Атлантический океана. 1975 года. ОИС «Полюс». Слева Чуриков
Шторм – это красиво, когда смотришь на него днем и с берега. Ты стоишь поодаль от кромки воды и любуешься, как закручиваются в вихревые потоки верхушки волн и, упав на берег, рассыпаются взлетающими брызгами. В этих фонтанах на солнце образуется множество радуг. А потом волна отступает в море с шипением, оставляя пенный след, будто зверь неведомый не дотянулся до своей жертвы, и не смог утащить ее в глубину.
ОИС «Полюс»
Но совсем по-другому ощущаешь шторм, когда ты на корабле, который находится где-нибудь в Море Космонавтов или на границе между Атлантическим и Индийским океанами, на широте мыса Горн и когда под килем Африканско-Антарктическая котловина глубиной больше пяти километров. У ветра и волн нет препятствий. А для океанской, разогнавшейся на вольных просторах со всей мощью волны, наш семитысячетонный корабль не более чем скорлупа от грецкого ореха.
ОИС «Полюс» Антарктида. Море Космонавтов
В районе Моря Космонавтов вблизи острова Кергелен мы проводили испытания с огромным буем, на котором было установлено космическое навигационное оборудование. Чтобы буй удерживался на одном месте и не дрейфовал, как айсберг, на нем закрепили стальной трос с грузом-якорем. Глубина океана в этом районе порядка трех-четырех километров. Так что опустить в морскую пучину все это сооружение при ветре 8-10 метров в секунду и волнении в три-четыре балла дело непростое. Вообще у Кергелена погода меняется четыре раза в сутки, атмосферное давление скачет, как хочет. Неожиданно взрывается ветер, проносится сильным порывом, затем наступает некоторое затишье. Но, в основном, ветер, ветер, ветер… Ветер, умеренный до сильного. Я в каюте даже придумал игру с ветром. Открываешь иллюминатор и регулируешь величину щели с помощью барашков, которыми он задраивается. А в щель врывается свежий морской солоноватый воздух и поет разными нотами. Можно создать целую симфонию ветра. Штормовой ветер здесь практически каждый день.
Операция установки буя прошла успешно, все с облегчением вздохнули, когда стало ясно, что угадали длину троса, а якорь закрепился на дне. Ведь карта глубин в районе Кергелена еще с белыми пятнами, да еще исследования показывают, что рельеф дна здесь все время меняется. Представляете, не было вчера под водой скалы, а сегодня вдруг выросла или наоборот — образовалась впадина. В общем, весёлый райончик, особенно учитывая, что рядом на сотни миль ни одной живой души, ни одного судна. Правда, в лоции написано, что на острове имеется французская метеостанция, где работает около десяти человек, но сколько мы ни всматривались в очертания острова в бинокль и днем и ночью, не увидели ни одного огонька. Только крупные морские бакланы да альбатросы отделяются белыми точками от черных скал, долетают до нашего корабля, зависают над палубой и с удивлением разглядывают чудаков, забредших в их владения. Иногда они садятся на воду, и я с удовольствием наблюдаю, с какой легкостью эти птицы с полутораметровым размахом крыла взлетают с пенной вершины океанской волны и, почти не шевеля крыльями, маневрируют в струях сильных потоков ветра.
На верхней палубе долго не постоишь, холодно и продувает. Иногда вместе с ветром с Антарктического материка задувает снежную шугу, которая летит параллельно поверхности воды и больно врезается в лицо, оставляя даже порезы. Поэтому днем частенько собираемся у кого-нибудь в каюте чаю попить и покурить.
Сигареты и папиросы кончились. Даже махорка закончилась. Выкурены все хабарики, вычищены от крошек табака все электронагреватели в каютах, на которых сушили курево. Почему именно тогда, когда у всех заканчиваются запасы сигарет, вдруг начинают курить те, кто уже бросил и те, кто никогда не начинал? Пробовали курить даже цейлонский чай, который во множестве был закуплен в Коломбо во время последнего захода в порт. Делали скрутку из газеты и пускали «трубку мира» по кругу.
Замполит начал было выдавать по пачке сигарет на всех офицеров, а потом по две-три сигаретки в день из представительского запаса, но потом, видимо зажадничал и эта лавочка закрылась. И вот в самый кризисный момент, когда всем надо было одновременно бросить курить, я услышал по радиостанции на мостике, которая постоянно включена, родную речь. Это означало, что где-то не далее 25 миль от нас в этих богом брошенных водах ходит наше советское судно. Оказалось, это наши рыбаки из Владивостока промышляют здесь нататению – ледяную щуку. Связались с капитаном, спросили, куда путь держат. Рыбаки закончили лов и направлялись в Сингапур сдавать добычу. На вопрос, есть ли закурить, сказали, что сейчас подумают. Через полчаса назначили точку встречи, рыбаки спустили вельбот на воду. Волна была не очень большая, но вельбот периодически за ней было не видно. Подошли к нам, подняли на борт каких-то два больших черных полиэтиленовых мешка и два картонных ящика. По шторм-трапу поднялись в мокрых штормовых костюмах гости, которые собрались у меня в каюте. Какова была наша радость, когда мы вытащили из одного мешка сигареты «Тройка» и «Друг», а в другом оказались папиросы «Беломор Канал». В картонных ящиках была замороженная нататения. Мы угостили моряков чаем и снабдили им в подарок канистру спирта. От денег, которые мы быстро собрали, рыбаки отказались. Когда они спускались в свой вельбот волна начала разгуливаться сильнее. Тут вспомнили о письмах (рыбаки-то в Сингапуре окажутся раньше, чем мы в очередном порту). В пять минут собрали все письма в непромокаемый мешок, который закрепили между кабалками толстого троса. Трос опустили в вельбот и так наши письма поплыли в Сингапур. Больше за несколько месяцев плавания в этом районе мы никого не встретили.
Вот уже почти месяц наш корабль ходит кругами вокруг буя. На нем установлены лампочки, которые светятся и днем и ночью. Каждые четыре часа на палубу выходят геофизики и с помощью секстантов снимают с бака и с кормы пеленг на буй. Особенно классно наблюдать за этой работой ночью при штормовом ветре. На палубу выходит две бригады по два человека. Один делает измерения, второй его держит. Все привязаны страховочными концами, чтобы не смыло за борт шальной волной. Где-то в темноте периодически появляется, выныривая из волн, лампочка буя, и в этот момент надо поймать пеленг на эту лампочку с помощью прибора, работающего по принципу, придуманному Исааком Ньютоном еще в 1699 году и изобретенного в 1730 году одновременно англичанином Джоном Хадли и американцем Томасом Годфри. При этом на мостик докладывают данные с точностью до десятых долей градуса. Поистине соединение космоса с мотыгой.
И всё таки одна из волн зацепила лёгонького Борьку Ракутина и потащила его по палубе бака к носовой надстройке. Вытягивали его за трос, к которому он был привязан. Потом все сидели у меня в каюте, пили горячий чай с сухарями, грелись.
В эту ночь разразился сильный шторм. Все работы на верхней палубе прекратили. Мы пытались держаться под прикрытием острова, ходили галсами, то приближаясь к нему, то удаляясь. Самое неприятное – это поворот на противоположный курс. Когда по корабельной трансляции раздается команда: «Через пять минут начинаем поворот», все напрягаются в ожидании ощущений типа аттракциона «американские горки». Наш «Полюс» — замечательный корабль. Он как «неваляшка» на воде. Один — два сильных крена, таких, что одной ногой стоишь на переборке, а другой на палубе, влипнув в стенку, и мы уже на новом курсе. И такие маневры каждые четыре часа.
Когда месяцами ходишь на корабле, сживаешься с ним в какой-то симбиоз. Ты существуешь вместе со звуками дизеля, шипящей за бортом воды, свистящего ветра и корабельными запахами. И когда один из этих компонентов исчезает, становится не по себе. Как будто отказал один из твоих внутренних органов. По-настоящему страшно стало, когда вдруг посреди ночи во время шторма исчез звук работающих дизелей, и погасло все освещение. Корабль превратился в неуправляемую скорлупку, которую начало разворачивать лагом к волне. Крен становился все ощутимее при каждом ударе волны. Все внутри замерло в ожидании неизвестно чего. За бортом тьма, слышен только скрип корпуса корабля и громкие хлюпающие звуки облизывающей борта волны. И кажется, что очередная волна сильнее предыдущей и что вот она-то и перевернет нас. Но живет и надежда, что наш «Полюс» и не в таких переделках бывал. На корабле тишина, никто из кают не повыскакивал, по телефону звонить некуда, он не работает. Никто не кричит, не суетится, значит все еще хорошо. Так проходит неизвестно сколько времени, но ощущение, что это длится очень, очень долго. Вдруг вспыхивают лампочки надежды, и звук работающих дизелей приятным рокотом и дрожью разливается по организму. Скорлупка превращается в мощный надежный безопасный остров жизни и надежды. Разворачиваемся носом на волну и упорно удаляемся от острова, от опасных скал. Это был первый, но не самый сильный из штормов, пережитых мною.
Впереди нас ждало испытание на пути домой при переходе из Индийского в Атлантический океан.
Мы залезли в самый центр циклона, ветер зашкаливает все измерительные приборы, и по оценке наших синоптиков порывами достигает 36-40 метров в секунду. Не столько страшно, сколько волнующе и удивительно наблюдать за могуществом природных сил. Только попав в такой сильный шторм, понимаешь, что на самом деле человек вовсе не царь на нашей планете. Два дизеля, каждый по 40 тысяч лошадиных сил, изо всей мочи крутят два кормовых винта, корабль медленно заползает на вершину огромной волны высотой с пятиэтажный дом, которая, ударив его по скуле, опрокидывает то на один, то на другой борт. Корпус на несколько секунд замирает на этой вершине и начинает скрипеть всеми своими заклепками, винты вылезают из воды, и начинается дрожь корпуса от вибрации. Затем корпус корабля стремительно скатывается с волны, так что дух захватывает, и снова врезается скулой в очередную набегающую волну.
Стою на коленях на диване в каюте, двумя руками держусь за барашки иллюминатора, и, всматриваясь в темноту, пытаюсь понять, вынырнули мы из очередной волны или находимся под водой. Такое ощущение, что находишься внутри игрушки «Ванька-встанька», которую без конца подталкивает разыгравшийся шалун, а сама игрушка опущена в гигантский аквариум. В иллюминатор не видно ничего, кроме пенящейся воды и тьмы.
Никто не спит, но и из кают не вылезает, каждый, кто не на вахте, переживает шторм в себе. Кушать и пить не хочется. Спать в койке невозможно, она расположена перпендикулярно борту. Поэтому, в лежачем положении, то стоишь на голове, то на ногах, и периодически тебя еще подбрасывает так, что можно свалиться на палубу даже при поднятой загородке. Невольно напрягаются все мышцы, чтобы находиться в определенном положении. По каюте летают разные предметы. Телефон привязан на полу к ножке стола. Книги с полок убраны в шкаф. В шкафу одежда слетает с вешалок. Периодически появляются предметы, о которых давно забыл.
Командир держит нос по ветру. Это означает, что мы идем под углом тридцать градусов к волне, чтобы нас не перевернуло кверху килем. «Идем» это не совсем верно сказано. Вся мощь двигателей уходит на преодоление волн, и мы, практически, стоим на месте. В лучшем случае мы ползем навстречу циклону с большим желанием, чтобы он поскорее проскочил сквозь нас.
Так проходит ночь, рассветает. Но выход из тьмы не облегчает ситуацию. Ветер не стихает и понятно, что целый день будет такая же болтанка, как ночью. Надо идти наверх работать, мои антенны танцуют под свист ветра. На верхнюю палубу выход запрещен. В посту связи вывернуло из столов два стартстопных телеграфных аппарата. При падении они рассыпались на части. Одну из антенн — спаренный десятиметровый штырь на юте, начало выворачивать из основания, значит, на радиопередатчик его коммутировать нельзя. Отправляюсь на верхний мостик. Чем выше поднимаешься от кильватерной линии, тем сильнее амплитуда качки. На командном пункте все на местах, тишина и спокойствие. Рулевой на руле, командир в своем высоком кресле. Нос периодически полностью уходит под воду. Брызги перелетают через мостик. Вижу, что от мачты, что-то отделилось и висит на расстоянии около метра. Вглядываюсь и с ужасом узнаю свою антенну «Паук» от радиорелейной станции. Её сорвало с реи мачты, и она летает как воздушный змей, держась только за фидер. Хорошо, что фидер крепкий и надежно прикреплен к антенне. Надеюсь, что ее не оторвет совсем и не унесет за борт. Вдруг раздается сильный щелчок, как будто пуля пробивает лобовое стекло командирского мостика. Сразу раздается сигнал аварийного закрытия водонепроницаемых переборок. Воет сирена, никто сначала не может ничего понять. Начинаем разбираться. Оказывается, разорвало лучевую антенну, натянутую между носовой и средней мачтой. Изоляционный керамический орешек не выдержал, сломался и как пуля пролетел сквозь стекло мостика в том месте, где вращается стеклоочиститель. Затем этот орешек пролетел сквозь помещение мостика (слава богу, что на его пути никого живого не было), врезался в щит аварийного управления и попал в кнопку запуска задраивания водонепроницаемых переборок. Как говорится, нарочно не придумаешь. Народ уже перепугался, что тонем. Дали отбой тревоги, водонепроницаемые переборки все вернули в исходное.
ОИС «Полюс» В кают-компании
День отштормовали в надежде, что ветер начнет стихать, но вторая ночь не лучше первой.
Шторм штормом, но обед фактически. Природа берет свое и надо что-то поесть. Стол в кают-компании длинный и расположен поперек корабля. В одном торце обычно сидит командир, в другом – старпом. А вдоль длинной части стола располагаются остальные по четверо с каждой стороны. По правилам, корабельный стол имеет опускаемые бортики, стулья должны быть принайтованы к полу цепочкой с крюком. Но эти правила, как говорится, для немцев. У нас, конечно, ничего нигде не закреплено. Чтобы посуда не ездила по столу во время качки, вестовой намочил скатерть водой. Но посуду на столе все равно оставлять без присмотра нельзя, она так и норовит спрыгнуть. Крен иногда такой сильный, что суп пытается вылиться через край тарелки, и тогда начинается жонглирование. Тарелку надо держать в одной руке, другой рукой поочередно брать то хлеб, то ложку. Но самое приятное это когда при крене на один из бортов мы вчетвером дружно отъезжаем от стола на своих стульях с тарелками горячего борща в руках, а затем ждем, пока корабль накренится на другой борт, чтобы подъехать к столу или уехать к противоположному борту.
ОИС «Поюс» Антенны Порт-Луи
А уж как на такой качке на камбузе кок готовил обед, я даже себе представить не могу. Хоть на камбузе и есть всякие приспособления, чтобы кастрюли и сковородки не падали с электроплит. Но надо быть виртуозом-жонглером, чтобы все ингредиенты нарезать и закинуть в кипящую воду, стоя на кафельном полу, который, как во время землетрясения, так и пытается уйти у тебя из-под ног.
За три дня и три ночи шторм выполоскал душу в соленой воде. Лица у экипажа все больше напоминали черно-белые фотографии. Опытный боцман, посмотрев на меня, принес стакан спирта и сказал: «Выпей залпом и ложись на диван в каюте поспи». Я так и сделал. Усталость взяла свое, моментально заснул мертвым сном. Диван расположен вдоль борта и мне удалось каким-то образом не упасть с него. Видимо, в результате действия спирта все мышцы расслабились, и я лежал на нем как тряпочка. Проспал часов десять. Первое, что увидел проснувшись, солнце в иллюминаторе. Какое счастье увидеть голубое небо. Волны хоть еще и сильные, но ветер ослабевает и понятно, что мы вылезаем из зоны урагана, или это ураган сам уносится от нас. Но в любом случае в этом шторме мы выжили, и от этого появляется чувство счастья и уважения к своему кораблю.
Теперь можно оценить масштабы ущерба, нанесенные стихией. Помимо порванных и вывороченных из гнезд антенн в носовой части корабля на скуле дугой выгнуло планшир толщиной в три железнодорожных рельса. У нашего «Полюса» крепкий нос с усиленным ледовым поясом. На передней мачте перед носовой надстройкой был трап для подъема на нее, сделанный из приваренных металлических скоб. Эти скобы размазало вокруг мачты как тонкие канцелярские скрепки. На главной палубе внутрь вышибло клинкетную металлическую дверь, которая была закрыта на шесть металлических клиньев толщиной с хороший лом.
В результате шторма вместо того, чтобы идти полным ходом домой, наше заботливое командование направило нас на ремонт в Анголу, где шла гражданская война, и наше правительство имело политические, а вернее экономические интересы. Там мы простояли целый месяц, фактически ничего не делая, в ожидании разрешения вернуться на базу. Рядом с нами мучились еще два советских корабля: ремонтная плавбаза с Черноморского флота и большой десантный корабль, загруженный танками. Мы ходили друг к другу в гости, обменивались фильмами и, конечно, устраивали небольшие праздники с употреблением. Штормов в этом походе больше не было.
20.08.1976-24.06.1977