словно карта внизу расстелена. Даже притягивающая…

   Елки зеленые, а ведь внизу на земле людей мучает куча разных проблем — нелады с любимыми, маленькая зарплата, грызня с начальством. Там эти проблемы кажутся огромными, закрывающими собой весь белый свет. А отсюда, с высоты, все эти невзгоды кажутся такими крошечными, что их просто не разглядеть… Я невольно приободрился и лихо выплюнул жвачку в дверь. Белый комочек долетел до обреза двери и исчез. Не упал вниз, не отлетел в сторону — просто исчез. И в тот же миг исчезла вся иллюзорная безмятежность там, за бортом: я просто физически ощутил и бешеный ветер, и сумасшедшую бездну, от которой меня отделял лишь тонкий слой дюраля.

   И тут же неумолимо рявкнула сирена, зеленый плафон вспыхнул, словно глаз киношного Вия.

   — Паш-шел! — гаркнул мне в ухо Сергей и хлопнул по плечу.

   Нет! Словно могучая рука уперлась мне в грудь, отталкивая от двери.

   Сердце ломилось сквозь ребра. Я задыхался. Не мо-гу!

   — Ну! — бешеным весельем сверкнули глаза Сергея. — Давай, Саня!

   Почти точно так же крикнул мне тогда Ленька… И, как в тот далекий день, не успел я уже ни подумать, ни зажмуриться — просто рванулся вперед. Налетевший ледяной поток ударил по ногам, подбросил их вверх, выбил слезы из глаз и слюну изо рта, размазал по лицу. Крутнулся горизонт, дыхание остановилось. И в тот момент, когда я понял, что мне пришел конец, все кончилось.

   Оглушила тишина. Ветерок легко касался пылающих щек. Туго натянутые стропы контрабасными струнами тянулись вверх, к такому надежному, к такому красивому круглому куполу с тремя ровными щелями (в первый момент я обмер — порвался?! И тут же вспомнил — нет, так и должно быть). Далеко внизу золотой сказкой сияла земля. И я был совсем один в пронзительно синем океане неба!

   Внутри меня сорвался какой-то предохранитель и я заорал на все небо «О sole mio», которую не мог толком выучить тридцать лет назад в школьном хоре. А сейчас — откуда что и взялось, даже ни разу не сбился! Упоенный и обалдевший, я бездарно прошляпил момент приземления — земля налетела откуда-то сбоку, грубыми мазками мелькнули перед глазами поздние ромашки, ощутимо садануло по ступням, по боку, ударил в нос тревожный запах полыни. Купол протащил меня пару шагов и погас.

   Нервно похохатывая, я поднялся (коленом раздавил сухую коровью лепешку — плевать!) и дрожащими пальцами расстегнул карабины. Кое-как собрал парашют, запихал его в переносную сумку и сел на нее, мягко-пузатую, теплую. Смог. Сумел ведь, а? Сумел.

   Особенно вкусно курилась сигарета, возбуждение потихоньку спадало, и все равно было здорово. По какой-то странной ассоциации все это напомнило мне первый любовный акт. Боишься, трясешься, ждешь чего-то невероятного, а вот случилось — и вроде ничего такого особенного. Хотя и приятно, и здорово, но ничего такого сверхъестественного, любой сможет. И в то же время — сладкое чувство приобщенности к познавшим.

   Так я сидел на мягкой сумке, со вкусом покуривал, осеннее солнышко пригревало мою лысинку, а надо мной плавали в синеве разноцветные «матрасы» спортивных куполов. И я с тихой гордостью думал, что потом в жизни будет много всякого. Скорее всего, плохого будет больше, чем хорошего. Но все равно, эти вот минуты у меня никто не отнимет.

   На пункте сбора ребята встретили меня одобрительными воплями и хлопаньем по спине. Это я телепался с парашютом на горбу через все поле, а они на своих «матрасах» подлетели сюда, как ласточки. Ну и пусть. Мой «дуб» — тоже парашют классный.

   — Ну что? — окинул взглядом компанию Витек. — Поздравлять будем?

   — Да уж поздравили, вроде, — улыбнулся я. — Спасибо…

   — По-настоящему-то еще не поздравляли. Давай, Санек. Становись, — оскалил он свои зубы в каннибальской ухмылке. Блендамедовские рекламщики при виде такого оскала обрыдаются.

   — Как становиться? — встревожился я. — Вы чего, люди?!

   — Серый, ну ты че — человека в курс не ввел, что ли? — искренне удивился Витек. — Всю службу завалил, инструктор называется…

   Серей со смехом подхватил мою пузатую сумку с парашютом, подал Витьке одну длинную матерчатую ручку, за вторую ухватился сам.

   — Традиция такая, Сань, — вроде как боевое крещение, не боись…

   — Так что делать-то? — со смехом принял я правила игры.

   — Ну, это… — ухмыльнулся он. — Рачком становись, короче — как перед отделением. Приготовиться! — вдруг сотряс он окрестности сержантским рыком.

   И я послушно принял заданную позу, с опаской косясь в тыл.

   — И-и!.. — подал команду Витек, и вся компания хором начала скандировать: —

   Пятьсот один!.. Пятьсот два!.. — а Витек с Сергеем начали раскачивать мою парашютную сумку.

   На счет «пятьсот три» они со всей дури влепили сумкой по тому самому месту, о котором вы сейчас подумали. Сумка была хоть и мягкой, но увесистой — почти пуд, между прочим. А когда ее раскачивают две такие вот лошади… В общем, отлетел я, как ядро, метра на три и плюхнулся, под общий хохот, в какую-то свежевырытую яму. Какого черта она тут делает?! — это я уже вопил про себя, отплевываясь от рыхлой земли и вцепившись в ногу обеими руками. Лодыжку словно огнем обожгло. Черт, неужели сломал? Глупо-то как, а.

   — Сань, ты чего? — склонились все над ямой. — Вылезай!

   — Ага, сейчас, — попытался я встать. Черт, больно-то как…

   — Ох, блин! — Витька спрыгнул в яму, помог мне выпрямиться. — Сань, мы не нарочно!

   — Да ничего, ничего… — подсаживаемый снизу и подтягиваемый сверху, я выбрался из ямы. Меня усадили и принялись дружно жалеть и извиняться.

   Толстушка Люда ловко разула меня (мысленно я порадовался, что надел новые носки), мягкими, но сильными пальцами ощупала ступню.

   — Вывиха нет, растяжение, — успокаивающе ворковала она, бинтуя мою ногу, которая начала понемногу опухать. — Дома троксевазином помажьте и рентген сделайте на всякий случай.

   — Люд, — тронул ее за рукав Лаэрт, — Пашу тоже посмотри, а?

   — Что у него? — забеспокоилась Люда, — Тоже нога?

   — Нэт, глаза, — испуганно прошептал Лаэрт.

   — Что с глазами? — совсем встревожилась докторша. — Где он?

   — Вон, укладывает. Они у него после прижка совсем разный стал, слушай!

   — Че-го?! — распахнула Люда совиные глазки. — Что ты мне голову морочишь!

   — Нэ веришь — сама посмотри! — оскорбился джигит. — Я тебе сказал, ты — врач, сам думай! — и он гордо отвернулся.

   Торопливо закончив перевязывать меня, Люда заспешила к Паше, флегматично «листающему» свой купол. Глядя ей вслед, компания повалилась кто куда и принялась беззвучно давиться хохотом.

   — Чего это они? — обалдело спросил я Витьку.

   — Да они у Пашки с рожденья разные, — плача, кое-как объяснил он. — Один зеленый, второй карий. Щас бедная Люда офигеет… Айда, приколемся.

   Бедная Люда суетилась вокруг Пашки, словно испуганная курица перед цыпленком. Правда, «цыпленок» был супербройлером.

   — Паша, — испуганно просила она его, — дай-ка я тебе пульс померяю…

   — На, меряй, — протянул ей Паша лапу, — жалко, что ли?

   — Паша, — врачиха терялась все больше, — а как ты себя чувствуешь?

   — Нормально чувствую, — пожал тот плечами. — Чего это ты на меня так смотришь?

   — Пашенька, — Люда растерялась совсем уже окончательно, — ты прости, а… У тебя глаза вообще какого цвета? — еле пролепетала она.

   Паша внимательно посмотрел на нее.

   — Ну, голубые — ты что, сама не видишь? Э-э, Люд, ты чего?! — еле успел он подхватить докторшу, побелевшую, как ее халат.

   — Мальчишки, да ну вас в баню с вашими шутками, идиоты! — налетела Зина. — Заикой же человека сделаете! Люда, Люда… — нежно захлопала она ее по пухлым щекам, — ну-ка, давай, приходи в себя… Чего смотрите, балбесы, нашатырь достаньте! Вон, в сумке у нее!

   — Не нада насатыля, — подскочил аккуратный ловкий Мося, — ссяс все холосо будет.

   Поддерживая смуглой ладошкой голову сомлевшей докторши, он быстро, но бережно уперся ногтем большого пальца в основание ее носа и начал быстро его массировать. Буквально через пару секунд Люда очнулась, выслушала молящего о прощении Лаэрта и разревелась.

   Потом мы наперебой успокаивали ее, и Лаэрт во искупление грехов добровольно отправился мыть полы в медпункте (для гордого джигита это был поступок, согласитесь). Потом мы с Сергеем в четыре руки чистили картошку, а Мося, напевая себе под нос, готовил какой-то диковинный салат. Уж чего только он туда не накидал — не ведаю, помню только, как он вдруг стремительно сорвался, метнулся во двор (оттуда донеслось возмущенное куриное кудахтанье) и вернулся с пучком чертополоха.

   — Мось, — окликнул его Сергей, — ты чего там у кур отобрал?

   — Нисего не отобрал. Они глюпый, не знают, что это кусать мозно.

   — А правда, что у китайских поваров есть такая поговорка, что можно есть все, что на четырех ногах, кроме стола?

   — Правда, правда, — охотно закивал он, — а ессе говорят, что мозно кусать все, что летает, кроме самолет и все, что плавает, кроме подводный лодка!

   — Мо, а научишь меня палочками есть? — спросил я. — Веришь, всю жизнь хотел научиться. Как они правильно называются?

   — Куайцзы, — легко улыбнулся Мося. — Наусю, это совсем нетэрудына. За обедом все в один голос хвалили Мосин салат (а нам с Серегой влетело за переваренную картошку), выпили за мой первый прыжок по глотку рябиновой наливки (Серега прихватил — я, конечно же, не догадался, шляпа), а потом Витька, поддавшись общим уговорам, сбегал к машине за гитарой и замечательно спел старую Киплинговскую песню о морском пехотинце, «матросолдате».

   — Мой коронный номер был на всех армейских смотрах самодеятельности, — похвастался он. — По два раза на «бис» вызывали!

   — А ты где служил, Вить? — спросил я.

   — В морпехе, на Тихоокеанском. Славянка — слышал такой город?

   — Не…

   — На са-амом краешке, аж за Владиком.

   — Я представил Витьку на сцене армейского клуба — в форме морского пехотинца, с гитарой. Впечатлило.

   — Расскажи про службу, Вить, — попросила его Люда. — Трудно было?

   — Да чего там трудного? — пожал Витек плечами. — Замполиты вот задолбали — это да. Какой-то расизм наоборот устроили, представляешь? Как какой-то корреспондент приедет, его сразу ко мне тащат — во, наш правофланговый, знаменосец, отличник боевой и политической! Как какой-то слет идиотский, обязательно меня делегатом посылают. А я больше всего хотел хлеборезом устроиться. Фиг…

   — Ты? Хлеборезом?!

   — А че? Кто сказал, что по сопкам с гранатометом приятнее бегать, чем пайки шлепать?

   — Какие пайки?

   — Ну, из масла. Кругленькие такие, — показал Витька пальцами. — Все мечтал: вот дембельнусь, приеду в свое Бирюлево, как куплю на рынке масла вологодского пару кило, да батонов подмосковных, да как сяду, да как начну прикалываться! А приехал — даже и не тянет… Ну, чего ржете? В армии хлеборез — самая классная должность — скажи, Сань? — кивнул он мне.

   — Да я в армии только на сборах был, в институте, — смутился я.

   — А какая разница? Все равно ведь знаешь, подтверди им…

   Удивительно, но ребята словно и не чувствовали почти двух десятков лет разницы между мной и ими. Обращались совершенно на равных: Саня и Саня, свой парень. Более того, в чем-то их отношение ко мне было покровительственным, словно к младшему братишке. Совершенно искренне радовались за меня. Витька торжественно вручил мне «разника» (или «тошнотика», так они его еще называли) — тяжеленький сине-белый значок парашютиста на армейской «закрутке». Вадик одарил меня полароидными снимками — я в шеренге с ребятами во время осмотра, в кабине, у двери перед прыжком с перекошенной физиономией… Когда только успел снять, я и не заметил даже — похоже, я тогда вообще мало чего вокруг себя замечал.

   А хозяйственная Зина без лишних разговоров отобрала мою куртку и аккуратно подштопала надорванный рукав: «Давай, без разговоров! За вами не посмотришь, так штаны потеряете, как дети малые, ей-богу…» Наверное, у парашютистов по-другому и не бывает, перед небом все равны — что старый, что малый. Фу, какие высокопарные банальности лезут в голову…

   Просто удивительно, сколько вместил в себя тот короткий осенний день. Не знаю, был ли он лучшим в моей жизни, но… Шуршат шины по асфальту, расстилается навстречу золотое чудо осени, рядом товарищ (и даже не верится, что всего неделю назад не знал его); сладко побаливают мышцы и обветренные губы, и свежи еще в памяти запахи керосинного выхлопа самолетного двигателя, сухого перкаля, аэродромной полыни. И за плечами — поступок, который совершил ты. Сам. И молодо бродит кровь, и чувствуешь, что — живешь. Как же давно я не чувствовал этого! Что хотите, а такое не забывается.

   Главная награда за этот день меня ждала дома: нежданно-негаданно приехала Ленка. У меня аж в глазах защипало, когда увидел ее — тощенькую, кофейного цвета, с выгоревшими волосами, глазастую.

   Бестолковые, сумбурно-радостные слова. Что? Как? Почему так рано? Почему не позвонила? Ленка, я соскучился! А вот специально нагрянула к вам, как снег на голову, на всех грешках вас прижучить! Ты где весь день шлялся, признавайся, папаша! А чего хромаешь? Где-где?! На каком аэродроме? Чего это ты там делал?!

   — Так, стоп! — вскинул я руки. — Девчата, я вам должен кое в чем признаться. Светланка, в первую очередь — тебе. Только не перебивайте, я и сам сто раз собьюсь.

   Притихли мои девчата, смотрят выжидающе. Что за сюрпризик им папаша приготовил? Ох, как не хочется во всем признаваться-то… А надо, куда деваться. Ну, давай, Саня.

   В общем, выложил я им все. Про кассету с «Шинелью», про Серегину программу, про мое глупое вранье и про сегодняшний день. Пока рассказывал — взмок еще хуже, чем во время прыжка. Барышни слушали меня с раскрытыми ртами — давно я их такими не видел. Наверное, решили, что спятил почтенный папик.

   — Вот и все, — вытер я лоб, — Теперь можете меня презирать.

(продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.