Матвеев А. Из книги Деникина А.И. Поход и смерть генерала Корнилова. Ледяной поход (главы из книги)

15 марта — Ледяной поход (Впоследствии название «Ледяной поход» распространилось весь 1-й Кубанский поход) — одно из наиболее яр­ких воспоминаний каждого первопоходника («Первопроходники» — участники 1-го Кубанского погода) о минув­ших днях.

Всю ночь накануне лил дождь, не прекратившийся и утром. Армия шла по сплошным пространствам воды и жидкой грязи, по дорогам и без дорог, заплывших и пропадавших в густом тумане, стлавшемся над зем­лею. Холодная вода пропитывала насквозь все платье. Текла острыми, пронизывающими струйками за ворот­ник» Люди шли медленно, вздрагивая от холода и тя­жело волоча ноги в разбухших, налитых водою сапо­гах. К полудню пошли густые хлопья липкого снега и подул ветер. Застилает глаза, нос, уши, захватывает дыхание и лицо колет словно острыми иглами.

Впереди перестрелка: не доходя двух-трех верст до Ново-Дмитриевской — речка, противоположный берег которой занят аванпостами большевиков. Их отброси­ли огнем наши передовые части, но мост оказался не то снесенным вздувшейся и бурной речкой, нечто испор­ченным противником. Послали конных искать броду. Колонна сгрудилась к берегу. Две-три хаты неболь­шого хуторка манили дымками своих труб. Я слез с лошади и с большим трудом пробрался в избу скво.зь сплошное месиво человеческих тел. Живая стена больно сжимала со всех сторон; в избе стоял густой — туман от дыханий сотни людей и испарений промокшей одежды, носился тошнотный едкий запах прелой ши­нельной шерсти и сапог. Но по всему телу разливалась какая-то живительная теплота, отходили окоченевшие члены, было приятно и дремотно.

А снаружи ломились в окна, в двери новые толпы.

— Дайте погреться другим. Совести у вас нету.

Переправу искали долго. Корнилов разослал и всех конвойных офицеров. Всадники шли по подернувшему реку у берега тонкому слою льда, проваливались и иногда вместе с конем погружались в ледяную воду. Наконец, марковские конные разведчики перешли реку вброд у снесенного моста. Тотчас же мелькнула белая папаха Маркова, и с того берега донесся его громкий голос:

— Всех коней к мосту, полк переправлять верхом и на крупах!

Началась томительно долгая переправа: глубина — в полкорпуса лошади, одновременно проходило не бо­лее двух, потом в поводу поворачивали коней обрат­но за новой очередью пехоты. Попробовали провезти орудие. Лошади шарахнулись, запутались в постром­ках, повалились вместе с ездовыми в воду и опроки­нули пушку. Новая задержка, а а это время переправу начала громить неприятельская артиллерия. Одна за другой ложатся гранаты по снежному полю, падают в реку, вздымая высокие столбы пенящихся брызг. Вот одна упала прямо в костер, разведенный на берегу среди гревшейся толпы добровольцев; размета­ла, побила, переранила людей.

Между тем погода вновь переменилась: неожидан­но грянул мороз, ветер усилился, началась снежная пур­га. Люди и лошади быстро обросли ледяной корой; ка­залось, все промерзло до caмиx костей; покоробившая­ся, будто деревянная одежда сковала тело; трудно по­вернуть голову, трудно поднять ногу в стремя.

Уже вечереет — пурга заглушает шум ружейной стрельбы. Не слышно, что делается впереди. Возле до­роги, ведущей от переправы к Ново-Дмитриевской, в поле — брошены орудия, повозки, безнадежно застряв­шие в расплывшейся пахоте, подернутой сверху тон­кой коркой льда. По дороге тянется вереница людей. Словно тени. Местами тут же на дороге, лежит непод­вижное тело.

— Раненый?

Долго молчит. Потом отрицательно качает головой,

— Вы подбодритесь, деревня близко, пропадете ведь здесь в поле…

Идут и уже не обращают, никакого внимания на свист пуль, которыми посыпают дорогу застрявшие где-то в стороне, в темнеющей роще большевики. Проехал Корнилов с одним только штабом — конвой почти весь переправляет пехоту. Стемнело оконча­тельно.

Марков, развернув против станицы Офицерский полк, оказался с ним в полном одиночестве. Покров­ский, который должен был атаковать станицу с юга, не подошел — счел невозможным двигать по такой дороге и в такую погоду свой отряд. Это обстоятель­ство спасло большевиков от окружения и стоило нам потом двух лишних боев и лишней крови. Коннице, направленной в охват вправо, не удалось перейти реч­ку, и к ночи она вернулась к общей переправе; бата­рея, с поврежденными механизмами орудий застряла в поле; в пятом часу только еще начинала переходить вброд голова Партизанского полка — переправа его протянется, очевидно, до ночи…

Марков решил:

— Ну, вот что. Ждать некого. В такую ночь без крыш тут все подохнем в поле. Идем в станицу.

И бросился с полком под убийственный огонь мгно­венно затрещавших со всех сторон ружей и пулеметов. Полузамерзшие, держа в онемевших руках винтов­ки, падая и проваливаясь в густом месиве грязи, снега и льда, офицеры бежали к станице, ворвались в нее и перемешались в рукопашной схватке с большевика­ми: гнали их потом до противоположной окраины, встречаемые огнем чуть не из каждого дома, где за­сели и грелись не ожидавшие такой стремительной ата­ки и не успевшие построиться красногвардейцы резерв­ных частей.

Когда мы подъехали к окраине станицы, Офицерского полка уже не было. У околицы толпились артиллери­сты застрявшей батареи с лошадьми, спасавшиеся от стужи и стоявшие в нерешительности; по всем темным улицам станицы шла беспорядочная стрельба. Корни­лов послал ординарцев разыскать Маркова и полк, но не дождался донесения и поехал с Романовским» несколькими чинами штаба и ординарцами в обычный сборный пункт — станичное правление.

Командующий армией входил туда как раз в тот момент, когда из правления в другие двери выбегала телпа большевиков, встреченная в упор огнем…

Всю ночь шла стрельба в станице; всю ночь переправлялась армия и весь следующий день подбирали я вытаскивали из грязи повозки и артиллерию. Утром большевики атаковали Ново-Дмитриевскую, с боль­шим уроном были отброшены. И каждый день потом их артиллерия со стороны Григорьевской громила на­шу станицу, преимущественно площадь с церковью, где, как всегда, располагался Корнилов со штабом.

В тот же день, 15-го, наш обоз переходил из аула Шенджий в станицу Калужскую, куда прибыл поздно ночью. Раненые и больные весь день лежали в ледя­ной воде… Смерть витала над лазаретом.

* * *

Мой бронхит свалил меня окончательно. Молодой зауряд-врач (Зауряд-врачи — выпускники гражданских медицинских учебных заведений, призванные в армию из запаса, занимавшие офицерские должности, не имея офицерских чинов), променявший свою мирную профессию на беспокойную и опасную должность, ординарца ге­нерала Маркова, милейший Г. Д. Родичев, выслушал меня и, найдя какие-то необыкновенные шумы, сму­щенно сказал:

— Дело плохо, надо сбегать за докторам…

Но 17-го приехали представители Кубани на сове­щание по поводу соединения армий. Пришлось поднять­ся. Предварительно беседовали с Корниловым и Рома­новским. Выяснилось, что части кубанского отряда «с оказией» прислали доложить, что они подчиняются только генералу Корнилову, и если их командование и кубанское правительство почему-либо на это не пойдут, то все они перейдут к нам самовольно. Было ре­шено, чтобы не создавать опасных прецедентов и не подрывать принципов дисциплины, побудить кубан­ские власти к мирному и добровольному соглашению.

Приехали — атаман полковник Филимонов, генерал Покровский, председатель и товарищ председателя за­конодательной рады Рябовол (Рябовол Н. С. — до революции был председателей правленая Черноморо-Кубанской железной дороги. С декабря 1917 г. — председатель Кубанской краевой рады, один из лидеров черноморцев (сторонников кубанской автономии). 13(26) нюня 1919 г, убит в Ростове в гостинице «Палас-отель», на предположениям агентами деникинской контрразведки или членами одной из тайных монархических организаций) и Султан-Шахим-Гирей (Султан-Шахим-Гирей — один из лидеров черкесских националистов, в 1917-1919 гг.-товарищь председателя Кубанской законодательной рады), председатель правительства Быч — люди, которым суждено было впоследствии много времени еще играть большую роль в трагических судьбах Кубани.

Начались томительно долгие и нудные разговоры, в которых одна сторона вынуждена была доказывать элементарные основы военной организации, другая в противовес выдвигала такие аргументы, как «консти­туция суверенной Кубани», необходимость «автоном­ной армии», как опоры правительства, и т. д. Они не договаривали еще одного своего мотива — страха перед личностью Корнилова: как бы вместе с кубанским рядом он не поглотил и их призрачной власти, за ко­торую они так цепко держались. Этот страх сквозил в каждом слове. На нас после суровой, жестокой и простой обстановки похода и боя от этого совещания вновь повеяло чем-то старым, уже, казалось, похоро­ненным, напоминавшим лето 1917 года-с бесконеч­ными дебатами революционной демократии, докончив­шей разложение армии. Зиму в Новочеркасске и Рос­тове-с разговорами донского правительства, дум и советов, подготовлявшими вступление на Дон красных войск Сиверса (Сиверс Рудольф Фердинандович (1892-1918) — из семьи служащего, окончил военное училище, участвовал в 1-й мировой войне, прапорщик. В 1917 г. — член Военной организации ори ПК РСДРП. С января 1918 г.- командир отряда Южного ревволюционного фронта. С 17 февраля — командующий всеми револю­ционными войсками ростовского направления. 23 февраля ими был занят Ростов, с лета 1918 г.-командир Особой (позже — 1-й Украинской особой) бригады. 2 декабря 1918 г. умер от ран в Москве)…

А за стеною жизнь, настоящая жизнь уже напоминала о себе громким треском рвавшихся на площади и возле дома гранат.

Нелепый спор продолжался.

Корнилов заявил категорически, что он не согласен командовать «автономными» армиями, и пусть в таком случае выбирают другого. Кубанское правительство со­гласилось, наконец, на соединение армий, но устами Быча заявило, что оно устраняется от дальнейшего участия в работе и снимает с себя всякую ответствен­ность за последствия.

Корнилов вспылил и, ударяя по столу пальцем о надетым на нем перстнем — его характерный жест, — сказал,

— Ну нет. Вы не смеете уклоняться. Вы обязаны работать и помогать всеми средствами командующему армией.

Жизнь настойчиво возвращала совещанием суровой действительности: задрожали стены, зазвенели стекла; возле нашего дома разорвалось несколько гранат; од­на забрызгала грязью окна, другая разбила ворота…

Кубанские представители попросили разрешения пе­реговорить между собой. Мы, вышли в другую комнату и, набросав там проект договора, послали его кубан­цам.

В окончательной редакции протокол совещания гла­сил:

1. Ввиду прибытия Добровольческой армии в Ку­банскую область и осуществления ею тех же задач, которые поставлены кубанскому правительственному отряду, для объединения всех сил и средств признает­ся необходимым переход кубанского правительственного отряда в полное подчинение генерала Корнилова, которому предоставляется право реорганизовать отряд, как это будет признано необходимым.

2.Законодательная рада, войсковое правительство в войсковой атаман продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным мероприятиям команду­ющего армией.

3. Командующий войсками Кубанского края с его начальником штаба отзывается в состав правительства для дальнейшего формирования Кубанской армии.

Подписали: генералы Корнилов, Алексеев, Деникин» Эрдели, полковник Филимонов, Быч, Рябовол, Султан-Шахим-Гирей».

Последние строки 3-го пункта, введенные по настоя­нию «кубанских представителей, главным образом, якобы только для морального удовлетворения, смещенного ко­мандующего войсками, создали впоследствии большие осложнения во взаимоотношениях между главным ко­мандованием с Кубанью.

В этот же день, 17-го, после артиллерийского обстрела большевики из Григорьевской перешли опять в наступление на Ново-Дмитриевскую; вечером проникли-даже небольшими частями в самую станицу, соединив­шись здесь с местными иногородними. Несколько часов по улицам визжали пули, пока наконец около по­луночи наступление не было отбито. В ближайшие дни прибыли кубанские войска, влились в Добровольческую армию, которая после расформирования некоторых частей получила следующую организацию*: Чехословацкий батальон не включался в состав бригад.

1-я бригада, генерал Марков

Офицерский-полк

1-й кубанский стрелковый полк.

1-я инженерная рота.

1-я и 4-я батареи.

2-я бригада, генерал Богаевский.

Корниловский ударный полк.

Партизанский полк.

Пластунский батальон.

2-я, 3-я и 5-я батареи.

Конная бригада, генерал Эрдели.

1-й конный волк.

Кубанский полк (вначале -дивизион).

Черкесский полк.

Конная батарея.

Общая численность армии возросла до 6 тысяч бойцов. Вместе с тем почти удвоился наш обоз,

* * *

Атака Екатеринодара решена. Были сомневающие­ся, но не было несогласных, тем более, что армия до этих дней не знала неудачи и- выполняла, невзирая на невероятные трудности, всякий маневр, который ей указывал командующий. Второй месяц уже Корнилов шея вперед, разбивая все преграды, которые встречал на своем пути, побеждая большевиков силою своей воля, обаянием своего мужества и доблестью предан­ных ему добровольцев.

План операции заключался в следующем: 1) раз­бить отряды противника, действовавшие южнее Екатеринодара, для того, чтобы обеспечить возможность переправы и увеличить запас боевых припасов за счет большевистских складов; 2) внезапным ударом захва­тить станицу Елисаветинскую в 18 верстах западнее Екатеринодара — пункт, где имелась только паромная переправа и где нас меньше всего ожидали; 3) перепра­виться через Кубань и атаковать Екатеринодар (Ближайшие переправы были: деревянный мост у Пашковской, где недавно был Покровский и где поэтому нас могли ожидать; же­лезнодорожный мост у самого Екатеринодара, атака которого пред­ставляла непреодолимые технические трудности).

В двадцатых числах бригада генерала Богаевскогэ после кровопролитного боя захватила Григорьевскую и Смоленскую. Эрдели с конницей пошел к Елисаветинской. 24-го перед рассветом генерал Марков должен был внезапным ударом овладеть Георгие-Афипской станицей, где был центр закубанских от­рядов, гарнизон свыше 5000 человек с артиллерией и бронепоездами и склад боевых припасов.

Неожиданным нападение не вышло: выступление почему-то сильно замешкалось, когда голова колонны была в расстоянии менее версты от станицы, как-то сразу рассвело. Большевики увидели перед собой на ровном открытом поле не успевшую развернуться, ком­пактную массу пехоты, артиллерии, конных и, после минутного замешательства, ожрыли по ней убийствен­ный огонь, в котором принял участие и показавшийся за поворотом бронированный поезд. Корнилов со шта­бом в это время обгонял колонну и едва успел отъ­ехать в сторону. Ружейной пулей ранило -в ногу навы­лет генерала Романовского, который, однако, остался с Корниловым. По всему полю заметались люди, ору­дия. По счастью, вперед по заливным лугам проходи­ла высокая насыпь железной дороги, и Марков успел развернуть и скрыть за ней свои части.

В таком положении колонне Маркова пришлась про­стоять несколько часов. Впереди — окраина станицы, опоясанная протекавшей в совершенно отвесных бере­гах речкой Шебш с единственным через нее мостом.

Наступление замерло.

Корнилов послал приказание бригаде Богаевского ускорить движение от Смоленской в глубокий обход Георгие-Афипской с запада. Сам переехал на это на­правление.

Во второй половине дня корниловцы и партизаны, прорезав железную дорогу, вышли в тыл большевикам и после краткого горячего боя ворвались в станицу и на станцию. С востока вошел и Марков. Началось истребление метавшихся по всей станице остатков боль­шевиков, не успевших прорваться к Екатеринодару. На станции, в числе прочей добычи, нашли драгоцен­ные для нас снаряды — до 700 штук.

Полки, как всегда соперничали в доблести, не ом­раченной ревнивым чувством. Когда Корнилов благо­дарил командира Партизанского полка, генерала Казановича, за взятие станицы, он ответил:

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Всем успехом мы обязаны Митрофану Осиповичу (Подполковник Неженцев, командир Корниловского полка) и его полку…

25 марта потянулся обоз и пополудни армия дви­нулась дальше на северо-запад, подорвав железнодорежный мост и выслав отряд для демонстрации про­тив Екатеринодара. Шли вначале вдоль полотна; ско­ро, однако, приостановились: подъехал бронированный поезд и эшелон большевиков, с которым наш авангард вел бой до темноты. Колонна свернула в сторону и продолжала путь уже темной ночью. Опять без дорог, сбиваясь и путаясь среди сплошного моря воды, за­лившей луга и дороги, скрывшей канавы, ямы, обрывы, в которые проваливались люди и повозки. Ночь казалась такой бесконечно долгой и таким желанным рассвет…

Пройдя 32 версты, колонны остановились в ауле Панахес, откуда, после небольшого отдыха, 2-я брига­да генерала Богаевского двинулась дальше к Елисаветинской переправе, находившейся в 10 верстах и уже захваченной Эрдели.

* * *

Переправа через Кубань представляет большой ин­терес не только технической стороной ее выполнения, но и необыкновенной смелостью замысла.

У Елисаветинской был паром, подымавший нормаль­но около 15 всадников или 4 повозки с лошадьми, или 50 человек. Позднее откуда-то снизу притянули другой паром меньшей подъемной силы и с неисправным тросом, действовавший с перерывами. Был еще десяток рыбачьих гребных лодок.

Этими средствами нужно было перебросить армию с ее обозами и беженцами, в составе не менее 9000 че­ловек, до 4000 лошадей и 600 повозок, орудий и заряд­ных ящиков.

Операция выполнялась под угрозой с левого бере­га- со стороны большевиков, владевших железно­дорожным мостом и под некоторым давлением с пра­вого-со стороны авангарда екатеринодарской группы большевиков.

Переправа протекала в полном порядке и длилась трое суток в условиях почти мирных — за исключением нескольких часов 27-го — без обстрела. Обратный отход с боем потребовал бы значительно большего времени, вернее был невыполним вовсе, и в случае неудачи боя грозил армии гибелью.

Переброшенный на правый берег громадный обоз, подвижной тыл армии, прижатый к реке, становился в полной зависимости от какой-либо случайности в изменчивой обстановке сражения.

Для того, чтобы решиться на такую операцию, нуж­на была крепкая вера вождя в свое боевое счастье и в свою армию. Корнилов не сомневался.

27 марта мы беседовали- в штабе о вопросах, свя­занных с занятием Екатеринодара, как о чем-то неизбежном и не допускающем сомнений. Чтобы не по­вторять ростовской ошибки, решено было временно, до, упрочения военного положения, не восстановлять кубанскую власть, а назначить в Екатеринодаре генерал-губернатора; эта должность возложена была на меня. Помню, что кубанское правительство отнеслось к атой мере с молчаливым осуждением. И когда я просил дать мне в помощь опытных общественных дея­телей, они предложили мне… уволенного некогда по­лицмейстера и свое контрразведочное отделение. В этот же день Корнилов в первый раз отдал приказ о том, чтобы окрестные кубанские станицы выставили и не­медленно прислали в состав Добровольческой армии определенное число вооруженных казаков,

Не сомневалась и армия.

Весело толпились у берега, спеша переправиться, корниловцы и партизаны, шедшие в этог-раз в голове, за конницей. Нервничали марковские офицеры, и ворчал их генерал, оставленный с бригадой в арьергарде на левом берегу до окончания переправы обоза.

— Черт знает, что! Попадешь к шапочному раз­бору…

Хорошее настроение царило и в обозно-походном городке, по капризу судьбы вдруг выросшем на берегу Кубани, вокруг маленького черкесского аула (Хатук). Сотни повозок; пасущиеся возле стреноженные лошади; пест­рые лохмотья, разложенные для сушки на чуть проби­вающейся траве под яркими, но ещё холодными луча­ми весеннего солнца; дым и треск костров; разбросан­ные по всему полю труппы людей, с нетерпением жду­щих своей очереди для переправы, и жадно ловящих вести с того берега. Словно во времена очень далекие — табор крестоносцев — безумцев или праведников, пришедших из-за гор и морей под стены святого го­рода…

И у нашей армии был свой маленький «Иерусалим», пока еще не тот — заветный, далекий, с золотыми маковками сорока сороков божьих церквей… Более близкий — Екатеринодар.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *