Если бы я мог предположить, что на старость лет появятся желание и возможность вспомнить и записать какие-то эпизоды из прожитой жизни, конечно же, вел бы какой-то, пусть и не подробный, дневник. Некоторые события забылись, а из тех, что помнятся, стерлись в памяти детали, фамилии участников. Что-то уже перестало казаться значимым. Все же постараюсь кое-что вспомнить, записать. В своих биографических заметках мною описано, почему я отстал от своих сверстников на два года в учебе (в поселке была только семилетняя школа). Десять классов закончил в год призыва на военную службу. Призвали меня в 1957 году на Тихоокеанский флот, после курса молодого бойца направили на крейсер «Адмирал Сенявин» проекта 68-БИС башенным комендором на четвертую универсальную (могла стрелять по воздушным и надводным целям) башню 100 мм. калибра, подающим снаряды из элеватора заряжающему. Стояла дивизия крейсеров в заливе Стрелок, главная база Тихоокеанского флота, на якорях. Семьи офицеров и мичманов жили в поселке Промысловка в бухте Абрек, там же у причалов стояли эсминцы. Все сообщение с берегом были только с помощью плавсредств.
Служили тогда матросы и старшины пять лет. Но никакой вражды между первым и пятым годом службы не было, все одинаково несли вахты и наряды, делали приборки, сами стирали свои вещи. Конечно, суть наряда несколько отличалась, скажем, первогодок шел работать на камбуз, а матрос по пятому году становился дневальным в кубрик. Или, первогодки приборку делали на верхней палубе, драили деревянный настил, а по пятому году в кубрике и коридорах корабля. Никакого антоганизма между членами экипажа не было, все жили дружно. Я по своему детскому увлечению рисованием, помогал заместителю командира батареи по политической части выпускать стенгазеты, боевые листки, писал плакаты, участвовал в художественной самодеятельности. Зимой, по возможности, занимался лыжами. В 10 классе получил второй взрослый разряд по лыжам, выиграв областное первенство общества «Пищевик» на 15 километров. Два раза в неделю, если была возможность, т.е. не выходили в море и позволяла погода, нас свозили на берег, и мы тренировались. Заняли первое место в дивизии и два человека с корабля в составе сборной дивизии поехали на первенство флота. Весной командир батареи помог написать мне рапорт для поступления в училище. В июне крейсер «Адмирал Сенявин» и эскадренный миноносец получили приказание выйти в дальний поход в океан. Задача кораблям стояла замерять уровень излучения сигнала по мере удаления от берега и передающей станции для связи с подводными лодками, построенной в Хабаровске. Поворотная точка маршрута была недалеко от берегов Америки. После окончания работы корабли пошли в Петропавловск-Камчатский для пополнения запасов и отдыха экипажей. Запасы топлива пополняли, по мере расходования, от танкеров в океане. В Петропавловске-Камчатском увольнялись на берег, ходили в кино, фотографировались, город очень понравился. Особенно мне запомнились конфеты с молочной начинкой, которые покупал на берегу, теперь таких нет. После недельной стоянки пошли в свою базу. Весь экипаж был награжден значками и удостоверениями «За дальний поход». Удостоверение сохранилось, а значок украли еще во время поступления в училище.
Уходил с корабля для поступления в Тихоокеанское Высшее Военно-Морское училище я осенью 1958 года, тогда же увольнялись в запас пятый и четвертый год призыва, флот переходил на четырехгодичную службу. В училище поступил и успешно закончил его в 1963 году. Пять лет учебы пролетели как одно мгновение. Занимался спортом. Был чемпионом училища по лыжам, по гребле на шлюпке, по кроссу. Получил первый разряд по лыжам, выполнял нормативы мастера спорта. Последнее лыжное достижение – чемпион Полярнинского гарнизона по офицерскому троеборью. В общественной жизни помогал командиру роты в оформлении ленинской комнаты, выпускал стенгазеты, боевые листки, участвовал в художественной самодеятельности.
Распределение получил по своему желанию на Северный флот, на подводные лодки. Выпускникам того периода не повезло в том плане, что закончили училище в период накала холодной войны. Нагрузка на корабли и личный состав флота была колоссальная. К сложной международной обстановке прибавлялась еще и тупость военачальников, готовность выслужиться, показать себя. Поэтому, в Карибском кризисе задачу выполняли дизельные лодки, а Правительству доложили, что атомные. Боевую службу в тропических морях несли корабли, построенные для северных широт, без кондиционеров. Я пошел на боевую службу с кондиционерами первый раз в должности командира подводной лодки. При автономности три месяца лодки находились в море 6-13 месяцев с пополнением запасов от плавбаз. Я с ужасом вспоминаю тот период службы, вот уж действительно «мы света белого не видели». В 1970 году на боевой службе в Средиземном море я сдал обязанности старшего помощника командира подводной лодки «Ярославский комсомолец» и на попутных оказиях через Севастополь убыл к месту учебы в город Ленинград на Высшие Специальные Офицерские классы ВМФ. В следующем году учебу закончил, получил назначение командиром подводной лодки Б-109 и прибыл к месту службы в город Полярный.
Удручающее впечатление на меня произвело первое посещение своего корабля. Спустился в центральный пост, стоит неопрятно одетый вахтенный старшина 1 статьи, без гюйса (форменный воротничок), на меня даже не взглянул, хотя бы спросил: «Вы к кому товарищ капитан 3 ранга?». Я сел на стульчик-вертушку и стал осматривать все вокруг. Внимание привлек пульт установки «Каштан» (система связи между отсеками и боевыми постами), пыли не было только на тех тумблерах, которыми постоянно пользовался вахтенный. Пыль была на всем, что видел. Видать, приборки в лодке не было давно. Наконец, мне надоело любоваться этим беспорядком, сказал вахтенному кто я и приказал вызвать старпома. Первое, что мне не понравилось в организации службы, это отсутствие свободного времени у экипажа. Кем-то было заведено, что после ужина экипаж возвращался на лодку, ждал с развода заступающую вахту, сдавал ей порядок в отсеках, и после этого уходил в казарму. Все было бы хорошо, если бы экипаж в полном составе приходил, а потом уходил на базу. Этот процесс никто не контролировал, все было отдано на откуп старшине команды, а тот не мог управлять «годками». Вот и получалось, что свободного времени не было только у молодых, «годки» его имели с избытком. Я приказал порядок в отсеках сдавать старой вахте и после ужина экипаж вести прямо на базу. Ознакомившись с личным составом, выделил семь самых махровых и отпетых негодяев, убедил командование бригады списать их на береговую базу. Командир бербазы, увидев «героев», сказал: «Возьму всех кроме одного». Этот один оказался некто матрос Павлюк, оказывается, личность известная не только на бригаде. С ним пришлось мучиться до самого выхода на боевую службу. Так получилось, что я не работал с Павлюком, только пока учился на классах. Начинал служить он на подводной лодке «Ярославский комсомолец», где я был старшим помощником, лодка стояла в доке. С первых дней стал отлынивать от работ, исчезать с лодки, украл в заводской столовой мясо, начались первые отсидки на гарнизонной гауптвахте. Всего за три года службы Павлюк отсидел на гауптвахте 370 суток. На Б-109 он попал случайно, когда был за штатом, чем-то понравился моему предшественнику, тот взял его в экипаж. «Подвиги» его продолжались до самой демобилизации. На выходах в море он не участвовал, перед выходом сбегал, а с возвращением лодки появлялся и снова садился на гауптвахту. Становление экипажа проходило сложно. Начинать пришлось с офицеров. Даже заместитель командира по политчасти перестал опаздывать на подъем военно-морского флага после нескольких серьезных внушений. Командир БЧ-5 (старший механик) капитан-лейтенант А. Баршинцев относился к службе, мягко говоря, наплевательски. Мой предшественник создал ему имидж бесперспективного, недалекого разгильдяя. С этим он и служил. Когда начал отчитывать его за промахи в службе, человек заплакал. Тогда я написал ему представление о присвоении очередного воинского звания капитан 3 ранга. Прежде чем подать представление командиру бригады, нужно было, чтобы поставили свои подписи заместитель командира бригады по политчасти и начальник штаба. Замкомбрига свою подпись поставил, а начальник штаба капитан 1 ранга Александр Захарович Жук мой бывший командир на «Ярославском комсомольце» отчитал, что я зарабатываю дешевый авторитет, пишу представление, не изучив человека. Тогда я на общем собрании офицеров бригады положил это представление на стол перед командиром бригады. Тот глянул и передвинул для подписи, сидящему рядом, начальнику штаба. Александр Захарович подписал, но на меня посмотрел, будто я его первейший враг. За несколько авралов привели в порядок, покрасили корпус лодки, отсеки, приучил офицеров присутствовать и руководить приборками. Здесь мне пригодился опыт службы на «Ярославском комсомольце», где служил помощником, а после и старшим помощником при выведении лодки в «отличный корабль». Для того, чтобы не попали в экипаж матросы с низкими моральными качествами, при прибытии на бригаду очередного пополнения, я лично в любое время суток встречал это пополнение, разговаривал с прибывшими, подбирал нужных специалистов и давал список в строевую часть, потом сопровождал их к себе и только тогда ложился отдыхать. Все задачи, боевые упражнения согласно курсу боевой подготовки, мы выполняли только с высокими оценками, и наша Б-109 постепенно с последнего места перебралась на второе после отличного «Ярославского комсомольца». Матросы, старшины, мичмана и офицеры начали гордиться кораблем. Работать приходилось очень много. Были, например, такие случаи. В то время демонстрация фильмов в экипажах на флоте полагалась только в среду, субботу и воскресение, в другие дни было запрещено. А что делать, если в положенные дни экипаж чем-то занят на погрузках-разгрузках, работе на матросском камбузе береговой базы или еще каких-то работах? Я разрешал демонстрацию фильма в неположенные дни, но сам садился смотреть с экипажем, иначе дежурный по бригаде мог в любой момент прекратить фильм и разогнать матросов по койкам. Утром, после подъема флага и проворачивания механизмов следовал вызов к начальнику штаба для разноса. Александр Захарович говорил: «Виктор Александрович, своими действиями вы рубите сук, на котором сидите!». «Напротив, укрепляю его» — отвечал я. В то время обязательным было круглосуточное нахождение одного из офицеров в экипаже. Мои старшины обратились ко мне, что сами способны обеспечить порядок, а если что-то произойдет, то позвонят. Пришлось только один раз в 22 часа мне бежать в казарму для успокоения зарвавшегося «годка», который решил, что ему можно курить в коридоре у биллиардного стола. Утром нарушитель уже сидел на гарнизонной гауптвахте.
1972 год мы встречали, стоя в краткосрочном ремонте на СРЗ-35 в поселке Роста города Мурманска, нам устанавливали кондиционеры воздуха, лодка готовилась на боевую службу. Экипаж жил на плавбазе «Федор Видяев». Для встречи Нового года я договорился с руководством об аренде заводской столовой, где была установлена елка. Накрыли столы для чая, подготовили импровизированную самодеятельность, заместитель командира по политчасти капитан 3 ранга Паша Веретенов пел и танцевал, я на аккордеоне аккомпанировал певцам и танцорам. В самый разгар нашего веселья в столовую заехал начальник политотдела бригады ремонтирующихся лодок, он, проверяя обстановку в экипажах, был восхищен и утром на «угадайке» (так назывался утренний доклад командиров, так как некоторые ночевали в городе и не знали обстановки на лодках) расхвалил нашу лодку и экипаж.
Похвастаюсь одним маневром, который еще больше укрепил мой авторитет. Лодка стояла в Екатерининской гавани у второго плавпирса носом в море, создавала дифферент для осмотра винтов. После окончания работ должна была перешвартоваться ко второму причалу. Второй плавпирс находится под углом 90 градусов ко второму причалу. Как было принято на эскадре для такой перешвартовки, нужно было отойти от плавпирса в гавань, развернуться и подойти носом в угол к третьему пирсу и второму причалу, а потом прижать корпус ко второму причалу. Третий пирс и второй плавпирс параллельны, второй причал между ними. Я выполнил маневр не выходя в гавань. Попросил буксир, подали с носа на него швартовный конец, и он потянул нос лодки в угол между вторым причалом и третьим пирсом. Я, работая винтами, удерживал корму от навалов куда-либо. Маневр был выполнен чисто и быстро по сравнению с тем, если бы отходили и разворачивались в гавани. Все это наблюдали швартовные команды на корпусе лодки, офицеры командиры швартовных команд, старпом и сигнальщик на мостике, боцман на руле и прохожие на причале. Оказалось, что среди прохожих был и командир бригады, который сказал мне после, чтобы я больше так не делал. В экипаже же начали говорить, что наш командир умеет то, чего не умеют другие. Хотя, это уже преувеличение.
Я неоднократно объяснял экипажу, что слово «годок» происходит не от слова год, а от слова гад, мерзавец, поэтому за использование его в разговорах между собой полагалось взыскание. За любое проявление годковщины виновника наказывал арестом и отсидкой на гауптвахте. Расскажу один случай с боевой службы в Средиземном море. При выходе на боевую службу мы брали некоторое количество учеников сверх штата, для подготовки их в замен мобилизующимся, после возвращения с моря. Этих матросов можно было только учить, ни на каких самостоятельных вахтах или нарядах они не должны были стоять. Все офицеры и старшины это прекрасно знали, но негодяй он и есть негодяй, чтобы действовать по-своему. Не знаю, чем руководствовался рулевой-сигнальщик старший матрос Смирнов, закачивающий третий год службы, но однажды, будучи рабочим по камбузу, поставил вместо себя ученика. Помощник командира, увидев это безобразие, вызвал Смирнова на камбуз, а ученика отправил к себе в отсек. Через некоторое время проверяет, на камбузе работает опять ученик. Тогда помощник доложил мне. Я вызвал к себе Смирнова и его начальника командира БЧ-1 (старшего штурмана), объявил пять суток ареста. Приказал штурману подготовить боцманскую выгородку в 4 отсеке, посадить туда Смирнова, караул назначить из своих подчиненных, в туалет выводить под автоматом, пищу подавать в выгородку. Дело в том, что на кораблях 1,2 ранга в автономном плавании, согласно Уставу внутренней службы, разрешалось в особых случаях организовывать гауптвахты. Просидел Смирнов пол суток, потом через штурмана попросил меня подойти к нему. Искренне раскаялся, пообещал больше дисциплину не нарушать, попросил заменить ему взыскание. Взыскание было заменено на наряды в не очередь, а точнее работой на камбузе, которую он добросовестно выполнил под пристальным контролем помощника командира. Если бы не нарушал дисциплину, то отработал бы на камбузе только один раз, а с нарушением пришлось работать пять.
Приоритетом всей моей службы была забота о личном составе. Стояли мы в порту Александрия на планово-предупредительном ремонте (ППР). Жил экипаж на плавмастерской. Всего собралось на судостроительной верфи 5 лодок, две в ремонте и три пришли на ППР. Всем экипажам места во внутренних помещениях не хватало и моему, как последнему прибывшему, пришлось разместиться на раскладушках под тентом на баке судна. Не хватало мест и офицерам, мы четыре командира лодок жили в одной каюте. Было жаль моряков, первые дни они мерзли, пришлось принести с лодки дополнительные одеяла. Но потом аклиматизировались, привыкли к всегда чистому воздуху и, когда освободилось место внутри судна, переселяться отказались. Ежедневно арабы выделяли, дребезжащий всеми своими гайками и железками, автобус для поездки одного из экипажей на пляж. Получалось, что один или два раза в неделю каждый экипаж имел возможность отдохнуть на пляже. Некоторые лодки отказывались от поездок, тогда автобус использовала другая лодка. Я поставил задачу офицерам и старшинам спланировать осмотры и ремонты так, чтобы рабочий день был только до обеда. После обеда экипаж должен быть свободен от работ, отдыхать, ездить на пляж, ходить в увольнение. Если кто-то чего-то не успевал, доделывали вечером. Все отказные автобусы использовались нами. Я договорился с директором детского садика посольства и, когда был занят автобус судоверфи, присылали автобус они. Практически каждый день мы выезжали на пляж или экскурсию. Экипаж загорел, хорошо отдохнул. По сравнению с экипажем, скажем, Б-94, командовал ей Саша Еременко, личный состав с утра до вечера чем-то копался в лодке, мои моряки выглядели туристами.
За три дня до выхода из Александрии в экипаже случилась неприятность, шестнадцать человек пожаловались на жидкий стул. У меня и у врачей был шок. «Заболевших» изолировали. Если дизентерия, то в море им выходить нельзя, нужна замена. Но что случилось? На плавмастерской санитарный режим был жестокий. Если кто-то просто по трапу спустился на причал, постоял пять минут, то на борт он поднимался, как прибывший из города. Прежде всего должен встать обеими ногами в поддон с матом, пропитанным хлоркой, после этого окунуть руки в бочку с хлоркой, иначе дальше трапа вахта не пропустит. Получаемые с берега фрукты и овощи, обязательно обрабатывали хлоркой, потом промывали в воде. Арабы к дизентерии относились как к насморку, и принести ее с берега было легко. Оперативный штаб, находящийся на плавмастерской, начал составлять списки для замены из экипажа нашей северной лодки, стоящей в ремонте. За день до выхода прибежал радостный мой судовой врач Гена Дарий и сообщил, что диагноз не подтвердился, моряки здоровы, простое расстройство желудков. Оказывается, экипаж участвовал в погрузке овощей и фруктов, некоторые покушали их, плохо промыв, и вот результат. Я был неописуемо рад, очень не хотелось оставлять своих моряков и брать на борт неизвестных варягов. Из порта вышли своевременно, без лоцмана, передав полагающийся презент на его катер. В заливе Салум загрузили с плавбазы на борт торпеды с ядерными боеголовками и вышли в район продолжения боевой службы.
Прибыв в Александрию, я послал радиограмму командиру эскадры с просьбой, если это возможно, в период боевой службы заменить старшего помощника Голенкова Юрия Александровича, как когда-то меня, и направить его учиться на командирских классах в этом году. Командир эскадры положительно отнесся к моей просьбе и после визита в югославский порт Дубровник мы получили распоряжение следовать в точку встречи со сторожевым кораблем «Безупречный» в Ионическом море для смены старпомов. Юрий Александрович после окончания Высших Специальных Офицерских классов получил назначение старшим помощником командира стратегического ракетного атомного подводного крейсера, где позднее стал командиром. Вспоминается случай, когда мы с Юрием Александровичем стали невольными виновниками прекращения важного торжественного мероприятия. Случилось это от незнания тонкостей протокола проведения подобных мероприятий. Во время стоянки в Дубровнике, командир отряда кораблей делал ответный прием югославской стороне в кают-компании крейсера «Октябрьская Революция». С советской стороны на приеме присутствовали командир отряда, заместитель по политчасти и три командира корабля: крейсера, сторожевого корабля и подводной лодки. Во время приема, когда было произнесено уже несколько тостов, хозяева, да и гости, начали вспоминать песни для совместного исполнения, в кают-компанию заглянул мой старпом и позвал на выход. Я понял, что что-то срочное, поднялся и вышел. Сообщение оказалось не очень уж срочным, просто, с берега к установленному времени не вернулись два офицера. На вечернем докладе от командира отряда я получил изрядную выволочку. Оказывается, после моего ухода югославы встали и начали откланиваться, прием закончился. Я знал, что по протоколу, если встал хозяин, то встают и гости. Но хозяином-то на приеме, по моему разумению, был командир отряда, а не командир подводной лодки, так я и объяснял свой поступок командиру отряда. Вот такой получился казус.
Все задачи боевой службы мы выполнили успешно и через пять с половиной месяцев благополучно вернулись в базу Полярный. Встречали лодку с оркестром, на причале жены, командование эскадры. Экипаж построился на причале. Я доложил командиру эскадры о выполнении задачи, что материальная часть корабля в строю, экипаж здоров. Командир эскадры контр-адмирал Чернавин Лев Давидович поздоровался с экипажем, поблагодарил за службу. В лодку спустился флагманский механик эскадры капитан 1 ранга Козюлин Михаил Митрофанович. Когда он поднялся на причал, доложил командиру эскадры, что такой чистой лодки, вернувшейся с боевой службы, он не видел. Для нас это было высшей похвалой. Выгрузили торпеды с ядерными боеголовками и перешли к причалу для длительной стоянки, на лодке осталась вахта. Экипаж переселился на базу в подготовленный для нас кубрик. Теперь встал вопрос помыть экипаж в настоящей бане, которой так долго не видели моряки. С экипажем остался я, судовой врач и один из младших офицеров, остальные разошлись по домам, договорившись через какое-то время встретиться на квартире у заместителя по политчасти и отметить прибытие. Я пошел к командиру плавбазы «Печора» договариваться о бане. Командир командира всегда поймет, и я позвонил, чтобы вели экипаж для помывки. Встретил моряков на плавбазе у бани, напомнил, чтобы прибрали за собой, не забыли подменить лодочную вахту. Окончания помывки я ожидал в каюте командира плавбазы. Только после того как врач доложил, что все помылись, наведен порядок, я поблагодарил командира плавбазы и пошел домой. В квартире меня встретил разрывающийся от перенапряжения телефон, звонил штурман, доложил, что все давно собрались и хотели бы, чтобы я разделил со всеми общее торжество. Пришлось идти. Картина, что увидел, к веселью не располагала. На входе в квартиру встретил старшего механика с гитарой, в сильном подпитии, убывающего домой в сопровождении жены. Меня он не узнал, ударил по, висевшей в коридоре, лампочке, которая улетела в угол, и вышел в открытую дверь. В зале играл магнитофон, за столом сидели офицеры с женами, в центре стола физиономией в салат лежал замполит. Я выпил, предложенную мне рюмку, поздравил всех с благополучным возвращением, извинился и пошел домой, за мной поднялись и офицеры.
Две трети экипажа во главе с помощником и замполитом поехала отдыхать на базу отдыха экипажей подводных лодок Северного флота на Щук-озеро под Североморском, остальные, возглавляемые мной, остались нести вахты. В основной массе, это остались те, кто имел поощрение с выездом на родину, им, после возвращения экипажа, добавлялись еще сутки санаторного отдыха, и они ехали домой уже не на 10 дней, а на месяц. После отдыха нам поставили задачу отработать все морские элементы подготовки экипажа строящейся подводной лодки. Как и все предыдущие мы ее успешно выполнили. Началась подготовка лодки к ремонту на КМОЛЗ в городе Кронштадте. Мне командование предложило учебу в Военно-Морской академии, врачу Дарию Геннадию Ивановичу учебу на академических курсах при медицинской академии, помощника командира Залынского Валерия Владимировича назначили старшим помощником к моему однокашнику Горшкову Николаю Ивановичу, заместителя командира по политчасти замполитом на стратегическую лодку, старпома, который сменил в море Голенкова Ю.А. назначили командиром и еще ряд перемещений. Лодку принял и перегнал позднее в Кронштадт мой друг капитан 2 ранга Лиотвейзин Константин Владимирович. Когда состояние лодки увидели рабочие завода, то засомневались — ту ли лодку пригнали, не перепутали ли корпуса? После ремонта лодка вернулась в Полярный в 96 бригаду, куда после окончания академии получил назначение и я. Наша совместная служба продолжилась. Последний эпизод встречи с членом «моего» экипажа произошел в 1990 году, когда я был командиром экспедиции особого назначения. Дело было так. Приходит ко мне в береговой штаб зимой 1990 года старший лейтенант в летной форме и спрашивает, помню ли я его? Мне показалось, вроде, что-то знакомое лицо. Тогда он сказал, что был у меня на лодке командиром отделения радиометристов, фамилию, к сожалению, не помню. А привело его ко мне следующее обстоятельство. После окончания службы он поступил в Ленинградский гидрометеорологический институт, закончил, и его призвали в военно-морскую авиацию на Северный флот. Дослужился он до старшего лейтенанта, перспектив дальше нет, возраст подходит к увольнению в запас в данном звании. Спрашивает, могу ли я чем-то помочь? Я взял у него контактные телефоны и пообещал изучить этот вопрос. Поехал к начальнику Гидрометеорологической службы флота, рассказал ситуацию. Бывают хорошие и понятливые начальники высокого ранга. Мы договорились, что моему гидрометеорологу Володе Фадееву пора на должность второго ранга, а на его место он не возражает, если я возьму офицера из авиации. Я позвонил в воинскую часть, где служил мой радио-метрист, попросил чтобы написали представление о переводе в мою часть флагманским гидрометеорологом и другое представление о присвоении ему звания капитан-лейтенант. Оба представления благополучно прошли и в мае он уже служил в моей части. Северным Морским путем со мной он прошел только один раз, так как в следующем году я уволился в запас. В ЭОНе он получил звание капитан 3 ранга. Последнее сообщение от него я получил с Новой Земли. В телеграмме он писал, что все у него нормально, получил звание капитан 2 ранга.
Когда вспоминаю Костю Лиотвейзина, то вспоминается один юморной эпизод, связанный с ним. Не могу не рассказать о нем. Произошло это летом 1974 года, я и все слушатели первого курса академии были на практике в штабе Северного флота. Отпросился съездить в Полярный, встретиться с сослуживцами. Встретился, пообщался и собирался ближайшим «Метеором» ехать в Североморск. Встретил Лиотвейзина Константина Владимировича, который собирался в Мурманск, решили ехать вместе. Приехали на автобусе в портопункт губы Кислая и встретили моего бывшего замполита Пашу Веретенова, который перевозил жену и дочку к новому месту службы в Северодвинск. Помогая нести его скарб к «Метеору», поняли, что помощь ему будет нужна и в Мурманске на переходе от морского до железнодорожного вокзала. Решили, что я в Североморске не выхожу, а еду до Мурманска, в Североморск же придется ехать автобусом. В Мурманске вышли из «Метеора», взяли Пашины неподъемные чемоданы и пошли к виадуку на железнодорожный вокзал. Смотрю, с виадука спускается пропагандист 211 бригады капитан 3 ранга Соколов, где я служил до академии, с тремя матросами. Оказывается, матросы относили его вещи в камеру хранения, а он завтра убывает толи к новому месту службы, толи вообще на гражданку, то есть покидает Северный флот навсегда. Я обратился к матросам, не помогут ли они капитанам второго ранга. Морячки согласились, и процессия повернула обратно на виадук к вокзалу. Подошли к вокзалу, остановились, поставили вещи, начались благодарности и прощания. В этот момент прямо над нами на козырек сел голубь, я весь процесс вижу, открывается «бомболюк», вылетает «клякса» и летит прямо на правый погон Соколова. «Клякса» упала между звездой и пуговицей, брызги полетели прямо в лицо. Секундная пауза. Костя говорит: «Наконец награда нашла героя!». Соколов смотрит на свой погон, очевидно соображая, что делать. Костя произносит вторую фразу: «Не вздумай слизывать!». Опять немая сцена. Когда отошли, я уже не мог сдерживаться от хохота, Костя даже не улыбнулся. Вышли на привокзальную площадь к автобусам. Если кто-то видел, то картина интересная. Два капитана 2 ранга, один спокоен, идет ровно, второй ухахатывается, чуть не стелется по земле. Может потому, что весь процесс от начала до конца я видел полностью? А может от того, что Соколов за свою деятельность, действительно, достоин только такой награды. Редкостный негодяй и подонок. Приведу один маленький пример. Лодка моя стояла на СРЗ-35 в Мурманске, экипаж жил на плавбазе. Прихожу к себе в каюту, дверь открыта, в каюте за столом сидит Соколов, на столе бутылка спирта, которая обычно у меня стояла в шкафчике, закуска из холодильника. Спрашиваю: «В чем дело, что Вы здесь делаете?». Отвечает: «Приехал вас проверять». Я говорю: «Хорошо, иду докладывать командиру бригады». Тут он подскочил, начал извиняться. Оказывается, на одной из лодок, стоящих в ремонте, убыл куда-то замполит и его прислали замещать, выполнять обязанности замполита. Таким вот образом он начал там свою службу. И это только маленькая, невинная «шалость».
Когда через много лет мы встретились с Константином Владимировичем, и я рассказал ему про этот случай, он сделал удивленные глаза. Оказывается, у него это событие вообще не отложилось.