На следующий день после выпуска к нам (домой) приехал бригадир и приказал мне ехать в бригадный стан и принять трактор «Беларусь». А в этот день, вечером, собиралась гулянка по случаю призыва в армию моего дружка Гришки Козлюка. Я под этим предлогом пытался отсрочить свою трудовую деятельность, но бригадир был непреклонен: «Прими трактор, поработай часов до восемнадцати, потом поедешь на проводы Гришки». Надо сказать, бригадир – это не очень большая шишка в колхозе. Но от него зависело много. Поэтому ему особо не перечили.
На велосипед и на стан. Там предъявили трактор «Беларусь». Не старый (года три). Но был один дефект – он очень трудно заводился. Сколько я потом с механиком трудов потратил (меняли топливный насос, форсунки, фильтра и так далее), и всё почти без результатов. Завели, сел, проехал, подцепил остов лафета. Но с ним надо было задним ходом подъехать под хедер. Вот тут и сказалось отсутствие опыта. Помучился. Но подъехал.
Несколько подробностей, к чему всё это. К тому времени внедрена была практика раздельной уборки пшеницы. То есть, пшеницу сначала скашивали, собирая в валки. Она два-три дня сохла. Потом её подбирали и молотили комбайнами. Это, кстати, делалось испокон веков. Серпами косили, связывали снопы, снопы сушили, потом молотили.
К 1959 году прицепных комбайнов, косивших и сразу молотивших зерновые культуры, уже не было (устарели). Были самоходные комбайны. Их можно было перестроить на кошение и молотьбу, или только на кошение, или на подбор валков и молотьбу.
В Союзе существовала такая практика: в юго-западных районах (Курск, Поволжье, Ставропольский край) урожай созревал раньше, чем в Казахстане, на Алтае. Комбайнёры, убиравшие хлеб на юго-западе, переезжали к нам, вместе с техникой. Им хорошо платили. Поэтому они старались не простаивать ни дня.
Их комбайны были настроены на подбор валков. Но к их приезду в наш колхоз оказалось, что скошенной пшеницы ещё нет. А простой комбайнёрам невыгоден. Два брата приезжих за день отремонтировали хедер (косилку) от прицепного комбайна, для кошения пшеницы на свал. Вот это мне и предстояло таскать по полю, косить пшеницу.
На лафетку сел младший из братьев, Гриша. Поле нам дали недалеко от стана. Поле большое. Для удобства его разбивали на так называемые «загонки» – самоходным комбайном прокашивали полосы, чтобы не мять пшеницу. Вот мы туда и выехали. Начали косить. Поле обработано было плохо: камни, бугры, плюс кривизна «загонки» не позволяли ехать быстрее, чем на второй передаче. А Грише это не нравилось. Он все время показывал, что надо быстрее. Часто перебегал с лафета на трактор.
Я ему как-то сказал:
– Ты, Гриша, не прыгай. Видишь, шплинт торчит на валу, приводящем в действие косилку? Зацепит за штанину – мало не будет.
Он мне с обидой:
– Ты давно работаешь трактористом?
– Первый день.
– А я пятый год.
Я был пристыжен. Доработали до ужина. Так как стан рядом, отцепили лафетку и на тракторе приехали на стан. Я заявил бригадиру, что еду домой. Уговаривали меня с Гришей, не согласился. Надо друга в армию проводить.
Бригадир говорит:
– Если я найду тракториста – можно, он на твоём «Беларусе» поработает?
– Очень хорошо, ведь я собираюсь завтра проводить друга в районный военкомат.
На том и порешили. На трактор сядет Куприк Василий. Я уехал домой, потом к другу, водку пить.
На утро я пошёл к другу, ехать в район. Смотрю, через речку Куприк на моём «Беларусе» поехал в сторону стана. Удивился. На тракторе домой ездить не разрешалось. Вот, думаю, гад. Не свой трактор, так можно гонять?
В середине села встретил агронома Лидию. Она спрашивает:
– Вася, что там у тебя случилось на работе?
– Ничего. Я работал до восемнадцати, потом на трактор сел тёзка Куприк.
– Наверное, у него что-то. Но что, толком не знаю.
Я ушёл к Гришке (другу), потом поехали в район (город Степняк, тридцать пять километров от нас). На следующие утро я приехал на стан. Там какие-то незнакомые люди. Рассматривают мой трактор, что-то фотографируют. Узнал – это люди из райкома. Я уже, грешным делом, подумал, что и меня неплохо было бы сфотографировать. Но меня кто-то удержал в сторонке. Оказалось, они фотографировали нарушения техники безопасности на нашем агрегате (вал привода должен быть закрыт кожухами и так далее).
Потом узнал следующее: после ужина поехали они косить. Я-то вертел головой, как лётчик в бою. А Вася Куприк всё внимание сосредоточил вперёд. И вдруг его как дёрнуло – оглянулся и видит, что перед косилкой голый человек лежит, пытается встать. Вася испугался, перепутал педали управления и вместо сцепления нажал на тормоз. Трактор заглох. Свет погас. Темень. Вася давай креститься (он был несколько набожен). Потом слышит стоны. Позвал Гришу – стоны. Понял, что это он у косилки.
Оказалось, что я «накаркал». В очередной раз, когда Гриша переходил с лафета на трактор, его зацепил шплинт, и вся одежда оказалась намотана на вал. Не говоря уже о том, что Гришу изрядно помяло, сломало ногу. Куприк снял с себя комбинезон, кое-как одел бедолагу, усадил на трактор, а трактор-то заводится плохо. А когда спешишь – ещё хуже. Короче, он завёл-таки, отцепил косилку и в село. А у нас лечебного заведения нет. Был медпункт и тот не работал. На их удачу сосед Василия, Наумук В., – шофёр. Приехал домой на колхозной машине. На ней отвезли Гришу в соседний посёлок Баймурзы (семь километров от нас). Там была больница, где Гриша и провалялся полтора месяца.
Дали мне другого лафетчика – Гоменюк Николая. Тот был очень осторожен. Если зачем-то останавливались, он спрашивал, всё ли я отключил. И не верил, пока я не слезал с трактора. Так начиналась моя трудовая деятельность.
На тракторе я проработал почти полтора года. Осенью косили пшеницу, потом сволакивали солому двумя «Белорусами». Зимой на «Белорусах» делать нечего. Работал в колхозе – куда пошлют: подвозили сено, ремонтировали тракторы в МТС (в Макинке). Кстати, за ремонт двух ДТ-54 мы трое получали по двести сорок рублей. Это огромные деньги и всего за три недели.
Был один неприятный для меня случай. Я и ещё три мужика должны были ехать за сеном. Сено летом косили на лугах и там же складывали в скирды. Что успевали – перевозили к фермам, но много оставалось на лугах. Вот и перевозили на больших санях, сделанных из брёвен. Тянул ДТ-54. Мы, грузчики, одевались в тулупы. Холодно было ехать туда, на луга (километров пять). А назад мы, зарывались в сено – тепло и не трясет.
Собрались на ферме (у нас называли базой). Там был «офис» бригадира. Подходит ко мне Сашка Лейфиц (Сузанин) – тракторист, и говорит:
– Я должен ехать с вами за сеном, но чувствую себя плохо, простудился. Поезжай за меня на тракторе.
– Согласен, но надо официальное приказание бригадира.
Пошли к нему, получил подтверждение. Спросил у Сашки, как он разбавил дизельное топливо. Он сказал, что нормально. Дело в том, что тогда не было летней или зимней солярки. А на морозе больше двадцати градусов солярка загустевала до состояния желе. Её надо было разбавлять бензином почти три к одному, а то и больше. Бак ДТ-54 – 140 литров, это значит, примерно 90 литров солярки и 50 – бензина. Нормально, значит нормально. Поехали. Мужики на санях, я – с собакой Дружком в кабине трактора.
Дружок – пёс, двортерьер, довольно большой, бело-желтого окраса. Он никогда у нас на цепи не сидел, но бегал с ошейником, как символом хозяйской собаки. Он часто бегал за мной. Я на тракторе – он впереди бежит, или рядом сидит.
Отъехали километра два от села в сторону Яблоновки. Потом свернули на луга. До скирд ещё пару километров. И вдруг мотор трактора затроил. Топливо не поступает. Остановился. Надо греть топливопровод. Для этого приготовлены баночка с ветошью в бензине и факел. Минут через десять мотор заработал ровно. Поехали. Но через десять-пятнадцать минут опять перебой и мотор заглох. Прогреваю, но топливо не поступает. Надо разбирать фильтр-отстойник. Мороз – градусов двадцать, руки примерзают к железу (к ключам), а в рукавицах неудобно.
Погода стала резко портиться, мороз ослаб, но поднялся ветер, пошёл снег. Минут через пятнадцать мужики предложили бросить всё и возвращаться пешком. Ну как бросишь в степи трактор, да ещё не свой? Они ушли, а я продолжил ковыряться. Разобрал отстойник (там был лёд), прогрел трубопровод, прокачал топливо. Сейчас заведу мотор и поедем. Завожу пускач, и вдруг он глохнет. Туда-сюда – нет бензина. Ну всё, приехали. Когда я оторвался от работы, оглянулся и замер. Настоящий буран. Ветер, снег, видимость три-пять метров. След замело. А куда идти? Но Дружок – он выведет. Тот с нетерпением трётся об ноги. Я сказал: «Сейчас закроем трактор и пойдём домой».
Тот радостно взвизгнул и исчез. Вот тут я струхнул. Начал звать Дружка. И он, на моё счастье, вернулся. Я схватил его за ошейник и пошли. Мне неудобно. Собака, хотя и большая, но, чтобы держать ошейник, мне надо идти на полусогнутых. Но делать нечего. Мне казалось, что Дружок тянет меня вдоль увала. Увал – это длинная (километров пять в длину) возвышенность, растянулась параллельно селу, в одном-пяти километрах к востоку. Начиналась она почти сразу за речкой, и возвышалась метров на сорок-пятьдесят (кто её мерил). Почти в середине увала было глинище – там копали глину. Накопано было много ям. И чем глубже, тем глина лучше (меньше песка). Поэтому ямы были глубиной до трёх метров. Попав в неё, без лестницы не выбраться. Этих ям я и боялся.
Сколько шли – не знаю. И вдруг падаем с обрыва. Покувыркавшись, встаю, осматриваюсь – стена вертикальная и глина! Но «яма» большая, другой стороны не видно. Для обследования пошёл вдоль стены и вдруг – ворота! Оказалось, мы упали с сугроба, нанесённого вдоль нашего дома. Стены дома обмазаны глиной. Постучал – открыли. Григорий, брат, разрезал ошейник, так как разжать пальцы я не мог – замёрзли. Потом и рукавицу пришлось разрезать. Но руку сумели отгорёть. Я просил тёплую воду, а отец молча вышел, занес полведра снега и начал тереть. Когда стало проходить онемение пальцев – появилась страшная боль. Минут пять места себе не находил. Орал, как ребёнок.
Так дружок меня спас. Без него я дорогу не нашёл бы. А в тракторе тоже замёрз бы. Через день трактор нашли, всё нормально.
Весной снова на «Беларусе». Пахали. Но пахать скучно. Плуг – три лемеха. Захватывает шестьдесят-семьдесят сантиметров. Скорость четыре километра в час. Поля большие, почти час в одну сторону. Для скорейшей вспашки и посева сделали двухсменную работу. Дали мне второго тракториста, и мы работали – один днём, второй ночью. Еду нам привозили прямо в поле. Пересменка через три дня.
Однажды я, поработав день, пришёл домой, а мама ругается:
– Сын тракторист, а огород до сих пор не вспахан. А скоро картошку садить. У соседей уже вспахали.
Для вспашки огородов правление колхоза выделяло пару тракторов. Я нашёл одного. Фабер Александр. Мы с ним параллельно работали и хорошо знали друг друга.
Попросил вспахать наш огород. Оказалось, что он пьян в стельку. Тракториста все обязательно угощают. Отказаться – кровно обидеть. Он говорит, что не может больше работать. Вот закончит очередной огород – бери трактор и паши, кому хочешь. Но предупредил, что топлива в баке осталось мало.
Я подождал, когда он закончил пахать, взял трактор и поехал на свой огород. Только сделал пару кругов, прибегает Юрий Малыгин (мы с ним учились вместе в первом классе, но он остался на второй год). Он тоже пахал огороды. Но на огороде моего двоюродного брата Рябко Петра трактор застрял. Земля не просохла. Надо вытаскивать. Отцепили плуг, поехали к кузнице, нашли трос, поехали к Петру. У Юрки плуг навесной, но он, трактор, закопался в землю так, что даже поднятый плуг находился в земле. Вперёд вытянуть не удалось. Назад – плуг мешает. Пришлось плуг отцеплять. Вытащил сначала плуг, потом трактор. Огород взмесили так, что неделю нас потом, наверное, ругали. Допахал свой огород, заехал на огород сестры Катерины. Но не сделал и двух кругов – заглох двигатель, кончилась солярка. Взял ведро (канистры не было), пошёл в центр села (полтора километра) в колхозный гараж. Там были бензин и солярка. Короче залил, завёл, съездил в гараж, заправил трактор, доехал, допахал огород Катерины.
Отдавая мне трактор, Фабер сказал, что его просил председатель колхоза вспахать огород его тёщи. Надо ехать. Приехал – теща ждет (три часа ночи). Главная забота – не попортить грядки, засаженные луком, чесноком и прочим. Стараюсь (угол грядок правда придавил). Закончил – она тянет в дом, обмыть пахоту. Но тут соседка её бегает за трактором – вспаши и её огород. Между бабами скандал, типа зачем ты его поишь. Он не сможет мне вспахать. А та: «Раз вспахал, надо обмыть, урожая не будет». Короче, вынесла тёща стакан водки, пришлось выпить.
Вспахал соседний огород – такая же картина. Притворился сильно пьяным – отстали. Домой вернулся около семи. В восемь смена на работе. Позавтракал, на велосипед и на поле. Совпало с пересменкой. То есть, я должен отработать сутки. Отработал. А утром мой сменщик не пришёл на работу. А надо было две сеялки перетянуть на другое поле и начать сеять. Всё бы ничего, но поле находилось на другом берегу речки. Берега крутые, объезжать – делать крюк километров восемь-десять. Решил найти пологий спуск у деревни Шубинка (пять километров к югу от Заураловки). Еле нашёл. В речке забуксовал. Пришлось сеялки вытаскивать поочерёдно. В общем, на поле приехал к вечеру. А ночь – моя смена. Вот тут наступила усталость. Сижу вроде, смотрю, но постепенно всё расплывается, звук затихает и только при наезде на неровность встряхиваешься. Но через три-пять минут всё повторяется. В общем, кое-как дотянул до утра, наделав много огрехов. Утром явился сменщик. На машине, привезшей семена, я доехал домой. Сил хватило снять фуфайку, бросить её в угол комнаты и упасть на неё.
Проснулся я через восемнадцать часов. Даже мама стала беспокоиться. Вот так трое суток, почти не слезая с трактора, комсомолец Рябко В.Д. пахал на благо любимого колхоза «Путь к коммунизму».
Вообще-то тракторист был двоякого подчинения. Колхозник и работник машинно-тракторной станции (МТС). И платили – колхоз начислял трудодни, по которым осенью, после расчёта колхоза с государством, получал колхозник продукты, зерно и деньги. А МТС начислял деньги, но ежемесячно, по тем же трудодням. Выходило рублей сто пятьдесят. На все виды работ были установлены нормы: вспашки, кошения сена, пшеницы, и так далее. Я летом сгребал скошенную траву. Нормы были небольшие. В день я мог делать до четырёх норм. Но учётчик заносил журнал не больше двух. Если писать фактуру – нормы могут пересмотреть в сторону увеличения. Но зато, когда я не работал (дождь поломка), учётчик проставлял мне полторы-две нормы.
Интересно то, что прицепщиком на граблях работал бывший бригадир А.Ф. Махольд. Работали на отгонных участках (о них уже я упоминал ранее). Там комарья и мошки была уйма. Днём работать было невмоготу. Я одевал фуфайку ватную, рукавицы и шляпу с накомарником, подаренную мне одной студенткой, проходящей практику в геологическом отряде неподалёку. А прицепщику приходилось туго. Ему надо смотреть за граблями и при подъезде к валку дёргать рычаг, выбрасывая сгрёбанное сено. Валки должны быть как можно ровнее. Прозевав пару раз валок, он просил остановиться и предлагал прекратить работу до вечера. Как ни странно, вечером гнуса было гораздо меньше. Я соглашался неохотно, потому что вечером, после ужина, собиралась вся бригада. Половина – молодёжь. Играли в волейбол и другие игры. Но! Норму делать надо. Зато А.Ф. Махольд вставал рано, заправлял трактор, смазывал узлы. В общем, делал мне приятное.
Потом (в августе) сволакивали сено (это уже на основных участках). Два трактора ехали вдоль валка, тянули волокушу из тросов и железных прутьев. И тянули сено, пока хватало мощности моторов. Получалась большая куча, из которой потом вручную формировали скирды.
В начале августа мне дали новую лафетку, для кошения пшеницы на свал (в валки). Их в бригаде было три: мне, Юрке Малыгину и Фаберу А. На его тракторе работал Роман Махольд, тоже мой ровесник. Лафетка – класс. Правда, она была короче комбайнового хедера (четыре с половиной метра против шести). Но на резиновых колёсах, перестраивалась в транспортное положение. Однако не предусматривался прицепщик. Здесь тракторист был один. Правда и платили за это с коэффициентом один и три.
Скосили мы пшеницу. Сначала на отгонных участках, потом на основных. Я был передовик! У Романа барахлил электрогенератор. Ему приходилось прекращать работу, чуть потемнеет. А Юрка – охламон. У него был старенький трактор, он несколько тихоходнее наших с Романом (потом А. Фабером). Так Юрка всячески старался увеличить скорость. Но при густой пшенице лафетка не выдерживала. Ломался в первую очередь косогон. Это такой деревянный шток, преобразующий вращательное движение вала в поступательно-линейное косы. Замена требовала времени. Надо было его снять (около шести болтов), снять щечки (тоже шесть заклёпок), потом на новом штоке сделать всё обратно. У нас всегда были запасные штоки (два-три), для заклёпок проволока шесть миллиметров, а вместо наковальни возили грузило старого комбайновского хедера (двадцать пять килограмм).
Мало того, Юрка придумал вставлять шайбу в регулятор топливного насоса. Благодаря чему мотор трактора развивал большие обороты (выше допустимых). Этим он и пользовался, компенсируя простои. Но однажды это привело к серьёзной поломке двигателя. И чуть-чуть не стоило целостности моей руки. А было так.
Косили мы пшеницу в параллельных загонках. Юрка отстаёт. Потом смотрю, его трактор задымил и стал меня обгонять. Но минут через двадцать остановился. На обратной ходке Юрка пешком идёт ко мне. Говорит:
– У меня что-то с трактором случилось. Стук в двигателе и белый дым из выхлопной трубы.
– Пойдём, посмотрим.
Пришли. Юрка запустил мотор (благо, он хорошо заводился). Резкий стук и какой-то свист. Я догадался:
– Посмотри, если в масле есть вода, значит оборвало клапан, разбит поршень, а шатуном пробило цилиндр.
Проверили – вода есть. Решили, я докошу до конца загонки, отцепляю лафетку и приеду брать его на буксир и тащить на стан.
– Я с тобой.
– Как хочешь.
Едем. Я смотрю, под косу лафетки попала кочка или какой-то клок соломы. Остановился, подошёл к лафетке, хотел рукой убрать этот клок. И только коснулся – коса заработала. Спасло руку то, что я её сверху мотовила просунул. Оно и отбило руку вверх. этот идиот от нечего делать начал дёргать рычаги и нечаянно включил вращение вала косилки, за что получил по морде и был скинул с трактора.
Мы свои поля скосили быстро и убрали. А вот в первой бригаде дела обстояли хуже. Уже в октябре мы им помогли скашивать пшеницу, но убрать её не успели, сначала дожди, потом снег. Убирали и по снегу. Выгоняли людей вилами переворачивать и стряхивать валки. А чтобы комбайнёр, подбирающий валки, не замёрз, бригадир в конце поля стоял с бутылкой водки.
По случаю успешной уборки колхоз выделил денег. Забили корову, устроили грандиозную пьянку.