Тепляков Н.А. Исповедь механика подводной лодки

23 февраля в клубе дивизии подводных лодок состоялось торжественное собрание и концерт, посвященные очередной годовщине Советской армии и Военно-Морского флота. Так получилось, что я вышел из клуба вместе с командиром дивизии, который по дороге со мной заговорил. Юрий Константинович меня хорошо знал, а на нашем последнем выходе в море был старшим на борту. Так, беседуя, мы дошли до штаба дивизии, и адмирал предложил мне подняться в его кабинет. Вестовой принес чай, и мы продолжили беседу. Наша лодка готовилась к боевой службе, и комдив спросил меня, нужны ли мне в походе флагманские специалисты ЭМС дивизии, поскольку у меня сменились все три командира дивизиона, и это была их первая автономка в новой должности. Я сказал адмиралу, что мне не нужно «для поддержки штанов» сажать на борт флагманских специалистов, поскольку все комдивы назначены из командиров групп нашего экипажа, прошли учебный центр и постройку корабля на заводе, все уже были на этом корабле на боевой службе и я на 100% уверен в их подготовке. Он согласился и дал добро мне готовить представление на перевод к новому месту службы в Инспекцию ядерной безопасности атомных установок Министерства обороны, откуда на меня пришел запрос, сказав, что отпустит меня после боевой службы.

К тому времени пошел мой 6-й год в должности командира БЧ-5 (электромеханической боевой части), и я из самого молодого механика флотилии превратился, конечно, не в самого старого, но в механика со стажем. Хотя один из моих друзей, штурман по специальности и говорил, что «Слаще пряника жизнь механика», всему есть предел. Чтобы не засидеться до пенсии в этой должности, я уже два — три года предпринимал попытки уйти на учебу в военно-морскую академию, но на моих рапортах ставили визы: «После ввода корабля в линию», «После боевой службы», а потом ушел в академию наш замечательный командир Владимир Алексеевич и я в очередной раз получил отказ. Наконец, я присмотрел себе новое место службы в штабе Северного флота в отделе главного механика. Я прошел собеседование с главным механиком флота, который дал добро на мое назначение. Должность была с категорией капитана 1 ранга и открывала мне дальнейшие перспективы в службе. Мы ушли на боевую службу, но по приходу меня «обрадовали» кадровики, сообщив, что это место в штабе флота занял выпускник академии – у них приоритет в назначении приказом министра обороны, и они ничего не могли с этим поделать.

С новым командиром Колей – бывшим нашим старпомом у меня отношения всегда были натянутыми, а в данный момент все козыри были у него в руках. Он был старпомом «держимордой», который «кошмарил» личный состав за спиной такого грамотного командира, как Владимир Алексеевич. Но сам сев в командирское кресло он даже не представлял себе тот груз ответственности, который свалился на него. Но Коля был любимчиком заместителя командира дивизии (ЗКД), который метил в кресло комдива, и я соответственно при таком раскладе не видел для себя больше никаких перспектив. Зам комдива Владимир Михайлович, невзлюбил меня с самого начала. Я, конечно, не был «белым и пушистым», но обязанности свои я выполнял добросовестно, и нарекания ко мне были в основном из-за различных проступков личного состава моей боевой части, которая составляла добрую половину экипажа.  В последнее время ЗКД ходил с нами на все выходы в море и с каждым разом я даже своим видом вызывал у него раздражение. Он возмущался всем, что касалось меня. К примеру, почему я в зоне отдыха в кают-компании читаю художественную литературу на английском языке вместо инструкций. Почему в центральном посту я кладу ноги на кресло боцманенка и т. п. По серьезному причин придраться ко мне не было, и он придирался ко всякой ерунде. После разговора с комдивом и его обещания отпустить меня к новому месту службы, я молча терпел все эти идиотские измывательства и ждал момента, когда я прекращу общение с этим человеком. Судьба в очередной раз подложила мне свинью – ЗКД шел с нами в автономку старшим на борту. Согласовав и подписав представление на назначение в Инспекцию во всех инстанциях, я сдал его в отдел кадров дивизии на подпись комдиву и с легким сердцем ушел на очередную боевую службу.

Шли 7-е сутки автономки. Глубина моря была 300 метров, лодка шла на глубине 50 метров, на вахте первая боевая смена. В работе была главная энергетическая установка левого борта. Мы готовились к заходу под лед, и на следующий день планировался плановый ввод в действие ГЭУ правого борта. Было слегка после полуночи. Я попил вечерний чай с третьей боевой сменой, которая сменилась с вахты, и шел в каюту. Зайдя во второй отсек, я почувствовал необычный треск переборок, который появляется при быстром погружении на глубину. Снимая кремовую рубашку с погонами, в которой обычно ходят в кают-компанию я одновременно перекинулся парой фраз с Андреем — старпомом по БУ (боевому управлению), дверь каюты которого была открыта и, добавив, что ребята что-то быстро погружаются, собрался пойти в центральный пост узнать, в чем дело. Опередив мои мысли, в каюте запищала громко-говорящая связь «лиственница», требующая моего немедленного прибытия в центральный.

Буквально влетев в центральный пост, я мгновенно оценил обстановку, в первую очередь, обратив внимание на прибор, показывающий глубину под килем. Она была на отметке  45 м, но уменьшалась прямо на глазах очень быстро: 40 м…35 м…30 м… Боцман Серега держал рули полностью на всплытие, Виктор — вахтенный инженер механик первой боевой смены (комдив раз) перевел турбинный телеграф на «полный вперед» и левая турбина работала на предельно допустимых оборотах для одной линии вала, Юра — оператор пульта управления ОКС (общекорабельных систем) пустил оба ГОНа (главных осушительных насоса) на работу из уравнительной цистерны за борт, одновременно все смотрели на командира Колю, ожидая его дальнейших решений, но тот впал в прострацию, а лодка уверенно шла ко дну на ровном киле… Времени на раздумья не было – я бросился к пульту управления ОКС и, повернув красный ключик аварийно продул ЦГБ (цистерны главного балласта) средней группы. Лодка, «тяжело вздохнув» остановилась и начала быстро всплывать. В это время в центральный влетел ЗКД, поскольку несанкционированное продувание балласта явно показывало нештатную ситуацию и, не обращая внимание на впавшего в ступор командира он вступил в командование кораблем. Я попросил разрешения «снять пузырь» с цистерн главного балласта, но ЗКД долго не давал «добро» это сделать и дал команду на снятие пузыря только на безопасной глубине. Мы пробкой вылетели на поверхность, после чего последовал доклад боцмана: «Всплыли в надводное положение!» Последовала команда «Заполнить быструю!» (ЦБП — цистерну быстрого погружения) и мы снова быстро ушли под воду.

Постараюсь описать, как изначально развивалась данная ситуация. Командир решил произвести замер гидрологии, для чего ПЛ (подводная лодка) должна была погрузиться с 50 до 130 метров. Погружение производилось без учета рекомендаций вахтенного инженер-механика командиру ПЛ — при работе одной линии вала и ограничении подводного хода делать остановки по глубине для поддифферентовки ПЛ, которая стала быстро погружаться, ГОН не успевал откачивать необходимое количество воды из уравнительной цистерны, и лодка начала проваливаться по глубине. Обычные действия ГКП (главного командного пункта) по одержанию ПЛ не привели к положительным результатам, все ждали оперативных команд командира. Естественно, заданную глубину в 130 метров проскочили, ускорив погружение. И на глубине 190 м такая команда последовала, когда командир приказал для одержания лодки по глубине продуть ЦС (цистерну стабилизации). Это было абсолютно абсурдное решение. В цистерне было порядка 10-12 тонн воды и перископное давление. Во-первых, для продувания ЦС на такой глубине нужно было создать противодавление воздухом среднего давления, на что требовалось какое-то время, а во-вторых, продувание такого малого количества воды за борт не остановило бы быстрого погружения ПЛ. Было много других эффективных способов для одержания ПЛ, о которых командир видимо не догадывался…  Итак, продувание ЦС при отсутствии противодавления превратилось при открытии кингстонов в ее полное заполнение на такой глубине, что только усугубило ситуацию, и лодка значительно ускорила уже не контролируемое погружение на встречу с грунтом… Чем это могло закончиться – одному Богу известно. Мысленно я вернулся к этому случаю после трагедии с «Курском», которая произошла почти на десяток лет позже данной ситуации. На «Курске», лежавшем на глубине 108 метров не спасли даже тех, оставшихся в живых подводников в кормовых отсеках. Мы могли навечно успокоиться на глубине в три сотни метров. Что теоретически могло случиться? Удар о грунт, срабатывание аварийной защиты реактора, срыв с фундаментов механизмов, взрыв аккумуляторной батареи, замыкание электрооборудования, пожар, поступление воды в отсеки? Красочный фильм ужасов в те трагические дни потери «Курска» реально прокрутился в моей голове. У многих членов нашего экипажа не могло бы быть детей и внуков, да и нас самих уже могло не быть на этом свете… Я совершенно не драматизирую ситуацию – все так могло и быть. Слава Богу, что всё для нас и нашего корабля завершилось благополучно и мы вернулись в базу. А наша лодка уже прошла пару средних ремонтов и до сих пор в строю, даже недавно участвовала в одновременном всплытии во льдах трех наших подводных лодок на учениях «Умка», которое показывали по телевидению.

Вернусь к ситуации, которая сложилась на лодке после взятия ее управления под контроль. Удифферентовав подводную лодку на заданной глубине, я обратил внимание, что давление в цистерне стабилизации соответствует давлению за бортом. При изменении глубины оно также менялось в соответствии с показаниями глубиномера. По всей видимости, открытие кингстонов ЦС в нарушении инструкции без создания противодавления повредило приводы кингстонов, и цистерна стала негерметичной, потеряв свое предназначение. Это было очень плохо. Не буду вас утомлять техническими выкладками, но мы не могли больше осуществить ракетный залп из подводного положения, а также встать на стабилизатор глубины без хода, поскольку данная цистерна являлась ключевым звеном в этих мероприятиях. Также была ограничена глубина погружения ПЛ. Не побоявшись взять на себя ответственность и понимая, чем мне все это грозит, я взял ЧВЖ (черновой вахтенный журнал) и сделал следующую запись (формулировки приведены не совсем точные, чтобы не раскрывать военную тайну, хотя с тех событий прошло ровно 30 лет и 3 года):

1. Невозможна залповая стрельба ракетами из подводного положения в штатном режиме.
2. Невозможна постановка на стабилизатор глубины без хода.
3. Ограничена глубина погружения подводной лодки до …м

После этого я расписался под этим и положил журнал на командирский стол. ЗКД с командиром молча читали мои записи, после чего Владимир Михайлович обратился ко мне. Он никогда не обращался ко мне по имени отчеству или по званию – всегда с пренебрежительным визгом кричал: «Меха-а-а-ник!» В этот раз ничего не изменилось, и он также обратился ко мне, задав несколько вопросов по каждому из моих написанных трех пунктов. «Мехаааник, что ты тут написал?» Я ответил, что описал состояние материальной части после нештатной ситуации. На 1-й вопрос я ответил, что из подводного положения залпом мы больше стрелять не можем и объяснил почему. В ответ услышал: «А если война?». Последовал мой ответ: «Всплываем в надводное положение и стреляем боезапас». По второму пункту, поскольку у нас больше не было возможности встать на стабилизатор глубины без хода, он спросил: «А что, на уравнительную без хода не встанешь?» Я ответил, что встану, но я написал про штатную постановку на стабилизатор глубины без хода. Третий вопрос был чисто технический и касался вентиляции ЦС, на что я тоже дал исчерпывающий ответ. Далее последовал провокационный вопрос: «И что ты предлагаешь?» Я за словом в карман не полез и прямо ответил: «Давать радио и идти в базу», поскольку мы не могли более выполнять свое предназначение – нанесение ракетно-ядерного удара по вероятному противнику из подводного положения. Кроме того, после всех продуваний на такой глубине ВВД (воздуха высокого давления) у нас оставалось 250 кг/см², вместо положенных 400. Тут свои «3 копейки» вставил командир, обвинив меня в том, что цистерна стабилизации была негерметична еще до выхода в море, и я скрыл это от командования. Это уже был бред сумасшедшего. Возвращение в базу для ЗКД ставило под вопрос его назначение командиром дивизии и вообще вместе с командиром соответствие занимаемой должности. Для примера приведу случай, когда своей должности лишился помощник флагманского механика, ходивший на боевую службу на одной из лодок нашей дивизии при провале с перископной глубины на 150 метров из-за ошибки в расчете дифферентовки комдивом три. В итоге мы, войдя в роль «камикадзе», пошли более, чем на два месяца под лед с неисправной материальной частью и запасом ВВД 250 кг/см², поскольку приказ начальника – закон для подчиненных.

С этого момента автономка превратилась для меня в сплошной кошмар. Редко удавалось поспать хотя бы 4 часа подряд несмотря на то, что я не стоял на вахте. ЗКД и командир дергали меня ежечасно по любой ерунде – моими подчиненными не выпущен боевой листок, отсутствие личного состава на приборке, отход от мест без команды и многое, многое другое. Другие мои обязанности никто не отменял, и я старался как можно больше времени проводить в обучении ВИМов (вахтенных инженер-механиков), осмотрах корабля и других вопросах по материальной части, что отвлекало меня от несправедливых «наездов». Довольно трудно было всплывать во льдах при невозможности использовать стабилизатор глубины без хода только на уравнительной цистерне. Но благодаря сдаточному механику Николаю Ивановичу Щусь и флагмеху бригады строящихся подводных лодок Виктору Михайловичу Кусачеву, которые во время заводских и государственных ходовых испытаний довели мои действия до автоматизма, не было ни одного прокола в данном маневре. Кроме того, перед каждым всплытием в ледовых условиях я создавал максимальный вакуум в лодке, чтобы как можно больше нагнать вдувным вентилятором свежего воздуха и пополнить запас ВВД, поскольку сжатый воздух это главный «спасательный круг» на все случаи жизни подводной лодки. Старые мичмана хватались за сердце и говорили – Алексеич, не снимай так сильно давление – дышать нечем… Через месяц с небольшим я «добил» запас ВВД почти до нормальных 400 кг/см². Морально жить стало легче. В это время ко мне подошел компрессорщик мичман Бердников, который сообщил, что переполнилась цистерна отходов компрессорного масла. Естественно, она была пустая перед выходом в море, но в этот раз компрессора работали в напряженном режиме, пополняя запас воздуха до нормального, и она переполнилась. Естественно, я должен был доложить командиру и отдать ему на откуп принятие решения, но поскольку его компетентность уже вызывала у меня большие сомнения, я принял самостоятельное решение. Я спросил у штурмана, какая толщина льда. Витя ответил – 15 метров (высота стандартной пятиэтажки). Этого было более чем достаточно, чтобы масляное пятно не демаскировало наш крейсер, и я дал команду осушить за борт 800 литров грязного масла, что и было сделано. Возможно, я был не прав, но как было, так было, и я не считал этот рабочий момент каким-то криминалом.

Оставшаяся часть автономки прошла в рутинном режиме, и мы благополучно подошли к завершению нашего похода.  После всплытия и следования по плану вместо базы в Мотовский залив для замера шумности (очередная «подлянка» штаба) командир БЧ-4 Володя принес на мостик радиограмму, в которой говорилось, что ЗКД назначен командиром дивизии. Спустившись в центральный пост, сняв тулуп и развалившись в командирском кресле, новоиспеченный комдив с издевкой посмотрел на меня и изрек: «Пока я здесь командир дивизии – ты будешь двигаться только вниз! Пойдешь комдивом три на разрезку (667А проект) в Северодвинск». Я промолчал и про себя подумал, что за 3 месяца должен был состояться приказ о моем назначении в Инспекцию ядерной безопасности и все эти угрозы являются лишь сотрясением воздуха. Но я оказался «наивным чукотским юношей», не оценившим коварство Владимира Михайловича. Он продолжил: «Думаешь, что ты уже служишь в Москве?» После этих слов я напрягся, а он продолжил: «Когда ты уже сидел на введенной ГЭУ перед автономкой, а я был за комдива, поскольку тот был в море, то твое представление на подпись принесли мне. И что ты думаешь, я с ним сделал? Я его разорвал!!! Ха-ха-ха!!!» Такого удара судьбы я, конечно, не ожидал.

Далее опять пошла рутина – подготовка ремонтных ведомостей межпоходового ремонта, составление доковой ведомости, поскольку лодке требовалась постановка в док для аварийного ремонта поврежденной цистерны стабилизации. Далее подготовка корабля к сдаче второму экипажу и т. д. В разгар этих событий ко мне подошел Женя – секретарь партийной организации корабля и пригласил меня на партийное собрание. Я сказал, что не могу присутствовать, поскольку очень занят, но Женя сказал, что это невозможно, поскольку будет рассматриваться мое персональное дело. Я, конечно, очень удивился, так как не припоминал проступка, за который мог бы быть привлечен к партийной ответственности, но ничего не оставалось – я пришел на партийное собрание. По настрою командира я сразу понял, что вопрос о моем привлечении к партийной ответственности уже решен на уровне командира дивизии и мне остается с этим смириться, впрочем, как и со всем, произошедшим со мной в последнее время.

В то время перестройки, начала разгула демократии и гласности часть мичманского состава возомнила, что теперь можно все. Многие прямо на боевой службе стали писать рапорта о выходе из комсомола, перестали посещать комсомольские собрания. Естественно, поскольку это были в основном мои подчиненные, все это шло мне в пассив, за что я «огребал» от командования по полной. Помню, как мичман Бунто написал в объяснительной записке: «Поскольку объявлена демократия, я не посчитал нужным присутствовать на собрании» (оригинал сомневающимся могу предъявить). Как оказалось, часть оппозиционно настроенных мичманов БЧ-5, с которыми поделился Бердников об осушении в море цистерны грязного компрессорного масла одномоментно «вложила» меня командиру. Тот ничего мне в тот момент не сказал и берег этот случай для подходящего момента, как козырную карту.

Короче, коммунисты корабля после выступления командира и клеймения меня позором вынесли мне партийное взыскание – «строгий выговор без занесения» (и на том спасибо). То, что это могла быть во всех смыслах наша последняя автономка практически никто даже не догадывался. А вот формулировка взыскания была расстрельная – «За предпосылку к потере скрытности ракетного подводного крейсера стратегического назначения на боевой службе», во всяком случае, если бы на дворе был 37 год, то меня просто вывели бы на ракетную палубу и хлопнули или вздернули бы на одном из выдвижных устройств. Самое интересное, что все следы нашего потенциального «утопления» и аварийного продувания балласта были скрыты, черновой вахтенный журнал был переписан, а в остальных документах за поход о критическом провале по глубине и аварийном всплытии не было ни слова. Правда один след я сумел сохранить – изменение глубины погружения в отчете за поход БЧ-5, но кроме резкой кривой погружения и всплытия это ни о чем больше не говорило. Командир дивизии, обещавший мне перевод, был назначен начальником штаба флотилии и в момент нашего прихода в базе отсутствовал. Короче, жаловаться было некому, да и не привык я это делать. Мы сдали лодку второму экипажу, наш экипаж уехал в отпуск, а я «загремел» в кардиологическое отделение  Полярнинского госпиталя с сердечным приступом…

Через две недели я вышел из госпиталя и собрался в отпуск, предварительно зайдя в штаб дивизии, чтобы проинформировать об этом начальника ЭМС. Евгений Николаевич попросил меня перед отпуском отстоять помощником оперативного дежурного по технической готовности в штабе флотилии, поскольку все механики дивизии были либо в море, либо в отпуске, а дежурить была очередь нашей дивизии. Он сказал: «Поедешь в отпуск на день позже, ничего не случится».  Я, естественно, согласился. Зам комдива по ЭМЧ был в курсе, что новый комдив меня прессует, но это был его непосредственный начальник и я не стал ему жаловаться на судьбу и поехал из Оленьей Губы в Гаджиево на дежурство.

Утром после моего доклада заместителю командующего флотилии по ЭМЧ о технической готовности подводных лодок флотилии и проводимых мероприятиях по линии БЧ-5, в рубку дежурного зашел его зам – Александр Михайлович. Он посмотрел на меня и спросил: «Коля, а почему ты такой грустный?» Мы с ним служили на одной подводной лодке, когда я пришёл на нее лейтенантом, а он был тогда командиром группы автоматики ГЭУ, капитан-лейтенантом. Поскольку мы давно знали друг друга и были в неплохих отношениях, я сказал ему: «А чему радоваться, Михалыч? Лодка пришла с автономки с разорванной цистерной стабилизации по вине командира, встала в аварийный доковый ремонт, всю боевую службу не могла выполнять свое предназначение – осуществлять залповую стрельбу ракетами из подводного положения, становиться на стабилизатор глубины без хода, комдив с командиром это скрыли, вахтенные журналы переписали, а меня снимают с должности». Он был шокирован моим откровением и попросил рассказать все подробно. После моего рассказа он молча взял меня за руку и повел в кабинет начальника ЭМС флотилии, где я слово в слово повторил свое повествование. Адмирал был также в шоке и тут же сказал: «Пошли к командующему!»

Валерий Николаевич сначала сам зашел в кабинет к командующему, а через некоторое время пригласили меня. Вице-адмирал выслушал мой краткий доклад без технических подробностей, и невооруженным глазом можно было увидеть изумление на его лице. Он понял, что наша лодка на боевой службе, как говорил мой любимый командир Владимир Алексеевич, представляла собой арбузную баржу и никак не ракетный подводный крейсер стратегического назначения, способный нанести ракетно-ядерный удар из подводного положения по береговым объектам вероятного противника. Теперь это касалось и командующего лично… Меня попросили выйти из кабинета и подождать в приемной. Через какое-то время в приемную вышел флагманский механик флотилии, и мы пошли в его кабинет. Адмирал сразу мне сказал: «Ты хотел переводиться в Инспекцию? Готовь представление!» Я возразил, что новый командир дивизии будет против, на что флагмех ответил мне, что его спрашивать никто не будет. Кроме этого, он пообещал, что я буду представлен к государственной награде за спасение лодки. Никакого труда мне не составило снова напечатать представление и сдать его в отдел кадров. Его тут же подписал зам командира дивизии, остававшийся за комдива – бывший командир нашего второго экипажа, впоследствии вице-адмирал, после чего представление на мое назначение отправили по инстанции. После этого я благополучно убыл в отпуск, во время которого и состоялось мое назначение на должность старшего инспектора в Инспекцию ядерной безопасности атомных установок министерства обороны в Москву. Как дальше происходил разбор нашей автономки – меня, естественно не информировали. Знаю лишь то, что командира дивизии и командира вызвали из отпуска для дачи объяснений. Видимо командующий принял решение не выносить «сор из избы», а я пообещал больше никого не информировать о данном происшествии (флагманские специалисты знали, что кое-кто из моих друзей уже служит в Главном штабе ВМФ) и в результате меня благополучно отпустили к новому месту службы. Так случайная встреча с бывшим сослуживцем помогла благополучно разрешить сложившуюся для меня критическую ситуацию.

Прошло полгода. Началась ежегодная инспекторская проверка Северного флота. Так случилось, что мне в группе инспекторов ядерной безопасности пришлось проверять нашу флотилию. Для проверки выпало несколько кораблей из разных дивизий, в том числе и моя родная подводная лодка. Мне пришлось проверять своих же сослуживцев, с которыми я прошел тысячи миль подводных дорог. Здесь я вспомнил слова флагмеха дивизии Евгения Николаевича. Он сказал мне перед моим переводом: «Коля, куда ты идешь? Гнилая контора. Ты же будешь приезжать с инспекцией, и описывать своих же товарищей». На что я ему ответил, что для себя в сложившейся ситуации я не вижу возможности продолжать службу на Севере, меня рано или поздно «схарчат», и раз появилась такая возможность уйти на повышение, то я ей воспользуюсь. Естественно, с моей стороны никаких серьезных замечаний по нашей лодке не было, а выявленные были устранены в ходе проверки. На разборе в штабе дивизии каждый из инспекторов доложил о проверке своего участка, все было нормально кроме одного. Более опытный инспектор Сергей, который проверял знания и действия группы командования при аварии с реактором, доложил, что командир подводной лодки показал неудовлетворительные знания по данным вопросам. Не могу слукавить, что это не принесло мне чувство удовлетворения. По приезду в дивизию нашу группу встретил комдив. После официальной части Владимир Михайлович подошёл ко мне, расплылся в улыбке, и как ни в чем не бывало, предложил пообедать в его салоне. Я тогда вспомнил, что после всего, что он сотворил со мной, я видеть его не могу и вежливо отказался, сказав, что я пообедаю со всеми на лодке. А сам подумал, до какой же степени можно быть таким беспринципным, когда ты ненавидишь человека, но рассыпаешься в любезностях к нему, когда от его действий зависит твое благополучие…

Инспекторская проверка закончилась. В нашей группе был еще один инспектор из группы инспекции на Северном флоте, который также как и я до этого служил в нашей флотилии. Он, пытаясь выслужиться перед начальником Инспекции, накопал кучу замечаний, чем вызвал презрение своих бывших сослуживцев. Не буду себя хвалить, но со своей стороны я проводил проверку по контрольному листу и не пытался «утопить» проверяемых, поскольку мы сядем в поезд и уедем в Москву, а им потом будут еще долго вспоминать, как они провалили проверку.  В моральном плане мне было значительно легче летать в инспекции на Тихоокеанский флот. Но мое отношение к проверке было замечено. После подведения итогов инспекторской проверки, которое проводилось у командующего, ко мне подошел флагмех флотилии и сказал: «Спасибо Коля, что сволочью не оказался, как некоторые», на что я ответил Валерию Николаевичу, что добро помню. После этого из кабинета вышел московский адмирал – начальник Инспекции и сказал мне, что со мной он поговорит в Москве. Но это уже совсем другая история.

Прошло много лет, я был уже в запасе и однажды мне позвонили из военкомата, спросив, получил ли я орден Красной Звезды. Я подумал, что это какая-то ошибка, поскольку Комитетом ветеранов подразделений особого риска РФ я в конце 90-х был представлен к ордену Мужества за ликвидацию аварии с реактором на моей первой подводной лодке и думал, что состоялся указ о награждении этим орденом. Но там настаивали на «Красной Звезде» и попросили подойти в военкомат.  Из документов следовало, что я награжден орденом Красной Звезды еще указом Горбачева (командование флотилии сдержало свое обещание, представление было подписано командующим), а при сдаче дел в архив обнаружилось, что я не расписывался в карточке за получение ордена и решили по указанию военкома Московской области меня найти. Орден мне вручили в кабинете военкома при съемке сюжета об этом на местном телевидение и присутствии корреспондентов местных СМИ, сообщивших об этом событии в газетах. На вопрос одной девушки-корреспондента – почему я получил орден спустя 18 лет после награждения, я не без  юмора ответил: «Такое было время — передовая, контузия, госпиталь, перевод в другую часть…», что она приняла за чистую монету. Проведя собственное расследование, и сложив пазл, получилась следующая картина. Выписка из Указа Президента пришла в дивизию, но поскольку меня уже там не было, по команде «моего доброжелателя» – командира дивизии в кадрах просто положили выписку «под сукно» и не отправили ее к моему новому месту службы. Я же о награждении просто не знал. Интрига продолжалась. На этом месте в моей подводной эпопее можно поставить точку.

Далее была не менее захватывающая и красочная история моей службы в Инспекции ядерной безопасности атомных установок Министерства обороны, но об этом уже в следующий раз.

Продолжение следует.