Воскресный читальный зал. Мугуев Х-М. К берегам Тигра (начало)

topwar.ru

ЗАПИСКИ СОТНИКА БОРИСА ПЕТРОВИЧА

Прежде чем опубликовать записки сотника Бориса Петровича, я должен рассказать, как они попали ко мне и что побудило меня выпустить их в свет.

В 1917 году, возвращаясь из Персии, я встретил в городе Керманшахе сравнительно молодого казачьего офицера, оказавше­гося моим попутчиком. В Хамадане Бориса Петровича (это был он) задержали какие-то непредвиденные обстоятельства. Части уходили с фронтов, демобилизация шла полным ходом. Узнав, что я буду на Кубани, мой новый знакомый попросил меня захватить с собою небольшой чемодан и оставить в Екатеринодаре, у его родных.

Я согласился. Но попасть в Екатеринодар мне удалось не скоро: вспыхнула гражданская война. Начались бои, отходы, наступления. Когда, наконец, XI Красная армия, в рядах которой я сражался, заняла Екатерииодар, выбив из него белых, никого из родственников Бориса Петровича в городе не оказалось.

Таскаться дальше с лишним чемоданом я не мог. Вскрыв его, я нашел в нем среди не представлявших ценности офицерских вещей публикуемые ниже записки, весьма заинтересовавшие меня. Гражданская война разгоралась. Я перекочевывал с деникинского на колчаковский и с врангелевского, на вновь образовавшийся польский фронт.

Мне пришлось участвовать в ряде славных сражений, покрывших нашу красную конницу неувядаемой славой. Киев… Житомир… Белосток…

Когда после упорных боев за переправу через Вислу я вместе с другими ранеными попал в белостокский госпиталь, на меня с соседней койки неожиданно глянуло знакомое смелое лицо с опу­щенными по-казацки вниз усами. По смеющимся глазам и добро­душной улыбке раненого я .понял, что он тоже узнал меня.

— Гамалий! — воскликнул я, обрадованный и потрясенный этой встречей..

Это был мой старый приятель, еще по турецкому и персид­скому фронтам.

— Эге, братику, он самый.

Здоровая рука соседа крепко сжала мою.

— С нами! Наш!

— А как же, конечно! — и он любовно и гордо скосил глаза на алевший на его груди орден Красного Знамени.

Когда мы вдоволь насытились воспоминаниями, разговорами и взаимными расспросами, я неожиданно вспомнил Бориса Петро­вича. Гамалий помолчал, а затем грустно сказал:

— Нет его. Убит под Львовом. Жалко. Хороший, боевой был офицер, с первых же дней присоединившийся к народу.

— А как же быть с его дневником, записками? Они осталисьу меня.

— Не знаю, вам виднее.

На досуге я вновь перечитал рукопись и решил, что ее следует опубликовать. Листая страницы этих — серых, дешевых тетрадей, я испытывал чувство гордости за русского солдата, за свою страну, за наш мужественный, стойкий народ. В описанном походе мне почуялось что-то общее с переходом через Альпы суворовских чудо-богатырей, со славными походами наших красноармейцев по безводным пескам Средней Азии.

В этих записках рассказана захватывающая история о том, как сотня людей была брошена в… Впрочем, вы прочтете это сами.

ЗАПИСКИ СОТНИКА БОРИСА ПЕТРОВИЧА

Резкий звонок полевого телефона будит меня… Борясь со сном, протягиваю руку к аппарату.

— Да!.. Кто у телефона?

— Ваше благородие, командир полка просят вас и есаула Гамалия немедля прийти в штаб. Срочно тре­буют, — пищит в трубке. Я узнаю голос штабного писа­ря Окончука.

Встаю, позевывая, натягиваю черкеску и, уже на ходу пристегивая шашку, выхожу во двор. Персидское солнце палит немилосердно, и горячая неподвижная масса воз­духа охватывает меня. По каменным плитам караван-сарая лениво движутся редкие фигуры истомленных зноем казаков. Разморенный жарою часовой приходит в себя и, звеня шашкой, берет «на караул».

Вот и жилище, командира сотни. Собственно говоря, это просто глубокая и узкая ниша в массивной, полуторасаженной стене крепости, в которой мы стоим гарнизоном. Мы—это «лихой и непобедимый», как мы любим называть его, Первый Уманский казачий полк. Полк входит в состав конного корпуса генерала Баратова, перебро­шенного осенью 1915 года в Северную Персию в связи с тем, что германские агенты развили лихорадочную деятельность в Тегеране, подготовляя угрожающее флангу наших армий вторжение в Персию турецко-германских сил.

«Квартира» командира лишена окон, в ней всегда горит ночник. Зато это самое прохладное место во всем Буруджирде, и мы, офицеры, часто укрываемся здесь от удушливой жары. Есаул лежит на походной кровати. В углу разбросаны хурджины.1 Рядом прислонен к сте­не короткий шведский карабин — трофей боя с персид­скими жандармами у Саве. На табуретке — остывший чай, остатки курицы и разломанная плитка шоколада. Все так знакомо, так обычно. Так же, как у меня, как и у других.

— Иван Андреевич, вставайте, — бужу я.

— А? Чего? В чем дело Р.Г Это вы? — приподымая голову, бормочет Гамалйй.    

— Звонили из штаба: адъютант срочно вызывает нас по важному делу к полковнику.

Есаул садится на койке. Его ноги автоматически ле­зут в чувяки*. Я смотрю на выразительное, красивое лицо Гамалия. В больших карих глазах — недоумение.

— Обоих?

— Да, вас и меня.

— Н-да… Черт его знает, зачем мы понадобились ему оба… Однако надо идти, — размышляет он, затем встает и кричит: — Трушко!       

Из-за палатки, завешивающей вход вместо ковра, показывается круглое лицо денщика командира, казака Стеценко.

— Тащи воды и полотенце.

Стеценко не заставляет себя ждать. Есаул плещется, радостно фыркает, кряхтит от удовольствия. Через ми­нуту мы уже идем быстрым шагом по кривым и узким улицам города, прорезанным чуть видными арыками**. Жара проникает через легкую черкеску, и пот струйка­ми стекает с лица, заползая под бешмет.

Вот и штаб полка, расположенный в здании бывшего-немецкого консульства. У низких ворот мы долго сту­чим тяжелой кованой скобою о железный выступ калит­ки. Наши дверные звонки здесь, на Востоке, не приняты.

Гулко разносятся удары. Медленно приоткрывается «глазок», часовой узнает нас, и через секунду дверь со скрипом растворяется. Мы входим во двор, огражленный высокими азиатскими стенами. Внутри раскинулся красивый полуевропейский дом, напоминающий собою итальянскую виллу где-нибудь на берегах Адриатиче­ского моря. Низкая терраса сбегает уступами и тонет в море белоснежных ароматных, цветов. Вообще весь двор пред­ставляет собою сплошной фруктовый сад. Здесь ислиза, и персик, и инжир, и стройные груши, и нежная тута. Вскоре мы будем вдосталь лакомиться их сочными пло­дами, если ‘только к тому времени нас не перебросят куда-либо «по обстоятельствам военного времени». На крыше здания развевается русский трехцветный флаг. У крыльца в землю воткнут полковой значок, красноречиво свидетельствующий о том, что здесь оби­тает «сам» командир полка — неугомонный, несураз­ный, на пользующийся общими симпатиями «батько Стопчан», как зовут его про себя казаки.

На ‘Террасе сидит полковой священник Церетели, по­жилой тучный человек, заветная мечта которого — по­лучить наперсный крест на георгиевской ленте за воен­ные заслуги. Батюшка приветливо кивает нам.

—  Обедали? — задает он свой привычный вопрос.

Еда, перешедшая ‘в обжорство, — единственное его утешение в этой глуши.

Спешим дальше, к адъютанту, чтобы узнать причину экстренного вызова.

— Либо нагоняй, либо пошлют опять сотню к черту на  кулички,   в  далекую  фуражировку, — вполголоса строит догадки Гамалйй.

Едва мы показываемся на пороге, как Бочаров, наш адъютант, с таинственным видом отводит нас в дальний угол комнаты и шёпотом говорит:

— Новость, господа, поздравляю! По распоряжению командира корпуса ваша сотня завтра выходит в Хамадан для выполнения крайне ответственного и секретного рейда в тыл противника.

*    — Мягкие козловые сапоги.

* * — Проточные канавы, служащие для орошении.

Мы переглядываемся с есаулом. «Новость» и неинте­ресная и мало для нас приятная.

— Только   тс-с,   никому! — предупреждает   адъю­тант.— Решительно никому! Не сообщайте пока даже нашим прапорщикам. Кроме полковника, меня и еще двух-трех офицеров, никто в полку не должен знать об этой командировке.

— Но, позвольте,— басит Гамалий, — к чему же эта таинственность? Куда придется совершить рейд? На­деюсь, не, в гости к турецкому султану?

— Не знаю, может быть, и в гости к нему,  не знаю. — И, тут же не выдерживает. Наклоняясь к нам, он шепчет: — За Багдад, на соединение с англичанами. Радио от верховного главнокомандующего.

Мы поражены. Гамалий недоверчиво взирает на адъютанта, а я недоуменно перевожу глаза с одного на другого, еще не вникнув как следует в сущность ска­занного…

— Да ведь до них больше ,тысячи верст, — наконец выдавливает Гамалий.

— А между ними и нами — турецкие корпуса, — до­бавляю я.

— Ну да, вот в этом-то и вся штука, другие мои. Не будь турок, это было бы простой прогулкой, — ободряет Бочаров.

— Вот вы сами и прогулялись бы,— хмурится есаул. Ни ему, ни мне не улыбается это неожиданное путеше­ствие.

— Ну, ладно, — принимая официальный тон, спохва­тывается Бочаров, — мое дело маленькое, можете ска­зать это лично командиру. Идемте к нему, Господа, он, вас ждет.

Мы следуем за адъютантом. Пройдя несколько ком­нат, входим в приемную командира. Это большая зала, вся увешанная и устланная чудесными сарухскими* коврами.

У дверей стоит караул с обнаженными шашками. Здесь полковой штандарт и денежный ящик. На почтительный стук адъютанта изнутри хрипит бас Стопчана:

— Войдите.

Командир, грузный пожилой человек с седеющими запорожскими усами, поднимается нам навстречу. За­стегивая бешмет, он приглашает нас сесть.

— Надеюсь, не обидитесь, я уж попросту, по-стари­ковски. Петр Николаевич, — обращается он к Бочарову, — попросите сюда войскового старшину и принесите телеграмму корпусного.

Бочаров неслышно исчезает.

— Вы, наверно, уже знаете, в чем дело? — обра­щается к нам командир.

— Приблизительно, — бурчит Гамалий.

— Весьма неясно, — добавляю я.

— Сейчас узнаете все. Интересное, приятное, весьма приятное, даже завидное назначение, господа. Уверен, что многие пожелали бы быть, на вашем месте. Вам, господа, предстоит совершить исторический рейд,  сое­диниться в районе Багдада с союзными английскими войсками и затем вернуться назад.  Вы подумайте — какое славное дело! Вы войдете в историю конницы как образчик беспримерного кавалерийского пробега через пустыни».

Сзади по ковру шуршат чувяки. Это войсковой стар­шина Кошелев и адъютант. После обычных приветствий мы садимся ближе к столу. Полковник, достав из папки телеграмму, негромко читает ее:

— «Из штаба корпуса… Ставка комкорпуса, ме­стечко  Шеверин. В штаб первого  Уманского полка. Срочно, весьма секретно, шифр — «ЖЮДИ».

Согласно секретному радиотелеграфному приказа­нию из штаба верховного главнокомандующего Кавказ­ской армии великого князя Николая Николаевича пред­лагается вам немедленно же отправить в, штаб корпуса, в распоряжение начальника штаба корпуса генерала фон Эрна, одну сотню вашего полка. Сотня должна быть в полной боевой готовности, на вполне здоровых конях и снабжена всем необходимым для долгого и утомитель­ного пути. Сотня будет направлена через фронт и тылы турецкой армии, действующей против нас, на соедине­ние с наступающими на Багдад английскими войсками. Выбор людей и офицеров зависит всецело от вас, хотя командир корпуса, генерал-лейтенант Баратов, предпо­лагает, что уместно было бы послать в экспедицию вто­рую сотню вверенного вам полка под командой есаула Гамалия. Прибытие сотни в штаб корпус ожидается не позже 6 часов вечера 27 апреля 1916 г. Подлинное под­писал начштаба корпуса генерального штаба генерал-майор фон Эрн».

— Понятно? — вопрошает Стопчан.

— Так точно, господин полковник! Только мне не­ясны маршрут, задача и срок возвращения обратно.

— Э-э,   батенька, — перебивает есаула Стопчан, — это неизвестно и мне. Ясно одно: нужно собираться и сегодня же в ночь двигаться в поход. Ночи теперь свет­лые, прохладные, идти будет легко.

— Как быть с больными казаками? — спрашивает есаул.

— Много их у вас?

— Да человек двенадцать наберется. Малярия.

— Оставить в лазарете. Помимо сотенного фельд­шера, взять еще одного. Больные кони есть?

— Больных нет, но с набитыми спинами имеются, десятка два.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        

— Заменить из других сотен здоровыми. Пополнить неприкосновенные  запасы  боеприпасов  и провианта, особенно консервок, взять побольше медикаментов, из штаба полка забрать кузнеца с инструментом, пулеметы переложить на вьюки, вооружить гранатчиков. Словом, я на вас надеюсь, дорогой Иван Андреевич, — неожи­данно заканчивает командир и пожимает руку Гамалию. — Ведь вы у нас украшение полка, и я горд, что сам командир корпуса указал мне именно на вас.

Гамалйй краснеет. Ему, видимо, неловко от этих по­хвал. Его рука теребит георгиевский темляк на шашке, «золотое оружие», полученное им за бои под Сары-камышем. Я знаю, что этот жест означает смущение Гамалия.

— А вас, сотник, — поворачивается ко мне Стоп­чан, — я вызвал как старшего после командира офицера в сотне, чтобы также ознакомить с положением. Я твер­до уверен, господа, что вы с вашими молодцами каза­ками с честью выполните возложенное на вас задание и благополучно совершите этот трудный и необычный рейд.

Мы молча кланяемся.

— С Богом! — Он  обнимает нас,  целует трижды крест-накрест и неожиданно кричит: — Филька-а-а!

В комнату влетает казак.

— Тащи, сукин кот, скорее квасу, да похолоднее! Вас, господа, не приглашаю к столу, ибо через три часа вам выступать.

Мы вытягиваемся, отдаем честь и, круто поворачиваясь налево кругом, выходим. Нам вслед несечся ры­кающий голос Стопчана:

— Только никому ни слова пока, ни звука!

Провожая нас, адъютант вручает Гамалию заранее заготовленные бумаги и приказ, из которого явствует, что мы уходим на месячный отпуск в свой тыл — в го­род Султан-Абад. Это выдумка хитроумного Бочарова, наивно верящего в то, что фальшивый приказ помешает толкам в полку и в городе по поводу нашего внезапного выступления.

Смеюсь про себя, Кто-кто, а штаб первый прогово­рится о нас. Как бы в подтверждение моей мысли, по­павшийся нам навстречу Церетели Лукаво подмигивает и говорит:

— Вот счастливчики!  Попьете теперь настоящего виски. Не забудьте привезти и мне бутылочку.

Мы обещаем две и спешим обратно в караван-сарай. Лицо Гамалия задумчиво. Видно, что неожиданное путешествие обеспокоило его.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                             

— Справа  по три,  шагом  ма-аррш! — командует есаул, и стройная развернутая, шеренга ломается на ряд движущихся конных фигур.

Ворота широко распахиваются, и мы, нагибая голо­вы, выезжаем на улицу. Позади сотни тянутся мулы, навьюченные, пулеметами, двуколки с огнеприпасами, заводные кони. Дребезжит сотенная кухня.

Казаки других сотен высыпали во двор провожать нас.

— Ну, прощевайте… покудова! — несется из рядов.

— Стецюк, Стецюк, напувай мого коня, — надры­вается кто-то рядом.

— Хай його бис напувае! — гудит ответ. Пропустив. мимо себя сотню, выскакиваем вперед, выбираясь из глухих, неприветливых улиц города. Про­хожие с любопытством оглядывают нас. Закутанные в черные чадры женщины кажутся темными тенями на фоне стен, к которым они жмутся с детьми. Наконец мы выезжаем на Хамаданскую дорогу. Отъехав версты три от ворот крепости, встречаем наш сторожевой пост. Те­лефонист чинит оборвавшийся провод; по мосту мерно шагает часовой; у привязанных к кустам коней сидят несколько казаков, с нетерпением поглядывая на заки­пающий котелок. Перекидываясь с ними словами, сотня проходит мимо поста. Родной полк остался позади. Впе­реди же — неизвестность. Вверх-вниз, через холмы и ложбины, по крутым ска­там гор тянется наш путь. Мы идем уже два часа.

Вре­мя от времени есаул протяжно командует:

— «Сто-о-ой!», «Сле-е-зай!» — и вся сотня спешивается.

Тогда мы либо стоим несколько минут на месте, либо ведём в поводу наших совсем еще свежих, непритомившихся коней. Это позволяет людям размяться,  а отстающему сотенному обозу — нагнать нас. Еще совсем светло. Жара спала, и идти легко. Временами набегает ласковый, прохладный ветерок и обдувает запылившиеся усы и бороды казаков. Пыльная дорога вьется по холмам. По краям ее — невысокие зеленые горы, покрытые частым лесом и с пролысинками на верхушках. Вдали, как в тумане, выясятся синеватые горные хребты, на которых сплошной черной пеленою тянутся леса. По долине сверкает Чайруд, небольшая быстрая речонка, которую, однако, не везде можно перейти вброд — так быстро ее течение. Изредка попадаются горные села, прилепившиеся к скло­нам холмов. Над крышами приветливо курятся дымки. Вблизи пасутся немногочисленные стада овец и коз. За­видя нас, пастухи поспешно отгоняют скот в горы; со­баки хрипло лают нам  вслед. В селах снуют  встрево­женные жители.

Казаки уже «сыграли песни» и теперь молча едут вперед. Куда и зачем — их мало интересует, так как за время войны они привыкли к этим внезапным перехо­дам. Сотня уверена, что, ее посылают «на летучую поч­ту» в Хамадан.

Постепенно даль начинает темнеть. Горы медленно растворяются в синеватой дымке. Горизонт не кажется уже таким далеким, и холмы ближе подступают к нам. Сильнее шумит Чайруд, и прохладнее вечерний вете­рок. На темном фоне неба блеснула звезда, другая; ночь окутывает нас.

Есаул хранит молчание. Время от времени он наби­вает свою носогрейку английским табаком, и сладкова­тый, приторный запах «кэпстена» кружит мне голову. Прапорщик Зуев, молодой, недавно выпущенный из учи­лища офицер, едет сзади меня, не решаясь прервать молчание.

Зуев — славный и милый мальчик, еще ни разу не побывавший в бою. Хотя два или три раза он попадал в разведках под обстрел, но о них он сам отзывается с пренебрежением и жаждет участвовать в «настоящем сражении».

— Борис Петрович! — обращается   ко   мне  есаул. Я чуть подталкиваю коня. — За этими холмами должна быть деревня Салавчаган. Там мы переночуем — и сно­ва в путь. Пошлите прапорщика с квартирьерами вперед.

Я отдаю приказание, и через минуту Зуев с десятком казаков на рысях обскакивают нас .и исчезают в темноте.

Проходим еще версты три, спускаемся с холлов в долину, переходим мост. Стало совсем темно. Молодая луна косится на нас из-за горы. Впереди мелькают огоньки, чернеют кущи дерев, лают невидимые собаки и отчетливо, близко-близко, пахнет дымом и жильем. Это — Салавчаган.

Нам навстречу выезжают верховые, слышатся голоса

— Это квартирьеры?

— Так точно! Они. Пожалуйте сюда, ваше благоро­дие! — несется из темноты голос казака Сироты.

Ночуем на всякий случай все вместе в большом дво­ре. Вахмистр, обходит казаков и выставляет на ночь караулы. Ржут кони, шумит подошедший обоз. Казаки развьючивают коней — расседлывать нельзя — и распо­лагаются на ночлег. Горят костры, вскипает чай. Поне­многу шум голосов утихает. Поужинав, мы ложимся спать,

— Вашбродь, вашбродь, вставайте! Сотня уже посидала на коней, — слышу я голос Пузанкова.

Открываю глаза. Низкая, полутемная халупа, кругом грязь. Есаула уже нет. Я вскакиваю, наскоро умываюсь холодной, как лед, водой и спешу к коню. Сотня вы­страивается. Обоз выступил раньше, следы от двуколок ведут к. воротам. Несколько любопытствующих крестьян не без удовольствия наблюдают за нашими приготовле­ниями к отъезду. Наконец все готово, и мы снова в пути. Как и вчера, плывут по горам облака. Густой сырой туман ползет по скалам, цепляясь за камни и утесы. Солнце быстро поднимается над горизонтом. Деревня давно проснулась, но молчит, притаившись в своих глу­хих дворах, укрывшихся за высокими стенами.

Отдохнувшие кони весело рвутся вперед.

Мой Орел слегка горячится, закусывает удила. Де­ревня скрывается за поворотом.

Снова пыль, снова холмы и снова грязный ночлег в персидском селе.

Не записывал трое суток: не было времени.

Идем походным порядком. Как всегда, впереди дозоры, за ними, саженях в двухстах, мы, офицеры, за нами — сотня, а за нею пулеметы и обоз. Мы так растя­нулись, что издали нас можно было принять за целый дивизион. Все идет обычно, если не считать маленького неприятного происшествия в селе Сарух. Пятеро подвы­пивших казаков утащили из лавки торговца пару меш­ков с кишмишом. Утром похищение обнаружилось. При­бежал взволнованный кятхуда* и с ним несколько пер­сиян. Что-то кричали, просили, плакали, указывая руками на небо. Я видел, как был взбешен Гамалий, как перекосилось его обычно спокойное лицо. Но было уже поздно, надо было выступать. Есаул дал два тумана** потерпевшим, быстро утешившимся, так как эта сумма с лихвой покрывала их убытки, и, бросив гневный взгляд на казаков, скомандовал: «Вперед!» Казаки радовались, что спешность похода помешала командиру произвести дознание, иначе виновным не поздоровилось бы.

Следующая ночевка была в Сенне, а на другой день ровно в четыре часа мы вошли с северной стороны в Хамадан. Больше часа плутали мы по его грязным, кри­вым улицам, тщетно расспрашивали всех попадавшихся навстречу солдат, казаков и персов о том, как попасть в Шеверин. Наконец, потратив много времени на рас­спросы и утопая в глубоких лужах, мы кое-как выбра­лись на главную улицу, а оттуда, свернув на широкую аллею, густо обсаженную вековыми тополями, направи­лись в Шеверин, где расположился штаб корпуса.

По дороге сновали конные и пешие солдаты, проно­сились блестящие автомобили, .скакали щеголеватые драгуны. Мелькали белые косынки сестер милосердия. Словом, ясно чувствовался глубокий тыл и близость большого штаба.

Аллея повернула влево, и нашим взорам представи­лось небольшое село, обнесенное высокой глиняной сте­ной средневекового типа, с бойницами, амбразурами, боковыми башнями, выступами и контрфорсами. По ней прогуливались сугубо штатские фигуры, с любопытством поглядывавшие сверху вниз на наш отряд. Через широ­кий пролет раскрытых настежь ворот было видно, как во дворе снуют солдаты, стоят расседланные кони и рас­пряженные повозки.

Мы подтянулись, подождали отставших и справа по три, ровной, стройной колонной вошли во двор. Десятки любопытных и ротозеев сбежались навстречу нам.

— Эй, земляки! — крикнул  Гамалий, обращаясь к ним. — А где здесь штаб корпуса?

Земляки молчали, поглядывая по сторонам. Наконец один из них лениво и неохотно промямлил:

— А кто ё знает, мы не здешние. Этот ответ разозлил казаков.

— «Не здешние»… крупа окаянная! Как кашу жрать, так здешние, черти не нашего бога!

Солдаты лениво огрызались:

— Не лайся, куркули собачьи. С обозом нонече са­ми пришли.

К нам подлетел разбитной драгун Нижегородского полка.

— Оставьте их, ваше благородие, это «крестики»***, они ничего не знают тута. Ежели вам в штаб корпуса, то вот по этой уличке все прямо извольте ехать до пар­ка, а в самом парке, значит, и штаб корпуса располо­жен.

— Спасибо, братец! — говорит Гамалий, и сотня под равнодушными,  безучастными взглядами «крестиков», свернув в уличку, двинулась в указанном направлении.

Через пять минут мы въехали в тенистый парк, по­среди которого стоял красивый дворец. Сквозь ветви де­ревьев можно было разглядеть реявший над крышей флаг. Здесь находилась ставка командира корпуса, ге­нерала Баратова.

— Вниз по аллее, в расположение конвоя генерала, прямо, все прямо, пока не увидите коновязи и палатки, разбитые в кустах. Это и будет отведенное вам место,— любезно сообщил молоденький адъютант, вышедший навстречу нам из дежурной.

— Ведите сотню на место и располагайте ее там, а я пойду к начальнику штаба с рапортом о прибытии. Может быть, узнаю что-нибудь новое — С этими слова­ми Гамалий сошел с коня и, передав его вестовому, на­правился в дом.

Я подъехал к поджидавшей невдалеке сотне и, сле­дуя по аллее, скоро нашел конвой командира корпуса, состоявший из сводной сотни полков первой дивизии.

Наша сотня спешилась и разбилась на маленькие взводы-квадратики. Поодаль расположился обоз. Над походной кухней поднялся дымок, и длинные ряды коновязи обозначили наше расположение. Казаки забегали по аллеям, обозные бросились «раздобывать дровец для кипятку».

* — Староста.

** — Персидская серебряная  монета двухрублевого  достоинства.

*** -Ополченцы, носившие на фуражках металлические кресты.

Пузанков и Горохов — вестовой командира, возятся возле наших вьюков, снимая их с коней. Рядом казаки разбивают палатку для господ офицеров. Словом, и на новом месте мы чувствуем себя как дома. Надолго ли? Подходит вахмистр Лукьян Никитин, рыжий детина с добрыми, внимательными глазами.

— Разрешите, вашбродь, каптенармусу в штаб пойти.

— Разрешаю.

— А что, к примеру сказать, долго мы здесь про­стоим али, может, завтра и дальше?

— Не знаю, — отвечаю я, — вот придет командир, тогда узнаем.

— Надо быть, пойдем, — решает он. — А куда — не­известно?

— Неизвестно.

Лукьян добродушно смеется.

— А нам известно, вашбродь. Вон Вострикову уже сорока на хвосте нагадала, будто в обход пойдем.

Казаки улыбаются. Приказный Востриков, балагур, забияка и отчаянный хвастун, но вместе с тем и храбрый казак, не теряется:

— Кому на хвосте, а кому и на кукане.

Казаки не выдерживают. Хохочут все, даже свысока глядящий на строевых сотенный писарь Гулыга неволь­но улыбается.

— Что такое «кукан»? — спрашиваю я. Хохот усиливается.

— Про кукан вам расскажет Лукьян, потому какой ищерский, а ищерские ребята козу с попом хоронили,— быстро барабанит Востриков, окидывая прищуренными глазами хохочущую аудиторию.

— А ну тебя, — сплевывает вахмистр, — одно сло­во — балаболка. Скрипит, как чеченская арба.

— А на той арбе едут гости к тебе, упереди поп, протирай лоб, позади попадья, а в середке коза. А ищерцы, хваты, теплые ребята, козу за архирея приняли, за­лезли на колокольню — да в колокол… Бум! Бум! На­род сбежался. «В чем дело? Что за шум?» — «Архирея, грит, ожидаем». Подъехали, а за место архирея — поп с козой…

— Хо-хо-хо!..

Казаки ревут от восторга, даже сам Лукьян смеется, машет рукой и сквозь слезы кричит:

— А ну тебя!

Рядом весело заливаются прапорщики Зуев и Химич.

Постепенно казаки расходятся. Ушел и вахмистр. Ужин готов, чай закипает, и в сторону кухни тянутся десятки вооруженных мисками и котелками людей. Дру­гие в ожидании еды достают соль, режут хлеб, вытаски­вают ложки. Пузанков вынимает из сумки жареную ку­рицу, и мы — я, Химич и Зуев — принимаемся за еду. У Химича нашлась в баклаге арака. Она крепка, непри­ятна на вкус и к тому же отвратительно пахнет, но тем не менее мы с удовольствием пьем этот зверский на­питок.

— Вашбродь, а лепешки к чаю давать? — спраши­вает Пузанков.

«Лепешки» — это бисквиты «Галачлетер», которые он по-своему, по-станичному, упорно принимает за «круг­ляши». Мы едим их, пьем чай с клюквенным экстрак­том, болтаем о всяких пустяках и с нетерпением ожи­даем возвращения есаула. Оба прапорщика догадыва­ются, что мы уходим в какой-то необычный рейд, и эта таинственность еще больше интригует и волнует их.

— А у меня, Борис Петрович, здесь знакомые, — сообщает Зуев, — сестры из лазарета «Союза городов»*. Если хотите, вечером проедем к ним в гости, они будут очень рады нам.

Я улыбаюсь, глядя на зардевшееся лицо юноши. Он окончательно смущается.

— Ей-богу, вы не подумайте ничего дурного, — то­ропится ^уверить он. — Одна из них — моя двоюродная сестра, а другие — ее подруги.

Но мне и в голову не приходит мысль дурно истол­ковать его желание. Вот уже почти два года, как мы оторваны от наших семей, от привычного нам круга мо­лодежи, скитаемся по фронтам, тянем скучную лямку в глухих, заброшенных уголках.

* — Организация городской   буржуазии, созданная  в 1914 году для помощи правительству в деле ведения войны.

Все мы огрубели и чув­ствуем непреодолимую потребность в женском обществе. Химич пытается грубовато сострить, но, прочитав в моих глазах неодобрение, умолкает.

Химич — прапорщик из казаков. Это бывший вах­мистр, оставшийся на сверхсрочной службе. Он хитрый, очень неглупый, упрямый человек. Я его люблю за му­жество и прямоту, а Гамалий — еще и за отличное зна­ние службы. Химич — знаток уставов и строевых заня­тий; грудь его украшена четырьмя солдатскими «Геор­гиями», и я думаю, что скоро у него будет и пятый — офицерский. Казаки недолюбливают его, вероятно, за строгость и требовательность, и за глаза называют «шкура-прапорщик».

Из конвоя пришел казак с запиской. Это офицеры просят пожаловать к ним часам к десяти вечера, поужи­нать.

«Поужинать» — значит хорошенько выпить, вдоволь посплетничать о штабных делах и затем до самого утра дуться в девятку и в шмен-де-фер*. Мы благодарим за приглашение и обещаем быть.

Наконец по аллее стучат копыта. Это рысит Гамалий. Есаул слезает с коня, оглядывает казаков, обходит ко­новязь, смотрит за вечерней уборкой и, справившись, хорошо ли поужинали казаки, идет к нам в палатку. — Чайкю бы, — говорит он. «Чайкю» — свидетельствует о хорошем настроение.

Есаул просит «чайкю» обычно тогда, когда он доволен всем. Он жадно глотает полуостывший чай, затем засо­вывает в рот полплитки шоколада и, с хрустом разже­вывая его, сообщает:

— Ну-с, друзья, приятная новость. Выступаем толь­ко через три дня. За это время отдохнем, повеселимся, поухаживаем, а потом… — он понижает голос, — в путь.

— Куда? — замирая от нетерпения спрашивает Зуев.

— На кудыкину гору, в славный стольный град Багдад.

Оба прапорщика улыбаются, они принимают слова есаула за шутку.

— Да, да, в Багдад — через фронт и тылы неприя­теля — на соединение с англичанами.

Химич застывает в непередаваемой позе, а Зуев вска­кивает и долго трясет руку Гамалию.

— Ну, ну, вы, рябчик, не оторвите мне руку, но она еще пригодится, — шутит есаул, — да, кстати, не волнуй­тесь, а не то проговоритесь раньше времени.

Мы окружаем Гамалия, и он вполголоса начинает рассказывать о нашем маршруте, водя карандашом по карте. Названия неведомых нам мест слетают у него с уст десятками. Здесь и Луристан, и Курдистан, и пу­стыня Лут, и оазис Хамрин, и еще целый ряд таких же странных, экзотических имен. Химич молча, сосредото­ченно слушает, внимательно следя за двигающимся по карте карандашом. Зуев полон задора и молодого ве­селья. Радость его, видимо, не знает границ, и вряд ли он сейчас понимает то, о чем рассказывает Гамалий.

Наконец есаул кончил. Мы лежим на кроватях, за­кинув руки за головы, и каждый мысленно представляет себе будущий путь… Начинает темнеть.

— Ну-с, господа, а теперь давайте обдумаем, что мы будем делать сегодня, ибо эти три дня полностью даны нам для веселья.

Зуев горячо доказывает, что если он сегодня не посетит лазарета, то все сестры, во главе с его кузиной, будут кровно обижены, и приглашает нас отправиться с ним. Химич дипломатически молчит. Я напоминаю о приглашении офицеров конвоя. Гамалий добродушно смеется:

— Ну, ладно. На то и поп в станици, щоб булы у дивок паляници. Я останусь, а вы, хлопцы, идить до ваших сестриц, тильки чур не гришить та не засиживать­ся. А писля ступайте до конвойских.

Вечереет. Зажигаются огни. Издалека несутся звуки гармошки: за парком веселятся пограничники. Казаки тихо тянут заунывные, станичные песни.

Ой, та из-за моря Хвалынского… — звонко и с чувством выводит подголосок.  

Ржут кони, и за палаткой с кем-то вполголоса раз­говаривает Пузанков.

— А ты б ему, черту, на пузо коленкой наступил, — советует он.

— Да, ему наступишь. Он, сперва, как вцепился зубами  в руку — насилу оторвали, — жалуется незнако­мый мне голос.

Оба отходят, голоса затихают. Со стороны дворца гудят рожки автомобилей и неясно несется: «Здрав же­лаем… ваш… при-ство!».

На следующий день нас приглашают на обед к командиру корпуса. Обед званый. На нем будет вся штабная знать, английские представители, дамы — сло­вом, весь двор, окружающий генерала Баратова. Сооб­щая мне об этом, Гамалий добавляет:

— Сегодня к вечеру получим инструкции, а завтра с рассветом — в путь.

— Завтра в путь? — с удивлением восклицаю я.

— Ну да. Разве я не говорил вам? Обещанные вчера три дня уже сократились. Получены новые сведения: турки развивают свой успех на месопотамском фронте, и английское командование настойчиво торопит нас. Господа союзники, по-видимому, в расстройстве и рас­считывают на

* — Азартная карточная игра.

наш рейд как на своеобразный допинг*, который   должен   подбодрить   английские   войска. — Есаул криво усмехается, покусывая губу.

— Ну что же, Иван Андреевич, и то хорошо. Се­годня — во дворец, а завтра — в дорогу.

Гамалий добродушно смеется:

— Именно, из дворца прямо в поход.

Он встает, потягивается и выходит со словами: — Треба питы подывытыся на коней.

Алла-верды, господь с тобою, — Вот слова смысл, и с ним не раз Готовился отважно к бою Войной взволнованный Кавказ…— сладко заливается тенор солиста-казака, и мягко, в тон ему, гудят басы, рокочут баритоны. Дирижирует высо­кий полный подхорунжий. В его руке дрожит камертон. Это регент конвойского хора, составленного из наиболее голосистых казаков дивизии. На груди у большинства из них белеют серебряные георгиевские крестики.

— За аллилую получили, — острят над ними казаки.

Певцы выряжены в синие черкески из прекрасного сукна и белоснежные барашковые папахи. Люди подо­браны под один рост. Эта «придворная капелла», как ее здесь называют в шутку, кочует вместе с генералом, следуя за ним даже на позиции. Помимо певцов, тут есть и танцоры — исполнители лезгинки и гопака. Вся эта челядь служит исключительно для услаждения выс­шего начальства. При «дворе» Баратова имеется реши­тельно все: и своя свита, и стая угодливо улыбающихся, расторопных пажей-адъютантов, и «прекрасные дамы», которых вербуют тут же, в тыловых госпиталях, и свои бесплатные певцы, и балет. Любят здесь помпу, что и говорить! И никто не задумывается даже над тем, что эта веселая, сытая и беспечная жизнь сотни-другой трут­ней вызывает недовольство и возмущение фронтовиков, кормящих собою окопных вшей. И казаки и строевые офицеры недружелюбно косятся на этих «счастливчи­ков», устроивших из войны веселый, непрерывный пик­ник.

Певцов сменяют музыканты. Несутся лихие, зажи­гающие звуки лезгинки. Выкрикивая гортанные, непо­нятные слова и сверкая кинжалами, пляшут осетины-казаки, черными тенями мелькая в быстром танце. Остальные «дают жару», хлопая в такт в ладоши.

Обед подходит к концу. Мы сидим в бесконечно длин­ной виноградной беседке. Над нами перевитые лозы, ветви и листья. Лучи солнца лишь с трудом просачи­ваются сквозь это густое сплетение. Вокруг беседки, аккуратно подстриженные кусты, изумрудная зелень газонов, пышные клумбы цветов, наполняющие воздух пьянящим ароматом хамаданских роз. За столом десятка три людей: офицеры, сестры, штабные «моменты»**, генерал, еще генерал и, наконец, во главе стола «сам», владыка этих мест — корпусный. С него не спускают сладких, умиленных глаз генштабисты. По обеим сторо­нам от него — две краснокрестовские сестры, две фаво­ритки. Одна — героиня сегодняшнего дня; другой, как уверяют, принадлежит «завтра». Но сейчас обе они любезны до приторности друг с другом, хотя в этом взаимном ухаживании и чувствуется глубокая животная ненависть. Полковник Каргаретели, невысокий, смахи­вающий на обезьяну человек, с хитрыми глазами и подобострастными жестами, говорит речь. Музыка смолкает, танцоры скрываются в толпе. Мягко журчат льстивые, щекочущие самолюбие «самого» слова.

— Наш корпус… храбрейший… вошел в историю только потому, что во главе нас…                                                                                                                                                                                                                                           

Наконец он смолкает. Все вскакивают и протягивают бокалы в сторону корпусного. Вокруг генерала толпятся. Каждый хочет убедить его в своей преданности и любви. Музыка играет туш и специально сочиненный на досуге капельмейстером одного из казачьих полков «Баратовский» марш. На нас, «мелкоту», — хорунжих, сотников и даже есаулов, — никто не обращает ни малейшего внимания. Мы сидим в хвосте длиннейшего стола, и каждый из нас говорит, что хочет, и пьет, за кого взду­мается. Те, кому не хватило мест за большим столом, пристроились к так называемым «музыкантским» — двум небольшим столикам — и чувствуют себя там превосход­но, подальше от аксельбантов, «моментов» и началь­ственных глаз бесчисленных командиров.

Рядом с «ныне царствующей» фавориткой сидит худой остроносый человек в иностранном мундире с боль­шим, выдающимся кадыком. Это майор Роберте — британский военный агент при нашем корпусе.

О нем втихомолку говорят в штабе, что этот офицер в неболь­шом чине значит не менее генерала, что через голову корпусного он поддерживает непосредственную связь со ставкой великого князя и что сам Баратов не брезгует заискивать перед ним. Я присматриваюсь к нему.

* — Возбуждающее средство (англ.).

** — Презрительная кличка, данная строевыми офицерами выло­щенным генштабистам царской армии.

Бесстрастное, чисто выбритое лицо, типичное лицо надмен­ного бритта, и только мутно-серые, глубоко ушедшие под лоб, жестокие глаза да квадратный подбородок свиде­тельствуют о властном характере и силе воли этого человека.

Обед подходит к концу. Казаки и лакеи персы раз­носят фрукты и мороженое Звонче становится смех женщин, чаще звенят бокалы. Каргаретели нагнул­ся к одной из фавориток и что-то шепчет ей на ухо. Она жеманно откидывается назад и, закатывая глаза, хохо­чет мелким, деланным смехом.

В центре стола возникает веселое оживление. Раз­даются возгласы: «Просим! Просим!» Со своего места встает красивый, холеный офицер в прекрасно сшитом новеньком френче с полковничьими погонами. Все сти­хает. Мастерски подражая манерам парижских шансо­неток, полковник поет хрипловатым, словно с перепоя, голосом скабрезную французскую песенку.

В самых пикантных местах дамы стыдливо потуп­ляют глазки, а мужчины громко хохочут. Полковник заканчивает под гром аплодисментов. Сам корпусный смеется и награждает певца несколькими хлопками.

Рядом со мною сидит Гамалий. Он с аппетитом ест, обильно запивая кушанья красным вином. Лицо его замкнуто, и я тщетно пытаюсь прочесть в его глазах впечатление от всего того, что происходит вокруг нас.

Наконец генерал встает и в короткой речи благода­рит гостей. Снова шум, приветствия, подобострастные взгляды. «Музыкантский» стол гремит «ура», и под зву­ки оркестра, играющего генеральский марш, корпусный в сопровождении Робертса уходит через сад в свои покои.

Зуев и Химич, оба основательно охмелевшие, выби­раются из толпы бушующих офицеров и, покачиваясь, бредут к нам.

— А мы за вами, — лепечет Зуев, — мы за вами, господин есаул. Верьте, честное-е… слов-во… мы за ……..  Я за вас… ду-у… шш… — он заикается и тянет: — ду-у-шу отда-а-дим.

— Отдадим, ей-богу, — подтверждает Химич.

— Ну, ребятки, — ласково перебивает Гамалий, — верю, верю вам, вот скоро и докажете все, а теперь сидайте на коней и айда в сотню, через час и мы при­едем.

Зуев, пошатываясь, берет под козырек, а Химич смеется хитрым казацким смешком и пьяным, фамиль­ярным голосом говорит:

— Начальство до дивок п-ишло… пон-нимаем… Ну, нехай вам боже, а нам описля!

Оба бредут к воротам разыскивать своих вестовых в куче перемешавшихся людей и лошадей. Мы идем в комнату дежурного штаб-офицера. Сад пустеет.

Гамалий в отличном настроении. Он вспоминает свою службу вольноопределяющимся в 1904 году.

— «…У нас, среди вольноперов того времени, был один удивительный  фрукт,  графчик Олсуфьев,  маменькин сынок,   благородный   отпрыск   старого   дворянского рода, — прислала его к нам в полк аристократка тетка, чтобы отхватил он себе медальку на георгиевской ленте или крест, — каким-то родственником приходился наше­му полковому командиру, князю Трубецкому. Но, как на грех, приезжает этот фендрик, а князь накануне из-за болезни в Петербург эвакуировался и к нам назна­чили командиром генерала, да не из салонных, а про­стого, строевого, всю свою жизнь в гарнизонах тянувше­го лямку. Генералу этому плевать на сиятельное родство и титулы его вольноперов. Вот идет как-то командир через двор, а навстречу ему Олсуфьев, — службы граф­чик не знал, строя не любил, нас, простых смертных, чурался, — и небрежно этак прошел мимо командира. Тот кричит:

— Кто таков?

— Граф   Олсуфьев, — отвечает фендрик и этак изящно приподымает фуражку.

— Граф?.. Я тебе покажу графа! Отчего честь не отдал? Отчего во фронт не стал?

— Не  заметил, — говорит, — ваше превосходительство, а к тому же прошу не кричать на меня и не «тыкать», меня это нервирует.

— Нервирует? А ну, вахмистр, в карцер этого неврастеника на десять суток! Я ему там нервы повылечу.

— Ваше   превосходительство,   я, — говорит   фендрик, — в Петербург на вас князю Гагарину и генералу Куропаткину жаловаться буду.

Как затопает на него старик.

— Ах, ты, — кричит,  — штафирка!  Жаловаться тетушкам да бабушкам на меня будешь?! На двадцать суток его, каналью! Да чтобы каждый день в строю был, а потом — в карцер!

Отсидел наш графчик двадцать суток, вышел из кар­цера бледный, напуганный, похудевший и к нам вдруг проникся симпатиями, не отходит от вольноперов. Толь­ко на второй день угораздило его опять на глаза коман­диру попасться. Остановился он, смотрит на генерала и опять не отдает ему чести. Рассвирепел тот, побагровел весь.

— Вы это что, бунтова-а-ать? Издеваться над на­чальством? Упеку под суд! Поч-че-му не отдаешь чести?

— Извините, ваше превосходительство, — совсем  оторопев, говорит графчик. — Я думал, что мы с вами в ссоре!

Тут уж и генерал растерялся. Поглядел-поглядел в невинные глаза Олсуфьева, плюнул:

— Ну и дура-ак!  Откомандировать это чучело из полка куда угодно!»

Мы весело смеемся. Особенно нравится рассказ Зуеву.

— Хороший анекдот, — заливаясь смехом,  говорит он, — надо запомнить.

— Нет, господа, к сожалению, не анекдот, — вздох­нув, продолжает Гамалий. — Вы видели сегодня возле командира корпуса высокого гвардейского полковника с пышными усами и «Владимиром» на груди?

— Того, что пел французскую шансонетку? — спра­шиваю я.

Гамалий молча кивает головой.

— Так вот он сам, своей персоной, и есть полковник граф Алексис Олсуфьев, — медленно говорит Гамалий.

Зуев негодующе откидывается назад.

— Видно, тетушка продолжает ворожить ему. Пол-ков-ник! — с непередаваемым   презрением заканчивает Гамалий.

Нашу беседу прерывает конный драгун, прибывший из штаба.

— Вашсокбродье! — щелкая шпорами и четко отда­вая честь, докладывает он. — Их  превосходительство генерал-майор фон Эрн требуют вас со старшим офице­ром к себе.

— Сейчас будем, — вставая, говорит есаул. Драгун исчезает, и кованые копыта его коня стучат за палаткой.

Мы спешим в штаб.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.