Трофимов Н.А. За бортом … Глава 6.

— Ходовой – рубка дежурного по кораблю! Старпома смыло за борт! – вопль дежурного застал Мартиросяна в командирском кресле.

«Писец!» — почему-то подумал командир. Но это он только подумал каким-то маленьким отдельчиком мозга, а сам на автомате стал выдавать команды:

— Вахтенный офицер! Человек за бортом! Штурман, нанести точку падения на карту и рассчитать манёвр выхода поворотом вправо в точку с учётом ветра! Командир БЧ-4, подготовить донесение на КП СФ и ЦКП ВМФ о падении за борт старшего помощника! Поготовить к передаче на аварийных частотах радиотелеграфный сигнал, подготовить к передаче на 16 канале голосовое сообщение.

Отработанный экипаж действовал, как часы – за борт полетели спасательные круги, сигнальщики подняли на рее подняли флаг OSCAR, что по Международному своду сигналов означало «Человек за бортом». В тамбуре у выхода из носовой надстройки на торпедную площадку собрался экипаж спасательной шлюпки.

Все команды и действия немедленно записывались в ЖУС (журнал учёта событий).

Тут Мартиросян вдруг на мгновение очень чётко и ясно увидел жену и дочку старпома, когда за несколько дней до выхода в море они сидели в каюте Карпенко, красивые весёлые и смотрящие с обожанием на своего мужа и отца. Он даже почувствовал лёгкий запах духов…

— Штурман! – заорал командир, чтобы избавиться от наваждения. – Сколько ты ещё там рожать будешь?!!!

Опережая свой собственный визг, на ходовом появился штурман с навигационной картой и маневренным планшетом в руках, разложил их перед командиром и начал докладывать.

Всё было ясно и понятно, только в конце доклада штурман сказал:

— Товарищ командир, нас недавно волна на догонном курсе положила на борт на 67 градусов – оставалось всего 6 градусов до угла заката, а сейчас волнение мощнее. Поворот на обратный курс при таких условиях и малой скорости опасен.

— И что, штурман, ты предлагаешь старпома бросить в море? Мол, пусть там сам кувыркается? Нет, штурман, это я его послал, и я буду его спасать! Я сейчас даю команду механику иметь в действии все турбины, выберу момент и развернусь. Не по таким волнам ходили!  А ты, штурман, веди счисление с точностью по самое не могу – и учитывай, что старпома также волной несёт вслед за нами!

Потом командир скомандовал в Пост энергетики и живучести (ПЭЖ):

— Запускайте форсажные. Иметь в действии все четыре турбины!

В ожидании запуска турбин Мартиросян ходил по мостику с правого борта на левый и обратно. И в голове его крутились мысли: «Надо сообщать на КП СФ, надо сообщать на ЦКП ВМФ о пропаже старпома… или подождать?… хотя бы полчаса, за это время придём в точку падения… а сообщать на английском языке на 16 канале… позора не оберёшься… подожду полчаса!»

Тут Александр Александрович так же ярко, как пару минут назад видел жену и дочь старпома, неожиданно представил знакомого ему Начальника ЦКП ВМФ контр-адмирала Ю.М.Карпенко с телеграммой от него, командира «Слаженного», в руках, в которой адмиралу сообщается о пропаже в Бискайском заливе его сына капитан-лейтенанта М.Ю.Карпенко!

От картинки этой его передёрнуло, он повёл плечами, потряс головой и опять закричал в ПЭЖ:

— Что вы там возитесь? Когда будут на валах все турбины?

— Товарищ командир, через шесть минут будем подключать турбины на валолинии!

Я объясню, читатель, смысл этого действия – на корабле есть 4 турбины – 2 маршевые и 2 форсажные, и есть две валолинии, которые вращают каждая свой винт. В повседневных условиях в целях экономии топлива корабль двигается при помощи маршевых турбин, может даже только под одной турбиной идти, но мощность на винтах в этом случае не позволит ходить с большой скоростью и быстро набирать ход. А вот когда на каждый винт специальными устройствами подключено по одной маршевой и одной форсажной турбине, то корабль может стартовать с места подобно гоночному автомобилю! Я, читатель, конечно же, утрирую, но уж как «жигули» — точно!

Командир не начинал манёвр поворота на циркуляцию, по завершению которой упавший за борт старпом должен был оказаться на малом расстоянии прямо перед форштевнем корабля, так как в процессе этого поворота корабль на какое-то время стал бы бортом к бегущим на юг волнам, а получив в таком положении пару волн прямо в борт можно и запросто перевернуться вверх килем, пройдя тот самый угол заката! Поэтому манёвр надо было делать на скорости, решительно и в кратчайший срок. А такое возможно как раз-таки при использовании всех четырёх турбин.

— Ходовой – ПЭЖ, товарищ командир, турбины запущены и подключены к валолиниям!

Мартиросян объявил по всем линиям корабельной трансляции, чтобы его команда дошла до каждого матроса, старшины, мичмана и офицера:

— Внимание экипажа, корабль поворачивает вправо для выхода в расчётную точку нахождения нашего старшего помощника. Возможны большие крены и резкие изменения курса. Сигнальщики! Усилить наблюдение прямо по курсу!

Командир окинул взглядом всех, кто находился на ходовом мостике:

— Ну, поехали! Право руля! Машины «вперёд средний»! На курс 270 градусов!

И они поехали – «Слаженный» начал поворачивать вправо, тут же резко увеличилась бортовая качка. Где с грохотом стали выпадать из стоек ящики с ЗИПом – как не крепи всё и вся, как не готовься к плаванию в штормовых условиях и даже по-штормовее – все равно на качке и под ударами волн, когда корабль начинает трясти, как в лихорадке, что-то обязательно упадёт, откроется, выскользнет, обязательно полетят по палубе и разобьются мелолитовые тарелки и кружки, стеклянные стаканы.

Командир, стоя у иллюминаторов правого борта, наблюдал за надвигающимися на корабль волнами и отрывисто командовал вспотевшему от напряжения рулевому:

— Прямо руль… пять градусов влево по компасу… прямо руль… право руля… право на борт… прямо руль… право на борт! Вахтенный офицер, левая машина «вперёд полный»! Левая машина «стоп»! Право руля… прямо руль… Обе машины «вперёд средний»!

Мартиросян своим богатым опытом плавания в штормах угадывал те моменты, когда можно разогнать корабль, резко изменить курс, чтобы не подставить под удар большой волны свой борт, когда тысячи тонн разогнавшейся воды будут стремиться опрокинуть его, упрямо идущего по воле своего командира.

Штурман отслеживал текущее место корабля и выдавал рекомендации Мартиросяну.

И вот уже корабль на обратном курсе. Идя против бега волны, «Слаженный» резко взлетал на её вершину, потом на мгновение зависал и тяжело падал носом в следующую набегающую водяную стену. Раздавался удар, в воздух взлетали мелкими брызгами тонны воды и с грохотом вбивались в надстройку и в иллюминаторы ходового мостика. Из-за потоков пены по стёклам не было видно ровным счётом ничего! Только сигнальщики, пристёгнутые страховочными поясами, мокрые до нитки, высматривали в пляшущих волнах хоть что-нибудь, напоминающее человека!

— Товарищ командир, рекомендую курс 25 градусов, машины «малый вперёд»! – раздался из «Каштана» голос штурмана. – Точка предполагаемого нахождения старпома с учётом дрейфа и течения прямо по курсу на расстоянии 2 кабельтова!

— Есть, штурман, рулевой на курс 25 градусов, обе машины «вперёд самый малый», сигнальщики – смотреть старпома прямо по курсу!

Потянулись долгие минуты наблюдения за водной поверхностью. У каждого иллюминатора стояли офицеры и мичмана, стараясь заметить в волнах старпома. Но вот корабль прошёл расчётную точку, ушёл за неё на два кабельтова. Пусто.

Мартиросян со шурманом рассчитали новый манёвр и «Слаженный» покатился дальше вправо, выходя на курс 190 градусов, продолжая идти «малым ходом».

Пусто. Пусто. Пусто.

Вы не представляете, читатель, какие чувства испытывали в тот момент все мореплаватели – ведь, независимо от должностей и званий, они все были мореплавателями, и один из них сейчас боролся за свою жизнь среди бушующего океана, а они ничем не могли помочь ему!

Пусто. Пусто. Пусто.

Ничего, кроме поднимающихся и падающих волн, сорванных с их вершин ветром шапок пены, расцветающих блёстками радуги на пронизывающих их солнечных лучах.

Ничего.

— Товарищ командир, тридцать минут с момента падения старпома за борт! – доложил штурман.

— Понял, вахтенный офицер, вызовите на ходовой связиста! – Мартиросян сам себе установил этот срок – тридцать минут. Теперь надо решать вопрос об отправке донесения и подачи сигналов на аварийных частотах.

* * *

Миша пытался плыть на восток.  Пытался – потому, что назвать это плаванием было трудно, чудовищно мощные волны играли с человеком в свою игру – они то заставляли его лететь по склону волны вперёд и вниз, выбрасывая его из своей толщи, Миша летел, кувыркаясь и падая плашмя в основание этой водяной горы. От удара сбивалось дыхание, как будто он пропустил страшный удар в солнечное сплетение от невидимого боксёра, во рту появлялся явственно различимый солоноватый привкус крови. Он старался больше не допускать этих падений, но разве мог он реально противостоять этой невероятной силе?

Несколько раз ему казалось, что на него пахнуло родным тёплым запахом сгоревшей солярки, он лихорадочно начинал вертеть головой, стараясь разглядеть хоть что-нибудь напоминающее родной корабль.

Нет. Ничего нет.

Пусто. Пусто. Пусто.

«Миша, борись! Миша, ты должен выбраться! Миша, тебя ждут дома!» — твердил он себе упрямо, не обращая внимание ни на что. Мысли о жене и дочке вызвали прилив сил, и он толкался ногами, выбрасывал поочерёдно руки вперёд, и плыл, плыл, плыл…

Постепенно он начал угадывать какой-то внутренний ритм моря и приноравливаться к волне. Ему даже удалось полминуты полежать на спине, жадно захватываю ртом воздух и насыщая кровь кислородом. Потом его опять накрыла волна, и он отдался её воле, его опять несло и бросало, а потом неожиданно быстро и легко вышвырнуло на поверхность. Миша засмеялся: «Врёшь, не возьмёшь, я ещё поспорю с тобой, я должен доплыть до берега, и ты мне поможешь!»

Опять запах солярки. Миша даже уже не стал крутиться – он понимал, что это галлюцинации, это мозг, обманывая обоняние, дарит ему надежду на спасение.

А кругом пусто!

И он продолжал бороться.

Он плыл, временами поглядывая на солнце, чтобы держать примерное направление на восток. «Курс – чистый Ост!» — хихикнул Миша. И в этот момент он был и кораблём, и рулевым, и сам себе командиром.

Он толкнулся руками и ногами, чтобы подняться как можно выше над волной, и посмотрел – виден ли супостатский португальский берег?

Берега не было. Но в этот момент он потерял то самое чувство ритма и чувство родства с волной, его опрокинуло так, что над её гребнем почти вертикально взметнулись Мишины ноги без ботинок, потом его накрыли сотни тонн взбешенной воды и стали тянуть куда-то вниз, в сияющую тьму…

Волна не оставляла ему шансов.

А потом он почувствовал удар. Ему стала очень тесно, как будто его запихивали в маленькую коробочку. В голове уже не было никаких мыслей, лишённый кислорода мозг отказывался понимать, что происходит, а коробочка становилась всё теснее и теснее.

«Я не смогу из неё выбраться!» — подумал Миша.

Было очень темно и больно. И всё погасло…

Он пришёл в себя от того, что тело его сотрясал кашель, сквозь веки зажмуренных глаз ощущался яркий белый свет.

«Если я кашляю», —  подумал Миша, — «значит, я на поверхности, но почему так больно?»

Ему не хотелось открывать глаза. Вдруг он стал слышать рёв ветра, звуки шторма. И качало его совсем по-другому, не так как на волне.

И он решился открыть один глаз.

Перед глазами близко-близко он увидел серую стену. Серую-пресерую. Он открыл второй глаз – и не увидел ровным счётом ничего, так как его глазная впадина была больно и плотно прижата к чему-то твёрдому.

«Где я?» — он начал шевелить плечами, стараясь обрести хоть какую-то свободу. Понемногу ему это стало удаваться. Миша смог поднять голову и увидел себя в выгородке контроллера кормового шпиля правого борта его родного «Слаженного»!

Он не мог в это поверить, но волна вернула его на корабль практически в то же самое место, откуда целую вечность назад она его забрала!

Сорванная ветром шапка очередной волны тяжело обдала его пеной. Миша что есть сил вцепился в штурвал контроллера. Перспектива во второй раз оказаться за бортом привела его в непередаваемый ужас.

Но оставаться на корме было нельзя, он понимал, что надо идти, а ещё лучше – бежать с верхней палубы во внутрь корабля. Старпом осторожно приподнялся над ограждением контроллера и посмотрел на догоняющие корабль волны. Шторм, конечно, никуда не делся, но таких высоких волн, как та, что смыла его с палубы, нигде не просматривалось.

«Бежать! Бежать немедленно!» — подумал Миша, но не смог отцепить руки от штурвала контроллера.

Пальцы рук, побелевшие от напряжения, не хотели разгибаться! Миша зарычал раненым тигром и стал кусать себя за кисти, кусать до крови, и они нехотя отпустили спасительный железный круг.

Старпом выпрыгнул из ограждения и побежал по палубе к трапу, ведущему наверх, на шкафут. На самом деле он не бежал, а еле плёлся походкой вдрызг пьяного человека, заплетаясь ногами и качаясь из стороны в сторону. Схватившись за поручни трапа, он увидел в иллюминаторе    лицо дежурного по кораблю с выпученными от изумления глазами! Миша кивнул ему и взглядом показал, что он идёт наверх, к ходовому. Боковым зрением старпом увидел, что на корму надвигается очередная водяная гора, и ни с чем не сравнимый страх плеснул ему в кровь такую порцию адреналина, что Миша одним прыжком взлетел на шкафут и, быстро перебирая руками поручень на трубе и надстройке побежал (на этот раз действительно побежал!) на торпедную площадку, а потом по трапу на сигнальный мостик. Проходя по сигнальному правого борта, он увидел свесившегося за борт сигнальщика, который смотрел в бинокль прямо вперёд, стараясь высмотреть что-то в бушующем океане.

«Меня, подлец такой, ищет!» — догадался Миша, схватил сигнальщика за капюшон и дёрнул на себя. Тот обернулся, ойкнул и осел на палубу практически бездыханным.

Старпом потянул его вверх, потряс и боец пришёл в себя.

— Тащ…, тащ кап-нант, Вы живы!

— Жив, жив, неси вахту дальше!

Миша нажал на рукоятку и открыл дверь на ходовой.

Первое, что его поразило – это обилие людей на мостике. Офицеры стояли у каждого иллюминатора и смотрели прямо по курсу. Никто и не обратил внимание на открывшуюся и закрывшуюся дверь.

Мягко переступая голыми ступнями по линолеуму ходового мостика (носки океан оставил себе на память), Михаил Юрьевич двинулся за спинами офицеров на левый борт, к командирскому креслу.

Мартиросян, сидя в кресле с планшетом с прикреплённой к нему телеграммой на коленях, боковым зрением увидел какое-то движение и повернул голову.

Надо сказать, что повернуть голову обратно, в нормальное, естественное положение, ему удалось только через неделю, и то при помощи медикаментов и ежедневного массажа, который ему устраивал Начмед. Да и потом, стоило командиру разволноваться, как голову опять клинило на время.

При виде босоногого старпома, оставляющего за собой на палубе ходового мокрые следы и стекающую тоненькими ручейками воду, голову Александра Александровича зафиксировало в повёрнутом на правый бок состоянии намертво!

Секунд двадцать длилась настоящая МХАТовская пауза. Командир и старпом держали её в соответствии с лучшими рекомендациями Станиславского со всякими там Немировичами и Данченками. Куда там паузе в заключительном акте «Ревизора»!

А потом Миша родил вошедшую в историю фразу:

— Я вернулся…, — потом подумал и добавил, — а БОКА-ДУ и вьюшка – нет! Совсем нет.

На этом чувство долга было удовлетворено (ну, как же – доложил всё честь по чести командиру!) и силы Михаила Юрьевича оставили. Он медленно присел на палубу, а потом завалился на бок и затих прямо у ног потрясённого командира.

Почему не заклинило головы у товарищей офицеров, так же повернувших головы на звук Мишиного голоса, потом не мог объяснить никто.

А командир, с подбородком на правом плече, стал рёвмя реветь на весь ходовой:

— Начмеда сюда! Со всем медицинским стадом! Пулей! Молнией сюда!

Очнувшись от изумления, товарищи офицеры споро и организованно подхватили старпома и унесли его в штурманскую рубку, где уложили его, мокренького, прямо на любимый всеми диванчик штурмана – объект постоянной зависти офицеров Главного командного пункта корабля, у которых диванчиков не было, а были только прикреплённые к палубе вращающиеся креслица.

Миша, до прихода в штурманскую Начмеда, в себя не приходил, правда, совершал какие-то резкие и непонятные телодвижения, взмахивал руками, периодически счастливо улыбался и причмокивал габами.

Начмед, со всем своим медицинским стадом, рассусоливать не стал, а тут же депортировал старпома из штурманской  вниз, к себе, в амбулаторию, где Михаила Юрьевича быстро раздели догола, положили на операционный стол, зафиксировали ремнями, чтобы не убёг, и Начмед начал безжалостно тыкать своего друга тупыми иглами военно-морских шприцев, вводя ему подкожно и внутривенно всякие непонятные нормальному человеку препараты, потом зачем-то светил ему фонариком прямо в зрачки, приподнимая пальцами веки обоих глаз.

В общем, много чего они делали со спасённым, а точнее – самоспасшимся старпомом! Закончили тем, что сунули ему под нос ампулу с нашатырём, а когда Миша задёргался, замычал и закрутил головой, почему-то радостно заулыбались. Миша открыл глаза и совершенно непонимающе стал озираться окрест себя. Непонятные фигуры в белых одеждах и белых же шапочках и масках вызвали в его глазах всплеск животного страха, но тут он наткнулся взглядом на взволнованное лицо Начмеда (который успел снять маску) и успокоился, закрыл глаза и опять куда-то уехал.

Киреев мерял спящему старпому давление, слушал его фонендоскопом, смешивал всякие медикаменты  и набирал шприцем только ему известную дозу, опять дырявил Мишу тупой иглой, а потом с умным лицом сидел у стола и мерял пульс.

Судя по всему, эти манипуляции оказали на старпома положительное влияние, потому что через пару часов Киреев приказал отвязать Карпенко от операционного стола и положить на койку в лазарете, после чего сам устроился рядом с койкой на стуле.

Миша периодически начинал орать и метаться, и тогда Алексей, как заботливая мама, успокоительно говорил «Чу-чу-чу…, спи… спи, спи, дорогой!», гладил его по голове и всячески успокаивал. Раз в полчаса в дверях лазарета появлялась фигура Бочкаренко, он вопросительно вскидывал лицо, глядя на Киреева, а тот важно кивал, мол, всё нормально, и замполит тихо исчезал.

Когда стало качать чуть меньше, дверь лазарета распахнулась и бочком-бочком через комингс перешагнул перекосившийся командир.

— Ну, как он?

— Да всё нормально, товарищ командир, я его успокоительными накачал, пусть проспится, сейчас это для него самое лучшее. А с Вами-то что? Что с шеей?

Мартиросян незлобливо выматерился, потёр шею правой кистью и сказал:

— А хрен его не знает – что со мной! Не могу в нормальное положение голову вернуть. Теперь в кресле на ходовом приходится боком сидеть, чтобы вперёд глядеть! И всем корпусом поворачиваться, если надо в сторону глянуть. Но, ты это, того – мной заниматься будешь, когда старпома на ноги поставишь, и мозги ему в меридиан приведёшь, понятно?

— Так точно, понятно!

И Мартиросян ушёл. Привести в меридиан мозги старпома означало, по аналогии с корабельным гирокомпасом,  привести его, старпома, мозги в полностью рабочее состояние.

Надо отдать должное Мартиросяну – все эти дни, пока Киреев старпома в меридиан приводил, командир с ходового мостика не слезал, даже ел прямо в кресле. А силы ему придавало то, что не пришлось ему отправлять донесение на ЦКП ВМФ контр-адмиралу Карпенко Ю.М. о пропаже в Бискайском заливе его сына – старпома СКР «Слаженный» капитан-лейтенанта Карпенко М.Ю.

Михаил же, понимаете ли, Юрьевич довольно скоро пришёл в себя и приступил к исполнению своих старпомовских обязанностей. Ещё и извинения просил у командира за то, что заставил его несколько дней провести безвылазно на мостике.

Как потом установили, Михаил Юрьевич провёл за бортом корабля в Бискайском заливе ровно 37 минут, показавшихся ему, да и всем остальным, вечностью!

Первое время трудно было старпому выходить на ходу корабля на верхнюю палубу. Но Миша был человеком волевым и страх свой превозмог, только первое время у него гипсово-снежно белело лицо, да старался близко к борту не подходить. А потом и это прошло!

Наверное, читатель, Вам будет интересно – что же было дальше, и как сложились судьбы командира и старпома?

А было так – Мартиросян после отлично проведённой боевой службы поступил-таки в Военно-Морскую Академию, потом стал Начальником штаба бригады и, наконец, комбригом! Его авторитет был непререкаемым, его действительно уважали и любили подчинённые…

Михаил же Юрьевич Карпенко, главный герой повествования, был после боевой службы назначен старшим помощником командира на корабль первого ранга, это было, конечно же повышение, но… Одно дело быть командиром корабля второго ранга, а другое дело – быть опять старпомом, хоть и на большем корабле.

Хотелось бы написать о Мише что-нибудь героическое и живописать его стремительную карьеру. Но лучше написать правду.

То ли надоело Мише несколько лет подряд тянуть тяжелейшую лямку старпома, то ли ещё что-то – но стал Миша по вечерам злоупотреблять корабельным шилом, то есть спиртом. Сначала помаленьку, а потом всё чаще и чаще. Постепенно потерялся интерес к службе, взыскания и критику начальников воспринимал равнодушно-безразлично.

Отец, по совету своих друзей с Северного флота, устроил Мише перевод в столицу – от греха подальше.

Когда Миша, получив аттестаты и приказ о назначении на должность в одно из управлений Главного штаба, в последний раз сошёл по трапу с корабля на берег, он дал себе слово не оборачиваться и не смотреть больше на стоящие у причалов присыпанные искрящимся в свете фонарей снегом корабли, на свой корабль, командиром которого он так и не стал.

И не обернулся. Ни разу.

Много лет спустя, вспомнив эту историю (а мне её всю ночь рассказывал как-то непосредственно сам Михаил Юрьевич), я позвонил своему хорошему товарищу, сослуживцу по Северам, Анатолию Орлову, и он сказал мне замечательную фразу, поэтому привожу её дословно:

— Я когда услышал от него, что с ним произошло, то поверил, что море ошибок не прощает, но и даёт шанс выжить. Главное поверить в это!

Где сейчас Михаил Юрьевич и как сложилась его жизнь в Москве – я не знаю. Следы его затерялись.

А Александра Александровича Мартиросяна я, вместе с другими офицерами, служившими под его началом в разные годы, провожал в последний путь из Троицкого собора Санкт-Петербурга.

Запомните, читатель, эту фразу:

— … море ошибок не прощает, но и даёт шанс выжить. Главное поверить в это!

 

Сентябрь 2025 года                                              деревня Телези.