13 января 1941 года родился я, Василий. «Выскребыш» – так между собой называли меня родители. Как я рос до школьных лет, помню плохо, эпизодами. Так в четыре года заболел сильно. Правый бок и спина покрылись мелкими прыщами. Они сильно болели и чесались. Медпомощи никакой. Даже родители сомневались, выживу ли (подслушал разговор). Выжил!
Летом 1947 года отец занимался рыбной ловлей. Не знаю, как это обстояло организационно, но он и ещё один дядька по фамилии Непотребный ловили рыбу на озере Итюмень. Это в шестидесяти километрах от Заураловки. У них там была лодка, сети, а в колхозе они брали лошадь или быка и бричку. Куда они сдавали рыбу – не знаю, но поочередно, по неделе они там рыбачили.
Однажды отец взял меня с собой. Мне не понравилось. Во-первых, долго туда ехали (около восемнадцати часов). Во-вторых, озеро илистое. Ил по щиколотку. Купаться неприятно. Я, по-моему, ещё и плавать не умел. В воде водились какие-то безобразные жуки, много! Как потом я узнал, это личинки стрекоз. Лодка (плоскодонка) была такой неустойчивой, что я боялся даже с отцом на ней плавать. Улов был скудным, как я понял из недовольного ворчания отца. В общем, на третий или четвертый день он нашёл где-то попутную машину (знакомого шофёра), уговорил его завести меня домой, в Заураловку. Дал мне полмешка рыбы с наказом: «Пусть мать половину отдаст Непотребным». Так впервые я прокатился на машине, в кузове (там ещё сидело человек пять). Приехав домой, я, с радости забыв сказать маме о дележке рыбы, убежал к товарищам. За это мне потом попало.
Летом мы бегали босяком, в одних трусах. А в холода мне доставались обноски старших братьев: сапоги сорок третьего размера, «просящие каши», с загнутыми носами, фуфайка, рукава которой волочились по земле. Чтобы она на мне была плотнее – был шерстяной коричневый шарф. Его надевали на шею, потом скручивали, проводили под руки и сзади завязывали. Вот такой получался «Фили-ли-липок-пок».
Запомнился ещё случай. Мама решила добыть мне валенки по ноге. Договорились с местным пимокатом, а он был мужем моей двоюродной сестры, Дурманов Дмитрий Афанасьевич. Пимокат он был хороший, потомственный. С войны вернулся без ноги, кормился пимокатством, а летом занимался рыбной ловлей. Вот мама договорилась – она вяжет ему сети (уж не знаю, сколько), а он катает мне валенки. Вечерами, при свете коптилки, мама вязала сети, рассказывая мне всякие истории из библии. А моя обязанность была перематывать нитки с катушки на специальный челнок для вязки сетей. Долго ли это длилось, не помню, но читая потом библию, я обнаружил, что это всё я уже знаю. Короче, связали сети, скатали валенки. Как я был рад!!! Целый день носился по сугробам. Вечером всё было мокрым. Мать говорит: «Покладу я валенки в печь на дрова. Там тепло. Пусть подсохнут».
Утром, в предчувствии продолжения удовольствия от новых валенок, я соскочил с печки, где спал, и попросил мои валенки. На что мать ахнула, всплеснула руками и кинулась к печи, где вовсю уже бушевало пламя. Она забыла вынуть валенки и разожгла печь! Горю моему не было предела!
В школу меня отвел старший брат Григорий. Привел, показал класс и убежал с друзьями. Я один, никого не знаю, что делать не знаю. Потом освоился. Первая учительница, Куприна Анисья Васильевна, была ещё не опытной, много кричала на нас, даже допускала подзатыльники.
Проучился полтора месяца – заболел. Простудился. А было это так. Осенние дожди наполнили речку водой. Потом вода замерзла (конец октября). Брат Григорий и ещё два его друга катались на коньках. Коньки «снегурочки» привязывались к валенкам. Но по льду на «снегурочках» кататься было трудно. Они скользили что вперёд, что в бок. Я и два моих ровесника, младшие братья Григорьевых дружков, бегали за ними, толкали или тащили их «на буксире». Кто-то предложил доехать до соседнего села Шубинки. По дороге пять километров, по речке – все восемь. Мы и потащили их. На полдороги стало жарко и мы оставили свои фуфайки на льду. До Шубинки немного не доехали – подул сильный встречный ветер. Решили повернуть назад. За ветром бежать стало легко. Даже если сделать что-то в виде паруса из куртки, то можно и не отталкиваться ногами. Пристроившись у братьев на валенках и держась руками за их брюки, старшие расстегнули фуфайки и держали полы руками, как паруса. Покатили быстро, но пока доехали до наших одежек, промерзли капитально. Уже по возвращению домой у меня пропал голос, а утром я не смог встать. Почти месяц провалялся.
Учился, в основном, неплохо. Труднее всех давалось чистописание. С одной стороны – моя природная неаккуратность, с другой – условия. Стола для выполнения заданий не было. Обычный обеденный стол. Он для меня был высоким. Однажды я примостился писать на печке. Писал на правой стороне тетради, а левая сторона попала близко к плите и загорелась! Не совсем, задымила. Достать новую тетрадь в то время было проблемой. И эту, обгоревшую, показывать в классе было стыдно.
На счёт аккуратности. Летом мы ходили собирать «ягоды» (так называли у нас дикую клубнику). Мама обвяжет крынку бечевкой – вот и емкость. Ходили далековато, в низинки, весной затапливаемые водой, километра за три-четыре. Собираем. У брата ягоды – одна в одну, а у меня разнобой, да ещё и с мусором. Или осенью собираем колоски после уборки пшеницы. У брата пучок колосков – загляденье, ровно, аккуратно, у меня – разнобой. В общем, хотя и был для меня хороший пример, – на меня не действовал. Поэтому я думаю, что у меня «природная» неаккуратность. Зато придём домой с ягодами, мама быстро переберёт их в миску, зальёт молоком, накрошит сдобного коржа! Вкуснее еды не было!
И ещё о колосках и прочем. Как-то зашёл разговор об одежде для меня. Отец сказал, что, если я из колосков нашелушу ведро пшеницы, он купит мне фуфайку по росту. Как я старался! Затащил на чердак пустое ведро и каждый вечер, принося колоски, шелушил их. Шелушить колоски не просто. Тогда безостую пшеницу не выращивали. Шелушить – значит тереть колосья в ладонях. Колючие остья очень жёсткие. На ладонях выступает кровь. Собирая колосья, мы, ребятишки, подходили к местам обмолота снопов. С одной стороны, интересно, как работает техника (ведь это было в диковинку), с другой – была возможность набрать колосьев со снопов. Но это было опасно. Существовали так называемые «объездчики» – сторожа колхозных хлебных скирд. Среди них был некто Жмурко Петр. Увидев на поле людей, (а колоски собирали не только дети, но и взрослые), он разгонял их плетью, отбирал ведра, сумки. Убежать от него было трудно, он ездил верхом на лошади. Все его боялись и ненавидели. Ну, как бы там не было, а я ведро пшеницы намолотил. Но предъявил я его родителям как-то не удачно. Они чем-то были заняты. В общем, фурора не произошло, а через некоторое время и вообще забылось это событие. Остался я без фуфайки.
В селе у каждого хозяина был свой скот. Особенно коровы. Два табуна по сто пятьдесят – триста голов выгонялись на пастбище. У коров нашего края (табуна) была какая-то особенность. С пастбища до первых домов они шли чинно, спокойно, но подходя к селу, начинали разбегаться. А потом залазили в огороды (не у всех были заборы). Поэтому встречать своих коров приходило много ребят и девчат. Мы жили на краю села, вот вся молодежь и скапливалась возле дома. Чтобы не сидеть без дела, стали играть. Постепенно организовался «игорный клуб». Во что только не играли! В городки, «в попа», «в свинью», в чижика, в волейбол (правда, без сетки), в «мяч» (это типа лапты). Причем два вида: так сказать, персональные, – ударил мяч и беги, и коллективные, где было две команды: одна «голит» (пасёт), другая бьёт и бегает. После удара или промаха по мячу игрок становился «на кон» и бил капитан команды (после каждого игрока). При удачном ударе те, кто были «на кону», бежали к назначенному месту, а «голившая» команда старалась поймать мяч и ударить им бегущих противников (хотя бы одного). Потом менялись местами. Часто ребята собирались за час-полтора до подхода табуна.
Одним из лучших развлечений было катание на велосипедах. Велосипед в семье тогда был редкостью. И вот двоим мальчикам нашего края родители купили по детскому велосипеду. Крылову Юрке и Корчевному Вовке. Они катались, а мы толпами бегали за ними. Иногда они великодушно позволяли кому-нибудь из ребят прокатиться. С какой завистью остальные смотрели на «счастливчика»! А для того, чтобы получить возможность покататься, надо было: во-первых, уметь ездить на велосипеде, во-вторых, заслужить особое расположение владельцев. Так как я жил на краю села и не очень часто встречался с ними, я не входил в круг «приближенных». А ездить на «лисапете» я не умел. Учиться не на чем было.
Но вот однажды к нам на стареньком велосипеде приехал мамин брат дядя Гриша. Он жил в посёлке Лидиевка, шестьдесят километров от Заураловки. Но для дяди Гриши открутить педали часов шесть-семь – ерунда.
Тут следует хотя-бы вкратце остановиться на описании дяди Гриши. Это младший брат мамы. Боровой Григорий Иосифович, примерно 1905-1910 года рождения. На вид он был похож на актера, игравшего в кино роль Чапаева. Такой же прямой нос, светлые усы и хитроватый взгляд. Он был, что называется, «чудак». Шутник, балагур, затейник. Никогда не поймешь, когда он говорит всерьёз, когда шутит.
Женат он был на чистокровной цыганке Насте. Детей у них было восемь человек и все – цыганята. Черные, подвижные, веселые, плясуны и певуны. У них всегда были инструменты: баян, гитара, балалайка и бубен. Бубен был дядькин инструмент, остальное – что кому попалось, на том и играют. Они такие концерты закатывали – живот от смеха болел. Жили бедновато. Да и кто в колхозе был богат. Но весело.
И вот я попросил у него велосипед поучиться ездить. Он сказал: «Бери. Он уже так разбит, что больше уже не будет». Я сначала на одну педаль становился с разгона, потом с горки, потом под раму ногу просунул и крутить педалями начал. Так и научился. Падал, конечно, иногда. Но когда возвращал дядьке велик, он спросил: «Научился?» – «Да» – «Падал?» – «Нет» – «Молодец. Даже не все коленки ободрал».
В году 1951-м я что-то рассказывал маме о велосипеде. Отец был рядом и сказал, что если вот это я сделаю, он купит мне велосипед. Я сказал: «Да ладно. Фуфайку вы мне уже купили». Отец покраснел, спросил, сколько стоит велосипед (пятьсот шестьдесят пять рублей) и, достав из сундука деньги, сказал: «Иди, покупай». Так я стал обладателем велосипеда для взрослых. Ещё не доставал до педалей с сидения. Я его снимал, обматывал раму тряпкой и ездил. Вот сейчас представить трудно. Десятилетний пацан на велосипеде, сидя на раме, один, едет в другой поселок Даниловку за двадцать два километра к дальним родственникам. Там жена маминого двоюродного брата работала в магазине. Непроданный хлеб они списывали, она его таскала домой, а я приезжал и забирал на корм теленку, поросятам и так далее. Ехать было не страшно. Единственным неудобным местом был промежуточный поселок Баймырза. Там пацаны за мной гонялись, а как объехать поселок, я не знал. Но обходилось.
С пятого класса учителя уже были разные по предметам. Русский язык – Сидоров Алексей Васильевич, интересный человек. У него было сильное косоглазие. Стоит лицом в одну сторону, а видит на девяносто градусов в другую. Любитель книг и выпивки. Он другой раз приходил на урок, давал нам задания, а сам читал какую-нибудь книгу и ни на что не реагировал. Или вслух читал нам книги «Зеленая цепочка», «И один в поле воин» и другие.
Математику преподавал Попов (имя и отчество не помню). Похож на профессора Капицу. Он нас научил играть в шахматы, руководил фотокружком.
Зоологию и физику – Сачевский Андрей Григорьевич. Шутник, балагур. У него не было по локоть левой руки. На наши расспросы он говорил: «Неудачное ухаживание за девками. Дал волю рукам, а одна коромыслом по руке – вот и отбила».
Историю преподавал директор школы Гусинский. Не помню особенностей его преподавания, а запомнился он внешней аккуратностью. Всегда побрит, подстрижен, брюки отглажены, ботинки блестят, как зеркало. Я потом уже на родительском собрании в классе младшего сына увидел его преподавателя истории – сначала подумал, что это рабочий, вызванный из школьных мастерских. Небрит, костюм висит мешком, сапоги грязные. Жалуясь на учеников, говорит: «Я ему говорю «закрой пасть», а он хамит».
Обучали нас и казахскому языку. Преподаватель Касьянов А.К. Откуда его взяли? Наверное, он в степи овец пас. Ходил он в каком-то зипуне замызганном, и всегда в валенках, которые были очень большие. Носки их задрались кверху, как полозья саней. Мы его прозвали «Шана Ивановна» (шана – по-казахски сани). Преподавал он так: указывал на предмет и называл его по-казахски, потом заставлял повторять, а потом спрашивал, что это (менау не). Что я запомнил, это книга – китап, ну и считать до десяти.
Запомнился ещё преподаватель математики Пфляум А.А. Немец. Высокий, лысый. Глаза какие-то белые, бровей нет. Обучал он хорошо. Но был злопамятен и не скрывал это. Тем, кто халатно учился, он говорил: «Но май покажет…». В мае сдавались экзамены. Он обязательно припоминал все «грехи». Ученики боялись его.
Пионерствовал. Был даже пионервожатым, когда читал октябрятам о Пашке Морозове, сам плакал.
В третьем классе прозвали меня «большевиком» за страстность при обсуждении победных дел ВКП(б).
В пятом – комсомолец. Принимали нас в комсомол в райкоме, который находился в Казгородке. Колхоз выделил лошадь, сани и сорок пять километров ехали.
В шестом – секретарь комсомольской организации. Очень много забот было с выпуском стенгазеты: сбор заметок, написание передовиц и так далее. Короче, на партсобрании колхоза меня поругали за плохую работу. Обидно было. Казалось, всё делаю. Никто в школе не упрекал, а тут на тебе! На очередном собрании в школе я категорически отказался быть секретарём.
В седьмом стал хулиганистым. Стрелял с рогатки на уроке, лазил в окно вместо двери, рисовал карикатуры на обратной стороне учебных карт и так далее. Даже родителей вызывали в школу, но отец не ходил.
Была у нас, не знаю, как назвать её должность, вожатая, что ли, Шурочка (Падерина Александра Андреевна). Она немного была старше нас, устраивала коллективные чтения книг, культпоходы и так далее. Она была невысокого роста, белокурая, красивая. Лицо, глаза, улыбка ее излучали какую-то радостную энергию. Думаю, все пацаны старших классов были влюблены в неё. Не обошла эта участь и меня. И, не надеясь на что-либо, я только мечтал: вот была бы у Шурочки младшая сестра (старшая, Наталья Андреевна, работала учительницей в параллельном классе). А жили они в селе Старая Макинка.
Учеба заканчивалась (школа – семилетка). Седьмой класс был один (до этого было два и более). Учились со мной много ингушей-переростков. Салман Матиев был с 1938 года, Хусейн Гулиев – с 1937-го, тогда как Тома Полдень – с 1943-го.
Об ингушах. Как их к нам «пригнали», как они жили, можно много писать. А коротко – не позавидуешь. Плохо жили. Я дружил со многими.
И вот мы сдаём выпускные экзамены. Я сдавал без особой натуги. Запомнилась сдача письменного экзамена – география. Я на трояк рассчитывал, а вот мои кореша Саман и Хусейн – нет. Как быть? В окно увидели, что ассистентом является Сидоров А.В. Вспомнив его «неравнодушие» к спиртному, решили этим воспользоваться. Хусейн заглянул в окно и, когда Сидоров на него посмотрел, пощелкал пальцем по горлу. Тот сразу вышел из класса. Хусейн пошёл в туалет. Тот за ним. В туалете Хусейн достал чекушку. Сидоров в два глотка ее опорожнил, спросил: «Сколько вас?» – «Трое. Я, Рябко и Матиев» – «Заходите в конце списка». Так и сделали. Вошли последними. Мне достался билет по Ульяновской области. Сидим, готовимся. Подходит Сидоров, спрашивает: «Как?» – «На трояк вытяну» – «Молодец». Потом он подходил к моим друзьям и что-то им внушал.
Я отвечал первым. Показал на карте Ульяновскую область, с кем она граничит. Тут Попов задает вопрос: «А чем знаменита Ульяновская область?» – «Тем, что там родился и вырос В.И. Ленин». Вскакивает Сидоров, машет руками, кричит: «Во! Во! Молодец. Иди. Пять!». Примерно так же сдали и мои друзья.
Итак, семилетка закончена. 1956 год. Где дальше учиться? К этому времени мои две сестры, Мария и Дарья, жили в посёлке Курдай на юге Казахстана. Там школа-десятилетка. Туда меня и отправили.
Поселился у Дарьи. У Марии трое маленьких детей. У Дарьи тоже трое: дочь Мария, пасынок Юра, лет десяти и Вовка – около года. Да и до школы гораздо ближе, чем от Марии.
Интересный поселок Курдай. Основа поселения – предприятие по добыче «селитры» открытым способом. Часть поселка располагалась на ровном плато. Там были финские домики и бараки. Через овраг, тоже на ровном месте, построили целый квартал пятиэтажек. Так и назывался «квартал». Там же была и школа. Новая, трёхэтажная, с мастерскими и столовой в подвале. Вдоль оврага, по обе стороны располагались землянки, врытые в склон, так, что одна стена была в земле. В таких землянках и жили семьи Дарьи и Марии. Условия жизни были спартанские. Землянка из двух комнат. Одна служила кухней, другая – спальней. Три койки. На одной спали Дарья с мужем Кириллом, на другой Маша с Вовкой, на третьей я с Юрой. Потом приехал ещё и брат Иван. Пришлось потесниться. Туалет – за сараем. Умывальник – у сарая. Зима там короткая, но снег выпадал на две-три недели. Топили углем.
Пришёл в школу. Потребовали свидетельство об окончании семилетки. А я его не взял в заураловской школе. Написал письмо Ивану (старшему брату). Он долго не отвечал. Наконец выслал свидетельство с рассказом, что его не выдавали, так как выпускники во время экзаменов побили стекла в окнах незанятых классов. Было дело. Первым начали Витька Маслов и Володька Бузань. Метров с пяти бросали в окно пятак. Он пробивал стекло ровной щелочкой, как в копилке. Остальное стекло оставалось целым или чуть-чуть трескалось. В общем, в двух классах нижние стекла были изрешечены. Пришлось родителям раскошеливаться.
Учиться в новой школе было не трудно. Подружился я с тремя парнями: Юрой Малетиным, Вовой Гусаковым и Сережей Сергеевым. Мы все были одного роста (сначала). Родные к школе купили нам брюки синие, сандалии и футболки-сеточки. В школу мы четверо явились, как близнецы. Нас так и прозвали «близнюки». Но через год Вовка остался в том же росте. Он занимался тяжелой атлетикой. Говорили, что этим он «убивал» свой рост. Хотя его родители не были рослыми, едва достигали полутора метров. Я чуть подрос. Юрка вырос сантиметров на десять, а Серега вытянулся на голову.
В феврале 1957-го я получил паспорт. Парни уже взрослые. Ходили на танцы, играли на бильярде в клубе, где мать Сережи работала ночным сторожем. Весной, а то и с февраля убегали в горы за тюльпанами, которые потом дарили девочкам.
У одноклассницы Нины, кажется Пархоменко, мама работала по ночам. Нина приглашала ночевать Галку Очеретину. Вот мы и повадились с Юркой к ним вечерами захаживать. Юрка к Нинке приставал, а мне очень нравилась Галка. Она приляжет на диван, прикидываясь спящей, а я смотрел на неё… Казалось, смотрел бы всю жизнь. Но сказать или что-то сделать – не посмел.
Мы с Юрой Малеевым ходили в поселковую баню. Вот однажды баня не работала. Где помыться? Старший брат Иван, приехав в Курдай, устроился работать сантехником в котельной. Она стояла на отшибе (около километра), внизу, в лощинке. Он предложил мне прийти туда и помыться в душе. Я пошёл. По дороге идти долго. Она спускалась серпантином. Я пошёл по трубопроводам. Нормально. Трубы толстые. Одно неудобство – трубы шли с наклоном и иногда через ущелья на сваях. Высота местами доходила до двадцати метров. Глянешь вниз – коленки трясутся. А не смотреть нельзя – ширина трубы ограничена. Но я уже неоднократно ходил, немного привык.
Пришёл. Иван был сильно занят, попросил мужика рассказать мне, что как включается. Оказалось, все просто. На противоположной от двери стене два крана с холодной и горячей водой. Открываешь левый – холодная, и добавляешь горячей правым.
Разделся, зашёл, поворачиваю левый кран. Вода не течет. Ещё кручу – нет. Потом кран заело. Прилагаю усилие двумя руками – сорвал. И вдруг на меня хлынул поток кипятка. Помещение длинное, метров пять. И через каждый метр душевой рожок. Так что пока я до двери добежал, меня пять раз обдало кипятком. На плечах кожа слезла сразу. Домой я шел по дороге. Два дня не ходил в школу. Очень боялся, что волосы на голове выпадут. Болело страшно. Даже температура поднималась. Вот так, помылся!
В школе появился на третий день. Подбегает Галка со словами «Где прятался, сознавайся?» и хватает меня за волосы! Я схватил ее руку и так сжал (боялся, что она вырвет мне клок волос), что она заплакала. Потом, когда ей рассказали, простила. Главное, не остался лысым. А кожа на голове всё-таки слезла. Чесалась сильно, а почешешь – снимаются кусочки кожи с дырками для волос.
Потом случилась неприятность. До меня дошел слух, что Витька Сандрюков, девятиклассник, хочет «дружить» с Раей из нашего класса. Однажды в школе он отозвал меня в сторонку и спрашивает: «Ты «дружишь» с Раей?». Как тут не отшить чужака? Я и брякнул: «Да, дружу». Ну и все, он ушел. Ему этого только и надо было. Он открыто стал ухаживать за Галкой. Какой же я был дурак, как же я себя клял!
Дело в том, что в Курдае, в среде молодежи были строгие правила, типа «двое дерутся, третий не вмешивайся», «лежачего не бьют», «с двумя девочками не дружат» и так далее. Раз я сказал, что дружу с Раей, на Галку я потерял любые права.
Однажды я решил проводить Галку из кино. Улица без освещения, но был так называемый «пятачок». Это круглая забетонированная площадка для танцев, когда не было клуба. Она была освещена. Как только мы взошли на нее, появились три Витьки: Сандрюков, Тряпкин и ещё один. Началась потасовка. Мимо проходил Сережка Сергеев. Он меня узнал по белой кожаной шапке. Прибежал и это спасло меня от сильной лупки. Договорились никому не рассказывать, но Серёга разболтал и через день все трое нападавших ходили с «фонарями» от старших парней. У них было железное правило «двое одного не бьют». Но Галку я потерял.
После окончания восьмого класса вдруг пришла телеграмма от старшего брата Дмитрия «Василю ехать домой» и денежный перевод на сто пятьдесят рублей. Уезжаю завтра. Узнал, что Галка завтра пойдет «в лесок» набрать травы для кроликов, которых разводил муж ее тети, у которой она жила. Я ждал ее в леске. Она пришла с двумя двоюродными братьями (малышами). Я помогал им рвать траву и всё думал, как сказать, что не равнодушен к ней, что уезжаю, и попрощаться. Но так и не решился. Донес мешок с травой до их барака и бегом, так как подошло время выезда.