Мы любим повторять фразу о том, что на здоровье экономить нельзя. Однако, по жизни часто происходит все наоборот.
В начале 1976 года океанографическое исследовательское судно «Полюс» должно было отправиться на капитальный ремонт в Германскую Демократическую Республику в порт Росток на верфь «Нептун», где оно было построено в 1961 году.
Поскольку в период ремонта всему экипажу делать на судне нечего, то решался вопрос, без кого судно не сможет прожить и дня в условиях стоянки в иностранном порту. Ну, конечно, нельзя настоящему судну существовать без капитана, старпома, замполита (в советские времена заместитель командира по политической части), особиста (представителя КГБ). Чтобы дойти от Ленинграда до Ростока, необходим штурман; чтобы не умереть с голода и было кому подавать швартовы на буксиры и берег – помощник; чтобы не потерять управление – связист. На всякий случай оставили на борту зама по науке, который жил со мной через переборку в соседней каюте. Вот, пожалуй, и все. А доктор зачем? Только «шило» пить да спать в санчасти. «Шилом» на флоте называют чистый спирт-ректификат, предназначенный для протирки электрических контактов, а также для медицинских и иных целей. Спирт выдавали на корабль в соответствии с утвержденными нормами. Больше всего спирта по этим нормам получал командир боевой части 5 (т.е. главный механик) и доктор. Вот и спрашивается, зачем нужен доктор? Если доктора не брать, то можно сэкономить не только валютную составляющую, но и «шило». На всякий случай вопрос о докторе руководство решило просто. Приказом меня (связиста) назначили временно исполняющим его обязанности на период ремонта судна. Почему меня? Потому что у меня теща врач в Военно-медицинской академии и точка.
Дали ключи от сейфа корабельной санчасти, где хранились медкнижки и медсертификаты, в которых указывались сделанные членам экипажа прививки, группа крови и еще что-то там, в чем я не разбирался. Наше дело военное. Врачом так врачом. Тем более, что молодость и не отяжеленный опытом жизни всеохватывающий (я бы сказал до идиотизма) оптимизм друг другу сопутствуют.
Сначала все было хорошо. Стояли мы в замечательном городке Варнемюнде у причала, и наш корабль немцы потихоньку разбирали на части. Срезали с верхней палубы лебедки, сняли с нее деревянный настил. Потом разрезали металлическую палубу над машинным отделением, чтобы добраться до дизелей. После того, как дизели вынули и отправили на ремонт, корабль перетащили в плавучий док, чтобы осушить днище ниже ватерлинии и счистить с него наросшие в дальних океанских походах ракушки и водоросли.
В принципе жизнь текла тихо, если не считать, что немцы на верфи начинали работу в шесть утра. Причем оповещал нас о начале рабочего дня портовый кран, который начинал движение вдоль нашего борта с веселым позвякиванием колокольчика, чтобы с рельсов все в стороны разбегались.
Мое докторское крещение началось с зама по науке. Помимо науки он сильно уважал разбавленное до 40 градусов «шильцо» с сальцом. Одним прекрасным утром, когда еще не успели зазвучать колокольчики портового крана, на мою переборку обрушился дробный стук ударов такой силы, что с полки начали падать книжки. Выскочив из койки, я подбежал к двери каюты и услышал что-то наподобие стона с вытьем. Дверь была заперта, но у меня, как у врача, был ключ-вездеход, которым можно открыть любую каюту. Открыв дверь, увидел сползшего с койки соседа, скрюченного от боли на палубе каюты. Он держался за низ живота и жаловался на дикую боль. Метнувшись в дежурную рубку к телефону, позвонил в скорую помощь. Слава богу, к этому моменту пришла наша симпатичная переводчица фрау Инге Янке. Через пять минут к борту подъехала сначала пожарная машина и тут же скорая помощь. У немцев на верфи так принято. Пожарные вытаскивают человека и передают медикам. Трап стоял под очень крутым углом к берегу. Пожарные погрузили больного на полусидячие носилки, так как разогнуться он не мог, и спустили на берег. Я успел вспомнить про сейф с медицинскими документами. Помчался в корабельную санчасть, нашел сертификат зама по науке и прибежал с ним к скорой. Приехали мы в медпункт при верфи. Врачи сделали больному какие-то уколы, мне сказали загадочную фразу «колики линкс». Кроме того было понятно, что необходимо отправлять человека в больницу. Удалось созвониться с нашим военным госпиталем, который располагался неподалеку от Варнемюнде в городе Шверин. За нами прислали «Газик», и к вечеру страдалец был уже в надежных руках наших военных медиков. Мне показали, как дойти до вокзала, я сел в электричку и к ночи, прибыв на судно, доложил командиру о том, что больной будет жить.
ОИС Молдавия 1977 ассистирую в операции гангренозного аппендицита доктору Карачунову саше (слева). Я справа в маске. Атлантический океан
В доке, как уже упоминалось, нам должны были чистить днище. В соседних доках стояли большие суда из других стран, и им тоже чистили днище. Работу эту выполняли немецкие заключенные (как нам пояснила переводчица, это были не уголовники, а люди, получившие сроки за экономические преступления). Утром приезжала машина с ними, старший смены под присмотром полицейского нарезал участки для работы на борту судна. Каждому зэку выдавалась пневматическая машинка, каска и защитные очки. Они забирались на леса или садились в люльки, развешенные вдоль борта, и пошла работа. В обед приезжала машина с горячей едой, появлялся стол, накрытый клеёнкой, посуда. Зэки прекращали работу и с аппетитом ели на свежем воздухе, затем курили. После трапезы опять приступали к работе. Вечером их на машине увозили, наверное, к месту заключения. Работали они очень хорошо, и форма у них была, как у наших генералов с яркой желтой полосой на штанах и рабочих куртках. В общем, все как в замечательной комедии Леонида Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Помните наглую реплику осужденного на 15 суток за пьянство одного из главных героев, когда на стройку привезли обед из милиции: «А где компот?»
Нам же поступила команда, что днище будем очищать своими силами, то есть силами немногочисленных матросиков, которым повезло попасть за границу на нашем судне. Вместо пневматических машинок раздали молотки, которые привязали веревками к поясу, вместо касок раздали тряпичные повязки, смастерили люльки забортные, и тоже пошла работа. Представляете себе, молоточком от борта ракушки с водорослями отбивать? К вечеру у моей каюты выстроилась очередь матросов. У каждого в глазу торчала какая-нибудь фиговина из смеси краски с морской фауной. А в это время наши космические корабли бороздили безбрежные просторы космоса.
Пришлось мне научиться выворачивать веки наизнанку и удалять с поверхности глаза тампоном лишние предметы. Пришлось пойти к командиру и потребовать, чтобы матросам выдали очки.
Так месяц молоточками все и отбивали. В результате одному матросу пришлось в Ростокской клинике лазером вырезать кусочек металла, вросший в роговицу глаза. Хорошо, немцы сделали операцию бесплатно.
Но и это были еще цветочки.
После чистки и покраски днища нас должны были вывести из сухого дока и поставить к обычной причальной стенке. Перед выходом из дока и заполнением его водой необходимо было отсоединить от стенки самого дока шланги и провода, по которым подавались на корабль вода и электричество.
Это должны были сделать доковые рабочие. Но мы, советские люди, привыкли бегать впереди паровоза. Старший механик послал матроса отсоединить шланг подачи воды от стенки дока. Сам стармех стоял на борту напротив того места, откуда моряк отсоединял шланг. Присев на стенке дока, матрос одной рукой держался за леерное ограждение, а другой рукой откручивал внизу фланец. Леерное ограждение это металлические стойки, между которыми натянут тонкий тросик. Вдруг одна из леерных стоек отломилась как раз в тот момент, когда фланец шланга уже был отсоединен, и матрос нырнул вниз с высоты 15 метров, держа в одной руке шланг, в другой отломанную леерную стойку и крича, как полагается, про маму. Сообразив в полете, что если не отпустит шланг, то со всего маху треснется о борт судна, он выпустил его из рук и шлепнулся между рельсами внизу дока. Стармех упал в обморок. Кто-то закричал про доктора.
Я находился неподалеку и быстро оказался у того места, где лежал стармех. Поглядев вниз, с борта увидел лежащее тело матроса, к которому подбежал немецкий доковый рабочий. Сверху казалось, что моряк жив – он шевелился и что-то кричал. Не знаю почему, но первое, что пришло в голову это бросить вниз подушку, которую я достал прямо через открытый иллюминатор каюты, выходящей на прогулочную палубу, где мы находились в этот момент. Затем, схватив бинты, побежал по крутым металлическим лестницам вниз. Картина была страшная, но главное, что моряк был жив и орал благим матом, жалуясь на боль. Как мог, я перевязал основные раны, откуда шла кровь. Больше всего меня потрясло отсутствие глазных яблок в глазницах.
Приехали пожарные и скорая помощь. В санчасти верфи врачи сделали матросу обезболивающие уколы и новые перевязки. Мы опять загрузились в скорую, в руки мне дали бутылку для капельницы, и машина под вой сирены помчалась в больницу Ростока. По дороге сопровождающий немецкий врач сказал мне, что моряк будет жить.
Как оказалось, за всю историю существования верфи было два падения в док. Первым упал немецкий рабочий и погиб, вторым был наш матросик, который, падая, кричал про маму и остался жив. Если можно так сказать, упал он удачно из-за того, что барахтался в полете и приземлился сначала на заднее место, затем на руку, а голова попала в согнутый локоть. У него было сорок переломов тазобедренных костей, оскольчатый перелом левого локтя и легкое сотрясение мозга. Внутренние органы были все целы. Это было божье провидение.
Немецкие врачи срочно собрали консилиум, из Берлина прилетел лучший немецкий хирург. Парня собрали, как говорится, по косточкам.
Несмотря на то, что наш стармех не должен был посылать матроса на эти работы, верфь признала себя виновной в несоблюдении техники безопасности, и немецкая сторона оплатила лечение и содержание нашего моряка в ГДР в течение всего периода реабилитации. Через полгода, уходя в океан, мы остановились на рейде Ростока. К борту подошел катер, и с него по шторм-трапу на борт поднялся наш моряк. Он крепко стоял на своих двоих и радостно пожимал нам руки.
Но эти счастливые минуты были позже. А спустя две недели после падения нашего матроса в док, в машинное отделение примерно с высоты шести метров полетел мичман Мейдер, единственный обрусевший немец в нашем экипаже. Этот старый дурак (иначе сказать не могу как временно исполнявший обязанности врача), забыл, что под трапами, которые ведут в машинное отделение, на площадках оставили только стальные тонкие листы, а ячеистые паёлы, которые обеспечивают жесткость, убрали. По листам ходить можно, но спокойно. А он, как истинный мореман, на руках съехал по трапу на гибкий лист, тот прогнулся под его весом, и он с грохотом полетел на этом «ковре-самолете» в машинное отделение, откуда уже удалили дизели. Внизу его ждали ванны картеров дизелей, наполненные отработанным маслом, и торчащие вдоль станин шпильки. Бог пронес его мимо этих шпилек. Грохнувшись в масло, мичман тоже заорал благим матом про маму, а остальные наблюдавшие стали звать доктора «к снаряду».
Когда я спустился в машинное отделение, моряки уже вынули его из ванны с отработкой. На палубе лежал Мейдер, похожий на негра, весь черный и блестящий. Пронесло мимо большой беды и на этот раз. Мичман отделался переломом нескольких ребер и руки. Опять примчались скорая и пожарная, бедные немцы не знали, чего еще от нас можно ожидать и поэтому с каждым разом приезжали все быстрее. Мейдера увезли в больницу.
Через несколько недель вечером стармех, наша переводчица и вышедший из больницы Мейдер сидели у меня в каюте и пили вкусные «Kirsch whisky». Инге очень интересовалась различными выражениями из русского языка и пыталась понять их значение. Она все допытывалась у нас, что означают слова, которые кричат русские в критических ситуациях, что-то про твою маму и как это понимать. Мы молчали, а Мейдер пытался что-то пояснить по-немецки. Вдруг наша переводчица заплакала и сказала, что она все-таки не понимает, зачем так поступать с мамой. На этом все объяснения и закончились. Уж не знаю, какие выводы сделала наша переводчица о русских.
Слава богу, домой с ремонта из Германии вернулись все живые, но моя докторская практика на этом не закончилась.
В очередном океанском походе, посреди Атлантического океана в один из прекрасных тихих вечеров в районе экватора мой командир океанографического исследовательского судна «Молдавия» Александр Багратович Арутюнов вызвал меня к себе в каюту. Как положено, зайдя в каюту, я остановился у дверей. Багратыч сидел за огромным рабочим столом. Посмотрев на меня своими коричневыми глазами, он произнес: «Вытяни руки вперед, пальцы прямые ладонями вниз». Я выполнил команду, с удивлением глядя на него. Он наклонил голову, внимательно посмотрел на мои руки и спустя несколько секунд сделал заключение: «Так, руки не дрожат, пойдешь ассистировать в операции доктору». Я от удивления так и стоял с вытянутыми руками, пока Александр Багратович не сказал, что меня ждут в корабельной санчасти. Надо сказать, что санчасть у нас была оборудована по последнему слову техники, ведь «Молдавия» была одним лучших судов данного класса, построенных в Германской Демократической Республике. Там была и шикарная операционная с огромной лампой и соответствующим столом, и даже зубной кабинет с «электрическим» креслом, оснащенным турбомашиной.
Настоящим доктором на корабле был тогда у нас лейтенант Саша Карачунов, выпускник Военно-Медицинской Академии. Человек он был необычный. Держался особняком, в пьянках не участвовал и всегда ходил с прикрепленным к поясу острым тонким ножом в кожаном чехольчике. Зато он присутствовал во время всех спортивных мероприятий на корабле. Однажды, когда мы играли на верхней палубе в волейбол, я спросил его, зачем у него нож на боку. И он, как мне показалось, с удовольствием объяснил, что если кто-то подавится, он всегда готов разрезать тому горло. То, с какой легкостью и воодушевлением это было сказано, меня поразило, и я сразу зауважал доктора.
Нашел я Сашу в предоперационной, где он мыл «шилом» руки. Он сказал, что мы будем делать операцию по удалению аппендицита одному из моряков. Руки мы мыли долго, пока не побелела кожа, затем одели друг другу специальные перчатки. В операции участвовали еще двое. Наша зубной врач Катя и мой мичман-связист. После часа подготовки мы стояли вокруг нашей жертвы, лежащей на операционном столе. Катя была на раздаче медицинских инструментов, доктор стоял с поднятым вверх скальпелем, а я должен был разжимать рану после надреза специальными вилками с загнутыми концами, от вида которых нормальному человеку сразу должно было быть плохо, мичман отвечал за наркозные мероприятия. Доктор взмахнул руками, как дирижер перед оркестром, и операция началась. Было около часа ночи.
Саша копался в разрезе под животом и периодически матерился, когда Катя путала инструменты, которые он просил вложить ему в руку. Я старательно разжимал ранку и пытался не мешать ему. Когда прошло два часа, наркоз, видимо, начал отходить, и наш больной стал мешать доктору делать операцию. А до меня стало доходить, что Саша что-то ищет внутри у больного, но никак не может найти. В общем, все занервничали. По указанию нашего главного добавили наркоз через маску.
Когда доктор, спустя еще час нашел то, что искал, по его лицу, даже спрятанному за маской, было видно, что он очень доволен. Появилась уверенность и у нас, что пациент будет жить. К пяти утра все закончилось, доктор аккуратно, что надо сшил, что необходимо соединил, ранку заклеил и разрешил нам снимать спецодежду. Больной тоже глядел сквозь отходящий наркоз на нас с надеждой и доверительно у меня спрашивал о том, будет ли он жить после нашего вмешательства.
Еще до операции мы, участники операционного действа, договорились о том, что отметим немного это событие по его окончании. Когда мы отвезли измученного больного на кровать в санчасть, переоделись и помылись, ни у кого уже не было ни сил, ни желания что-либо отмечать.
Как потом оказалось, операция была действительно сложной. У моряка был гангренозный аппендицит на грани разрыва, который ушел куда-то нестандартно вниз, и доктор его еле нащупал.
Саша Карачунов оказался прекрасным врачом и исследователем. Он лечил нашего больного с использованием своего нового метода охлаждения. Знаю, что Александр Карачунов впоследствии стал известным хирургом, служил в Афганистане, работал в Военно-медицинской академии, защитил докторскую диссертацию, а потом уехал в США и основал там частную клинику «Karat Medical».
У меня сохранилась фотография последнего события в моей докторской карьере. Для съемок через несколько недель после операции мы восстановили обстановку в корабельной операционной, надели спецодежду, уложили нашего здорового «больного» на стол и сделали историческое фото. С обратной стороны на фото надпись наискосок: «На память Игорю Клокову о совместном плавании в Атлантичнском окенане. 17.01-17.06.1979г.»
По центру: Операция — аппендэктомия.
Дз: острый гангренозный перфоративный аппендицит (подпеченочной локализации).
Время операции: 0.05 — 03.55 23.04.79г.
С уважением — подпись- (А.Карачунов)
Вот тогда мы и отметили успешную операцию.