Покровский А. Кубрик (из книги «Расстрелять»)

Кубрик.

14.00. Воскресенье после праздника. Воздух голубой, табачный.

Старпом с утра услал всех на корабль, не сказав, чем же заниматься после обеда. Стиль работы — раздать работу и слинять.

     Помощник командира не может после обеда распустить офицеров по домам вот так сразу и поэтому строит личный состав.

— В две шеренги по подразделениям становись! Равняйсь! Смирно! Вольно! Командирам подразделений сделать объявления! Строй зашелестел.

— Разойтись по тумбочкам! — вспоминает помощник.  — Бумага, застеленная в тумбочки, уже грязная, бирок нет, черт-те что, вопрос вечный, как мир!

Командиры подразделений! По готовности предъявлять тумбочки лично мне.

Разошлись по тумбочкам. Из рундучной хрипящий в наклоне голос:

— Это чьи ботинки? В последний раз спрашиваю!

По коридору:

— Савелич! Савелич! Савелич! Где эта падла?

Савелич — матрос. Его вечно теряют и вечно ищут.

Штурман. Высокий, крупный, рыжий. Садится и берет гитару, мурлычет:

«Н-о-чь ко-рот-ка…». Красивый баритон. К нему подлетает помощник:

— Валерий Васильевич! Вы готовы предъявить свои тумбочки?

Штурман смотрит в точку и говорит только после того, как выдержана «годковская пауза» — пауза человека, прослужившего на восемь лет больше помощника:

— Люди работают… Доклада не поступало.

Помощник отлетает. Штурман задумчиво изрекает:

— Рас-пус-ти-те пол-ки! Люди ус-та-ли!

Он читал когда-то «Живые и мертвые», и ему кажется, что это оттуда.

Офицеры с поминальными лицами собрались в ленкомнате. Некоторые от скуки читают газеты.

— Весь день продавил воображаемых мух. Нарисую в воображении и давлю.

Здорово.

— Вы не знаете, когда это кончится?

— Никогда.

— Военнослужащий выбирает себе одно неприличное слово и постоянно с ним ходит.

— Что вы все время читаете, коллега?

— «Идиота».

— Настольная книжка офицера. Не занимайтесь ерундой, товарищ офицер, займитесь делом!

— Если офицер слоняется, значит, он работает; сел почитать – занимается ерундой.

— А вот я уже падежей не помню.

— Поздравляю вас.

— Нет, серьёзно… винительный… родительный…

— Ну, серпентарий! Пива бы…

— Вы ещё сегодня дышите вчерашними консервированными кишками.

— Праздник… нельзя…

— Когда же я переведусь отсюда, господи. Как я буду хохотать.

Влетает помощник.

   —  А здесь что за отсидка?  Все встать и к тумбочкам! Командиры подразделений — в рундучную!

   — Бедная рундучная…

   Все поднимаются и идут к выходу. Передний в спину помощнику:

   — Владимир Фёдорович! Когда вы говорите так сильно, у меня нарушается равновесие мозга, —  оборачивается назад.  —  Товарищ Попов!  Вы готовы предъявить Владимиру Фёдоровичу себя и тумбочку? Не надо делать акающее движение глазами.

   — Не трогай человека, у человека, может, овуляция… наступает.

   — Вперед! Лопаты не должны простаивать!

   Последний выходящий — в затылок предпоследнему тоном римского трибуна:

   —  Обратите внимание!  Мирные флотские   будни!  Тумбочки!  Последняя предъядерная картина.  С первым же   ядерным взрывом   все это   улетит далеко-далеко…  вместе с койками…  захватив с собой наш любимый личный состав…

Ленкомната пустеет. В рундучной скорбные командиры подразделений.  Все сгрудились среди гор флотских брюк, сброшенных на пол. Над брюками помощник.

— Где бирки?! Говорят, формы одежды у них нет! На вешалках ни одной бирки! Черт знает, что!

— На-ча-ть-боль-шу-ю-при-бор-ку!

— Разойтись по объектам! Где ваш объект? Что вы здесь стоите?

Из-под коек выметаются остатки праздника — кожура мандаринов, окурки…

Я закрылся в ленкомнате. Дверь тут же открывается.

— Ты чего здесь?

Только закроешь дверь, ее сразу же откроют, чтоб посмотреть, отчего это

ее закрыли.

Воскресенье затихает вместе с приборкой.

Через открытую дверь ленкомнаты видна рундучная. Я пишу рассказ.

—  Чьи это ботинки?  — не унимается рундучная.  —  В последний раз спрашиваю!

— Савелич! Савелич! Саве… вы не видели Савелича? Где эта падла?!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.