Макинка (Старая Макинка) – село в двенадцати километрах от Заураловки. Большое село, три улицы на правом берегу речки. За речкой машинно-тракторная станция (МТС), больница, а дальше сопки, лес. На речке две или три плотины. В сторону Заураловки располагался колхозный сад. Правда, выращивали в нем только яблоки-ранетки.
Из Заураловки в Макинку было две дороги: одна через сопку – короткая, двенадцать километров. Другая низом – это вдоль речки, километров четырнадцать. Но речки как таковой там нет. Она после плотины у сада превратилась просто в лог (низина).
По дороге через сопку в низине, в стороне росла одинокая сосна. Считалось, это середина пути от Заураловки в Макинку. Через сопку было когда-то проложено шоссе. Мы называли его «грейдер». С канавами и посыпан щебнем. Но со временем ухаживать за «грейдером» перестали. Щебенка вымылась. Появились ухабы, и ездили по нему только в дождливую погоду.
Школа находилась почти в центре села, хотя административный центр был несколько ближе к южной части (правление, сельсовет, клуб, почта). Здание школы деревянное, одноэтажное, в форме буквы П. Двор школьный очень большой. В середине были мастерские, окруженные акациями, а рядом памятник советским активистам, расстрелянным колчаковцами. Территория ограждена штакетниковым забором. Сейчас новое здание школы построено севернее мастерских (их тоже снесли), на бывшем футбольном поле.
Я к началу занятий (первое сентября) опоздал дней на пять. Не помню, почему. Запомнилось опоздание тем, что в девятом классе начинают изучать тригонометрию. Азы её я пропустил и дальше она никак не шла. Попросил учительницу позаниматься со мной после уроков, помогло. Потом я стал одним из лучших учеников по тригонометрии.
Запомнилось знакомство с классным руководителем (химичка). Она оставила меня после уроков, стала расспрашивать, кто родители, какую комсомольскую нагрузку я выполняю и так далее. В конце говорит:
– Последний вопрос, хотя я знаю ответ: ты куришь?
– Курю, – честно признался я.
– Как?
– В затяжку.
– Родители знают?
– Знают, но при них я не курю.
– Что мне с тобой делать? Многие ребята курят. Но все скрывают это. А ты – на тебе. Договоримся так: раз уж я знаю, что ты куришь, запрет ничего не даст. Поэтому прошу, не кури вместе с ребятами. Кури где-нибудь отдельно. Они в туалете, а ты где-нибудь за углом сарая.
Договорились. Все бежали в туалет, метров пятьдесят от школы, а я – за угол мастерских.
На зиму родители снимали нам жилье. Продукты наши, готовка хозяйская. Первый год (девятый класс) мы снимали втроем одну комнату, две койки. Из села Яблоновка (это ещё дальше от Заураловки) Вовка Котурга, он учился в десятом классе. Он спал один, а я и Петро Глобенко – вдвоём на койке. Хозяева, старики Лазаревы, жили вдвоем. Дед такой, прижимистый (требовал пораньше выключать свет), на вид угрюмый. Но когда играл в карточного «дурака» – весельчак. Бабушка, наоборот, милая, ласковая. Как она готовила! Особенно борщ. Такого борща я после не ел никогда!!!
По субботам, после занятий мы шли домой компаниями. Иногда кто как мог. По воскресеньям возвращались с продуктами на неделю. Иногда колхоз выделял транспорт (лошадь с санями) для продуктов, а мы – пёхом.
Из заураловских нас училось шесть человек: я, Тамара Полдень, Вася Корчевный, Петя Глобенко, Володя Устюжанин и Ваня Наумкин. Ездили в школу или на велосипедах, или так: я, Тома, Вася и Петя – на «Москвиче», который давал мне Дмитрий, Вова и Ваня – на мотоцикле «Ка-25», Вовкином. Иногда, если Дмитрию нужна была машина, он утром нас четверых отвозил в Макинку, а вечером забирал назад. Это продолжалось и в десятом классе.
Однажды был такой случай. Заехал за нами Дмитрий. Я – за руль, едем. Только выехали за сады, Дмитрий говорит:
– Остановись, радиатор кипит.
Остановился. Не кипит, но воды долить надо. Взял ведро, сбегал на речку. Дмитрий сказал, что остановил он по другому поводу – хочется выпить. У него всегда в «бардачке» была бутылка водки. Закусон – одна луковица, стакана нет. Как пить? С горла. Я первый. Говорю:
– А если я не остановлюсь и выпью все?
– Не выпьешь.
– Спорим, на пол литра?
Поспорили. Раскрутив водку, я прилип к горлышку бутылки. Оставалось граммов пятьдесят, водка попала мне в дыхало, захлебнулся, проспорил. Домой приехал я еле живой. Это к тому, какие мы были старшеклассники.
После окончания девятого класса у нас должна быть практика. Ребята работали неделю на полевых работах, неделю в мастерских МТС. А меня Дмитрий попросил отогнать «москвич» в поселок Ак-Беит. Он там устроился работать горным мастером в шахте. Добывали золото. Уехали туда мы вдвоём. Сто сорок километров мы ехали около шести часов. Во-первых, дорога незнакомая, во-вторых, дорога плохая. Где низина, там была грязь, в которой грузовые автомобили выбили такую колею, что везде приходилось ехать по целине. При переезде через речку Колутон замочили свечи и баббину. Пришлось сушить.
Проезжаем очередной поселок. По улице в низинках стоят большие лужи. Нам пришлось дважды искать объезд на другие улицах. Выехав из поселка, заметили, что за нами едет ГАЗ-51 с милицейской эмблемой. Думаем, что милиционерам стало подозрительным наше мотание из улицы в улицу. Хотят проверить, кто мы. А у нас нет водительских прав. Дмитрий говорит:
– Нам бы до дома доехать, а там договоримся. Гони.
Я и погнал. Где сухо – отрываемся, где грязь, колея – они нас догоняют.
Вот уже Ак-Беит. Жилье Дмитрия крайнее. Осталось метров четыреста. На дороге лужа. Объезда нет. Не зная глубины лужи, я поехал осторожно и посредине застрял. А ГАЗ уже близко. Я надел сапоги, а Дмитрий за рулем. ГАЗ переезжает лужу рядом, останавливается. Выходит майор, говорит:
– Что, не бэрэ? Трос есть?
Я вынул трос. Сержант за рулем, подъехал, зацепил и без труда вытащил. Дмитрий помогал своим ходом. Как только колеса «москвича» вышли из грязи – трос ослаб. Дмитрий тормознул, а сержант газанул. Трос лопнул. Майор матом обругал сержанта и, извинившись перед нами, укатил. Мы долго смотрели молча друг на друга. Они не гнались за нами, а просто ехали в Ак-Беит.
Потом, дня через два, поехали мы на «ярмарку». Устраивались такие праздники летом в больших селах. Съезжались туда магазины, устраивались аттракционы, иногда приглашались артисты, а чаще выступала местная художественная самодеятельность. В общем, было весело. Народу наезжало много. По дороге обратно прокололи колесо. На запаске еле дотянули домой – тоже спустила. Дмитрий жил в бараке. Напротив – сараи. Я каждый день за сараями вулканизировал камеры. Вулканизатор представлял собой кусок доски с двумя болтами. Камера клалась на доску, на дырку – кусочек «сырой резины», размоченный в бензине, накрывался бумагой, сверху ставился поршень от двигателя внутреннего сгорания с перемычкой, прижимался болтами, а в поршень наливалось немного бензина для нагрева. Температура – на глаз. Если казалось мало, подливали бензин, увеличивая температуру. От этого зависели крепость прилипания и переход «сырой резины» в обыкновенную.
Качество такой вулканизации было не ахти каким. Поэтому я этим занимался почти полторы недели. Жара надоела. Я уже не прятался за сараями, а делал все прямо у крыльца.
Однажды сидел, заделывая очередную дырку. Показалась, что температура недостаточная. Решил подлить бензина. Бензин подливался из колпака на колесо. Там есть маленькая дырочка. Через нее удобно маленькой струйкой попадать в поршень, а не на камеру.
Вокруг меня бегали соседские девочка и мальчик лет пяти. Зная, что бензин может вспыхнуть при доливании, я сказал ребятам, чтобы отошли подальше. Девочка убежала, а мальчик скрылся где-то у меня за спиной. Я стал доливать бензин. Он вспыхнул, не только в поршне, но и в колпаке. Так как рука была в бензине, загорелись пальцы. Я инстинктивно дёрнул руку, отбрасывая колпак назад… А там этот пацан. Бензин попал на него. А главное, он стоял на газете. Газета загорелась. Через секунду вспыхнула одежда на мальчике. Он – бежать. Такой бегущий факел.
На его счастье рядом находился его дядя. Схватил его, а я окутал его фуфайкой, которую набрасывал на плечи от солнца. Секунд через десять-пятнадцать я открыл фуфайку. На мальчике тлели трусики. Дядя решил смахнуть угольки, провёл рукой по ножке и с неё слезла кожа. Крик, шум. Сбежались соседи. Помогло то, что родители мальчика, оба – врачи, были дома на обеде. Схватили его и в больницу. А дед мальчика чуть не зарубил меня топором. Хорошо, кто-то меня окликнул, и я увидел деда, замахивающегося топором. Еле увернулся. На другой день Дмитрий где-то достал камеру от «Победы». Она по размерам больше, но километров сто пятьдесят-двести на ней проехать можно было. Я в тот же день смотался домой. Дмитрий сказал, что родители мальчика претензий не предъявили, посчитали это несчастным случаем.
Кто-то из ребят передал мне, что в школе сказали – если я не пройду практику, меня могут оставить на второй год. Я побежал в школу. Классный руководитель рассказала, что я должен две недели где-то отработать. Дала фамилию токаря, мастера в МТС, – Лысенко. Я к нему. Договорились, я буду ежедневно работать с ним до обеда две недели. И вот я две недели приезжал в МТС, учился работать на токарном станке. Кроме того, меня научили многим другим премудростям: как наточить нож, резец, как заворачивать винты, не срывая насечки, и так далее.
Однажды меня встретил наш учитель военного дела и физрук Бондаренко (имя отчество не помню). Интересный человек. Маленький, лысый, но бороду брил два раза на день. Он возглавлял ДОСААФ в школе, вел кружок стрелков, где я тоже участвовал. Ему надо было отвезти в Степняк на районные соревнования трёх школьников наших. Автобусы не ходили, транспорта нет. Вот он ко мне. Договорился с мастером, достал ведро бензина, и мы поехали. Добрались без приключений, сдали спортсменов в первую школу. Но Бондаренко сказал, что ему надо заехать в райком ДОСААФ. Ему обещали ещё одну малокалиберную винтовку. Заехали. Он ходил там по кабинетам, спорил, доказывал. Я за ним, поддакивал. В общем, выбили мы винтовку и целую хозяйственную сумку патронов к ней. Заехали к его родственникам, пообедали. На пути домой встретили двух учительниц – физики и математики. Им надо было домой ехать, но не на чем. Взяли их.
По дороге решили проверить винтовку. Прочистили ствол от смазки. Нашлись бутылки для целей. Установили метров на тридцать-сорок. Давай стрелять. Получалось не ахти, но, когда очередь дошла до математички, я устал бегать ставить бутылки. Она, очкарик, – ни одного промаха.
Приехали в Макинку. Бондаренко, сходив домой, говорит, что его с женой ждут в гости. Опаздывают. «Подожди, переоденусь, отвезёшь. А в благодарность дам тебе винтовку и патроны – пристреляешь».
По дороге домой я вспомнил, что недалеко от вершины сопки я видел сурков. Решил поохотиться. Поставил машину в тенёк деревьев у околка, взял пачку патронов, пошёл к суркам. Увидев парочку, сошёл в ложбинку. Сначала пригнувшись, потом ползком, подобрался к ним метров на тридцать. Прицелился. И вдруг над головой сурка стала появляться голова в кепке. Ещё секунда и я бы выстрелил. Сурки в нору, я встал. На встречу идет мужик с мешком. В мешке четыре убитых сурка. Он охотник. Ловит сурков капканами. Сказал, что из мелкашки сурка не убьёшь. Вернее, убьёшь, но он успевает уйти в нору. И оттуда его не достанешь. Я не поверил. Тогда мы подползли к очередной паре и по очереди выстрелили. Оба сурка нырнули в нору. Но кровь около норы свидетельствовала о попадании.
Узнав, что я на машине, мужик попросил отвезти его в Макинку. Четыре сурка – это около тридцати килограммов, да плюс ещё он хромой. Пообещал мне тушку сурка. Я согласился и пошёл к машине. По пути, в ковыле, я увидел подозрительно торчащие две черные ветки. Точно не зная, что это, я решил выстрелить. После выстрела из куста выскочил огромный заяц. Сначала кувырком, потом ровнее, он стал быстро удаляться. Я побежал за ним, на ходу пытаясь достать новый патрон. Но на ходу это было нелегко. Тогда я присел, достал патрон, зарядил винтовку. Заяц потерял меня. Сначала он убавил бег, остановился и встал столбиком. Расстояние метров шестьдесят-семьдесят. Я прицелился с колена и… попал!!! Огромный. Даже мой новый знакомый сказал, что он охотник-профессионал, но таких больших зайцев он встречал не часто. Я отвёз охотника домой. Он в течение пяти минут снял шкуру с зайца и одного сурка, отдал мне тушки. От шкурок я отказался. Домой вернулся я затемно. Зато с трофеем.
В скорости я закончил прохождение практики в МТС, получил справку с оценкой «хорошо».
Как-то ко мне подошёл наш сельский киномеханик Николай Воронин с просьбой свозить его к родителям. Это недалеко, километров двести пятьдесят. Я отослал его к отцу. Они договорились. Его бензин и какая-то плата (не помню, сколько). Выехали рано утром: я, Николай, его жена Шура и ребёнок меньше года. До Борового (километров шестьдесят) доехали нормально. Но в Боровом поехали закоулками, так как у меня не было прав, и прокололи колесо. У Ворониных были там знакомые. Мы заехали к ним, и я занялся колесом. Когда уже все было в порядке, у забора остановился милиционер на «Урале» и потребовал документы. А из документов у меня только техпаспорт, который он и забрал.
– Приедешь завтра в милицию утром, заплатишь штраф, наймёшь водителя с правами, чтобы он отвёз вас домой (обратно).
Нас это никак не устраивало. Расспросили соседей, узнали, где живет милиционер, и отправили к нему Шуру с ребенком. Ну и я в хвосте. Шура плакала, ребенок орал, и мент сдался. Отдал техпаспорт с наказом ехать только домой. Мы согласны на всё.
Но поехали дальше. Отъехав двадцать километров, я почувствовал, что машина как-то тянет вправо.
– Николай! Выгляни, заднее колесо не спущено?
– Нет, всё нормально.
Пришлось остановиться. Колесо пустое и, хуже того, шина прокрутилась, сорвав штуцер камеры, – не восстановить. А запаска – это колесо с камерой от «Победы». В дальнейшем мы ехали, останавливаясь через сорок-пятьдесят километров для вулканизации камеры, в которой на складках появились дырочки. Кое-как доехали к вечеру. Там камер достать не могли. Тогда сорванный штуцер заменили бронзовым штуцером от камеры грузовой машины. На этом и доехали обратно домой.
Назад дорога была без приключений, если не считать того, что, не доезжая километров сорок, лопнул тормозной шланг правого переднего колеса. Но потихоньку доехали, тормозя где двигателем, где ручником. Вот так я набрался водительской практики.
Однажды в Степняке (районный город) меня поймал гаишник. Поехали в милицию. По дороге ему понравилось, как я ехал, аккуратно, без нарушений. В милиции он достал вопросник по правилам дорожного движения и стал меня пытать. Засыпался я на «разводке» (перекресток и несколько транспортных средств – кто проедет первым). Другие вопросы я решил правильно. Гаишник (фамилия его Завьялов) сказал, что, если бы я и «разводку» сделал правильно, он бы мне права выписал. «А так я просто отпускаю тебя домой с машиной. Но больше не попадайся. Поставлю машину на штрафстоянку». Осенью Дмитрий забрал машину себе в Ак-Беит.
В десятом классе учеба шла своим чередом. Особо неплохо у меня получалась математика.
На квартиру зимой я устроился у Двойнишниковых. Сейчас трудно себе представить те условия жизни: одна большая (на весь дом) комната, печь, стол и кровати, кровати. У них было пять детей, из них четыре дочери и Генка, мой одноклассник. Плюс я, шестой, и родители. То есть, восемь человек в одной комнате. Коек не хватало. Я и Генка спали на раскладушках. Умывальник у печки, остальные «удобства» за сараем.
Весной, в марте, чуть ли не в принудительном порядке десятиклассники посещали вечерние курсы трактористов. Мне учёба давалась легко, так как я уже знал принцип двигателя внутреннего сгорания, и в конце апреля я отлично сдал экзамен по теории устройства и эксплуатации тракторов ДТ-54 и «Беларусь». Через неделю сдавали практику, а я не помню, почему не попал на экзамен. Думал, всё, даром учился. Но через неделю мне в школе вручили свидетельство на право работать трактористом.
Оказалось, что, когда дошла очередь мне садится на трактор, на экзамене рядом оказался Колька Трофимов. Он учился с нами в школе до восьмого класса, но потом бросил учёбу, пошёл работать трактористом. Мы друг друга знали хорошо.
Узнав, что меня нет на этом экзамене, и пользуясь тем, что экзаменатор не знал в лицо ни меня, ни его, он сел за трактор и показал «класс», сдав практический экзамен за меня.
В десятом классе мы были постарше, чем нынешние одиннадцатиклассники. Мне было восемнадцать, Лёшке Касымову – двадцать. Взрослые мужики. Ну и девочки ненамного младше. Многие старались ухаживать за одноклассниками. Но, как выяснилось позже, никто из ребят не женился на однокласснице. Петька Глобенко ухаживал за Тамарой Двойнишниковой (она старше на год). Да так, что та забеременела. Сказала родителям. Те в скандал: «Женитесь». Петька закусил удила – не буду! Мать пришла в школу, к директору. Скандалила. Петро прекратил посещать уроки.
Тогда меня пригласил в кабинет завуч Бергер Александр Андреевич.
– Ты – друг Петра?
– Да.
– Хочешь, чтобы он получил аттестат?
– Конечно.
– Найди Петра, поговори. Пусть он встретится с Тамарой. Пусть обещает ей, что хочет. Скандал надо замять, иначе – исключение из комсомола и из школы. А это значит, нет среднего образования. Осталось ведь учиться два с половиной месяца.
Я нашёл Петра. Передал наставления завуча. Потом они долго сидели на завалинке. Скандал затих.
Меня тоже не минула судьба влюблённости. А получилось так.
Когда я познакомился с учениками девятого класса Макинской школы, там училась Зина Падерина. Как писал ранее, была тайная мечта семиклассника: чтобы у Шурочки (пионервожатой) была младшая сестра. Мечты сбываются. Зина по облику уступала Александре, но общего у них было много. Первое время я присматривался. Узнал, что есть парень, который неравнодушен к ней. Он уже работал. Потихоньку его отвадил. Но предпринять какие-либо шаги к сближению – не хватало смелости. Так, иногда провожал домой после танцевального вечера в школе.
Одно провожание запомнилось надолго. После танцев в школе я увязался проводить Зину. Идём, болтаем. Но не к её дому, а на окраину села, там она будет ночевать у родственников. Я возьми и болтни, что мне по пути, так как я собираюсь идти домой в Заураловку, за продуктами на неделю.
– Не боишься ночью?
– Нисколечко (грудь колесом).
– Я проверю. Встану на сугробе и буду смотреть, как ты вернёшься обратно.
Дошли до её ночевки. Она взошла на сугроб (надувало выше крыши). Я потопал в Заураловку. Сначала думал, вернусь… А вдруг она увидит!? Обойти – дороги нет. Миновал забор колхозного сада. Дорога наезженная. Слегка светит луна. Отошёл уже километра четыре. Вдруг на дороге впереди что-то чернеет. Подумал, что у кого-то клок сена или соломы упал с саней. Подхожу ближе – показалось, что шевелится. Убавил шаг, закурил. Осталось метров пятнадцать–двадцать. Вдруг «клок» поднимается на ноги – огромный волк. Внутри всё похолодело. Кроме складного ножа в кармане нечем защищаться. Стою и он стоит. Я потихоньку стал пятиться назад. Когда расстояние увеличилось метров до сорока, он пошёл на сближение (рысцой). Метрах в десяти–пятнадцати остановился.
Так продолжалось раза три. Потом я повернулся и пошёл, часто оглядываясь, едва сдерживая себя, чтобы не побежать, зная, что это не спасёт, а спровоцирует нападение. Когда дистанция уменьшалась до десяти–пятнадцати метров, я поворачивался и пятился задом или останавливался. Останавливался и он. Дойдя до забора колхозного сада, решил выломать палку. Оглянулся – волка нет. Куда он свернул? – не видел. Пришёл на квартиру часа в два ночи. А рано утром встал на лыжи и дунул в Заураловку другой дорогой. Так до конца учёбы я и не посмел признаться в своей симпатии. Потом работа, другие встречи и так далее. А Зина вскоре вышла замуж и уехала в другой район.
Зимние каникулы я провёл в работе. У нас не хватало корма корове. Я пошёл к бригадиру просить лошадей и сани, чтобы привести сена или соломы. Бригадиром был Махольд Александр Фёдорович. Мужик неплохой. Он мне сказал, что надо помочь в одном деле. В 1958 году был неплохой урожай зерновых (пшеницы). По плану подъёма целины посевных площадей была уйма. И собрали уйму зерна. Своих зернохранилищ нет. Свой транспорт отгрузку зерна обеспечить не мог. Вот и валили зерно прямо в поле, на открытом пространстве. Скрепером сдерут часть дёрна с травой – вот и ток. Засыпали вороха метра два высотой, метра четыре шириной и метров сто пятьдесят-двести в длину. У нас (в колхозе) были «отгонные участки». Суть в том, что есть территории, где сёла (колхозы), расположенные на расстоянии пять-семь километров. А есть десятки километров, где никто не живёт. Вот эти километры и отдавали колхозам. Летом туда отгоняли скот на пастбища. Вот и название «отгонные». Сначала там только скот пасли, а потом стали засевать.
Дело заключалось в том, что горный рудник выделял колхозу автомашины для перевозки зерна, а грузить их на отгонных участках некому. Там были овцефермы, но обслуживала их, как правило, одна семья казаха.
Бригадир попросил меня подобрать человека три-четыре из моих друзей, поехать на отгон и неделю поработать на погрузке зерна. А сено или солому для коровы нам привезут.
Я согласился, уговорил ещё троих ребят, и мы поехали. Поселились у казаха на овцеферме. Спали на земляном полу. Питались тем, что привезли, в основном, в сухомятку. Там же жили и заведующий током Наскольный Борис, и сторож. А ток находился в полутора-двух километрах от фермы, в открытом поле. Первая машина приезжала за нами, и мы грузили по двадцать-тридцать авто в день. Работа несложная – очистить начало гурта от снега, подкатить зернопогрузчик и подсовывать лопатой зерно. Замёрзнешь (когда нет машины), посмотришь, где парит вершина гурта – лезь туда. Разбросай снег и садись. Через пять-шесть минут даже ватные штаны не спасают, можно обжечься. Температура градусов под семьдесят.
За неделю отгрузили мы полтора гурта – машин сто двадцать-сто тридцать. Это около шестисот тонн. Осталось в три раза больше. Как потом говорили, больше никто вывозом не занимался. Заведующего током чуть не посадили. Кто-то донёс, что он продал в соседний совхоз целую машину зерна за две бутылки водки!!! Машина – это три тонны. Пропало к весне две-две с половиной тысячи тонн. И никто за это не ответил!
Весной, как только дорога подсыхала, в Макинку мы добирались на велосипедах. Удобно. И продукты едут, и ты не пешком.
Майские праздники в Заураловке праздновались редко. Посевная. Иногда всё-таки «гуляли». Однажды я уже собрался ехать в Макинку, но кто-то передал, что недалеко бьют моего дружка Гришку Козлюка. Я – на велик и вперёд. Недалеко вижу группу парней. Два Власенко, Малыгин и ещё пара. Они смотрят во двор, где Сашка Лейфиц пытается бить Гришку. Я перемахнул через забор, встал между ними. Козлюк успокоился, а Сашка (на голову выше Гришки) всё пытался через меня достать его. Уговоры не действовали. Пришлось дать ему в морду, да так удачно, что он сразу успокоился. Моя рубаха была испорчена его кровью. Пришлось ехать домой, переодеваться. Гришка был пьян и сразу лёг спать в сарае. А я уехал в Макинку. Вечером у клуба встретил земляка Васю Корчевного, который приехал позже меня и рассказал, что та компания во главе с Сашкой прошла к нашему дому. Стали вытаскивать Гришку из сарая. Мама моя вступилась за него. После чего Сашка грубо её толкнул, даже порвал кофту.
Посовещавшись с Петром, а мы с ним очень дружили с первого класса, решили ехать в Заураловку. Было уже около двадцати одного часа. Приехали к клубу. Попросили какого-то пацана позвать Сашку. Когда он вышел, мы его отмутузили так, что он лежал в больнице. Больше на нашу компанию руки никто не поднимал.
Честно говоря, учиться надоело. Как-то стало неинтересно. Хотелось скорее бы сдать экзамены и «прощай, школа!» Экзамены я сдал неплохо. В аттестате из пятнадцати предметов четвёрок – восемь, пятёрок – семь. Химичка обещала: «Сдашь экзамен на «пять» – в аттестате будет «отлично». Сдал на «пять», но в аттестате – «четыре».
По случаю выпуска в школе провели торжественное собрание выпускников, а вечером – прощальный бал. Золотую медаль никто не получил. Было два претендента – Галя Крац и Эдик Рау (оба немецкой национальности). Как мы поняли, преподаватели не захотели возиться с получением медалей. Это надо заранее доносить в районо, в область. А вдруг пришлют проверку!
Гале Крац, по-моему, по математике поставили «четыре», а Эдику – по литературе. Самое интересное в том, что он сочинение писал по теме «Война и мир» Толстого. За четыре часа исписал шестнадцать листов (не хватило двенадцатилистовой тетради), не сделал ни одной ошибки. Но экзаменационная комиссия посчитала, что он искривил какой-то сюжет, якобы в романе он изложен не так. За это оценку снизили на один балл. Потом Эдик достал роман в печати двадцатых-тридцатых годов и показал, что там написано так, как он излагал, и что в последующих переизданиях романа произошло отступление от первоначального текста. Доказал-таки свою правоту, но «поезд ушёл».
Кстати, Эдик поступал в МГУ три раза. Первый раз не прошёл по конкурсу. На второй раз (через год) поступил, но сильно заболел и был отчислен за пропуск занятий. И только третий заход был удачен. Закончил физмат с отличием. Оставлен при университете в адъюнктуре, организовал лабораторию, которой руководит и сейчас. Профессор, член-корреспондент Академии Наук, знает около семи иностранных языков, имеет более пятидесяти научных трудов. Но не изменился нисколько. Встречались в 2010 году – такой же скромняга, подтянут, общителен, ну поседел, плохо видит. Ну это я забежал вперёд.
И ещё такой факт о школе. Из двадцати шести выпускников этой захолустной деревенской школы семнадцать поступило в ВУЗы, получив высшее образование. Разъехались мы по всему Союзу, от Хабаровска и Якутска до Кишинёва и Североморска.
Ещё о выпуске. Вечером на следующий день мы собрались у Саши Выродова. Его родители куда-то уехали. Купили вина, девушки приготовили еду. Пили, ели, танцевали (под патефон), потом пошли гулять в лес. Прошлялись до утра. Потом, при встречах мы этот прогулочный маршрут проходили пару раз.