https://www.moremhod.info/index.php/library-menu/16-morskaya-tematika/241-nadvodnyj-voennyj-flot-sssr-chast-5?showall=1&limitstart=
Корабельные запахи
Каждый корабль имеет свой запах. И люди, которые ходят на этих кораблях, приобретают его.
Когда я ходил в море на Океанографическом исследовательском судне «Полюс», от меня пахло деревянной палубой, пропитанной смолой, дизельным топливом, коричневыми непромытыми кораллами, соленой океанской водой и водорослями. Позднее, на Экспедиционном океанографическом судне «Молдавия», от меня запахло пластиком, заменителями кожи и кондиционированным воздухом. В принципе, по запаху можно определить, кто на каком корабле ходит и очень легко отличить «плавающих» от «неплавающих». Последние пахнут хлоркой, дустом, нафталином и дешевым одеколоном.
Прошло шесть лет, и я снова пошел в поход на Экспедиционном океанографическом судне «Леонид Демин». После первого же посещения судна моя жена Елена заметила: «От тебя снова запахло кораблем».
Чем пахнет корабль? Одним словом я обозначить не могу. Наверное, это невозможно. Корабли как люди – все разные. Даже те, которые построены на одном заводе по одному проекту и рядом стоят у одного причала. Каждый имеет свой характер, свою судьбу, свой запах.
Корабельная служба
06-00. Утро. Зеленая электричка из Ленинграда тянет свои громыхающие вагоны по отполированным рельсам в городок Ломоносов. Холодно. В вагоне сонные пассажиры. Среди них спит, сдвинув шапку на нос, молодой с пухлыми розовыми щеками геофизик старший лейтенант Маевкин. Он едет на свое судно. Там его место службы. После электрички еще холоднее. Надо за пятнадцать минут добежать до причала и успеть на паром «Шуя», который ходит между Ломоносовым и Кронштадтом. На пароме можно прикорнуть еще на 30 минут. После парома надо постоять в очереди на КПП, где проверяют документы (ведь город Кронштадт закрыт для простых смертных как военная база) и потом еще 10 минут бегом по морозцу до Усть-Рогатки, где ждет родная теплая каюта.
Надо приехать к 08-00, к подъему флага.
08-00. На юте во время подъема флага. Все стоят на палубе в строю вдоль борта, играет гимн Советского Союза, флаг медленно заползает на мачту. Ледяной ветерок морозит уши, заползает под шинель. После подъема флага начинается развод на работы. Заместитель командира по науке Володя Сидоркин дает указания на рабочий день. Маевкин мучается, он еще не проснулся. «Отец родной, — так он называет Сидоркина, — мы все знаем, отпусти».
Сидоркин заканчивает инструктаж. Все расходятся по судну. Маевкин закрывается в каюте и заваливается спать.
Через час Сидоркин звонит в каюту геофизика. Трубку никто не берет. Зам командира выскакивает злой из своей каюты, переходит на другой борт, стучит в дверь каюты Маевкина, кричит: «Возьми трубку, это я Сидоркин, твой начальник, звоню тебе!» За дверью тишина. «Я же знаю, что ты в каюте, сейчас же ответь по телефону», — и бежит в свою каюту, ждать ответа.
В каюте Маевкина под толстым матрасом надрывается телефон. Владелец каюты и телефона сладко спит.
Сидоркин около своей каюты в коридоре. У него на столе телефонная трубка выдает длинные безответные сигналы. Он орет надрывно в судовую тишину: «Маевкин, сукин сын, ответь сейчас же или я взломаю дверь твоей каюты!»
Маевкин тихо выходит из каюты и по трапу противоположного борта опускается на палубу ниже, затем опять поднимается выше палубой в районе каюты начальника. По его вспухшему лицу видно, он только что оторвал голову от подушки. «Отец родной, что случилось, я работаю и вдруг слышу, что вы меня разыскиваете», — невозмутимо врет Маевкин.
У Сидоркина глаза вылезают из орбит, рот широко открыт, но из него не выпадает ни звука. Он входит в свою каюту, закрывает дверь, кладет трубку на телефон.
Маевкин идет в свою каюту и ложится спать.
13-00. Обед. После обеда Маевкин стучит в каюту своего начальника. «Прошу разрешения убыть в поликлинику, зубы болят, отец родной, — и, не дав раскрыть рот Сидоркину, — а завтра прошу добро задержаться до обеда, надо заехать в мастерские».
Сидоркин молча опускает голову. Глаза смотрят исподлобья. Маевкин уже одет по-уличному, выскакивает из каюты начальника и мигом оказывается у трапа, восприняв кивок головы за знак согласия.
Сидоркин кричит ему вслед: «Наглец, бездельник!» Но Маевкин уже далеко и слышит только голос, слова не разбирает, да они его и не волнуют.
Тяжела служба на Флоте!
Корабельное чаепитие
15-00. В каюте зама по науке на диване и в кресле расположились старпом, помощник, начальник связи и собираются пить чай. Электрический чайник уже пускает пар. На столе чашки. В одной из них остатки вчерашнего чаепития.
Погода прекрасная. Океан спокойный, почти не качает. Солнышко даже пригревает. Такие дни, да какие дни, даже часы используются для подкраски внешнего контура судна. Чтобы домой придти не обшарпанными и ржавыми, а такими, будто только от стенки отвалили. Береговое начальство это любит. Поэтому каждый опытный командир возит с собой по бочке краски, сурика и грунтовки.
За бортом на люльке висит над водой боцманенок, к руке привязана кисть, к поясу ведерко с краской. Он доволен погодой. Можно даже лысинку погреть на солнышке, сняв рабочий треух.
Помоха наливает в чашку со вчерашними чаинками крутого кипяточку и выплескивает его за борт через открытый иллюминатор …
Дикий вопль из морской тишины, наполненный недвусмысленными матерными словами, оповещает командный состав судна о каком-то чрезвычайном происшествии. Но никто из присутствующих в каюте даже не пытается выглянуть в иллюминатор, чтобы посмотреть, что же случилось. Все вдруг увидели, что напротив иллюминатора вниз уходит натянутый трос, к которому явно привязана люлька с маляром… Все дружно встали и тихо вывалились из каюты, даже не закрыв иллюминатор.
В рабочее время чай надо пить не только при закрытых дверях, но и при закрытом иллюминаторе.
Корабельный замполит
Несколько лет назад на одном из судов Шестой Атлантической океанографической экспедиции замполитом был Валентин Васильевич Ярменко по прозвищу Вава`, личность своеобразная. Он представлял собой такой типаж, про который, когда собирается компания, зарекаются говорить, но невольно любая тема разговора скатывается на обсуждение его личности и поступков.
Среднего роста с лохматой головой, большим носом, шаркающей походкой, покатыми плечами, обсыпанными перхотью. Весь несуразный, неопрятный и суетливый. Поскольку ни за какую материальную часть на корабле он не отвечал, не было у него своего рабочего места. Как у нас говорили про замполита: «рот закрыл и рабочее место убрано». Поэтому Вава постоянно кругами бегал по кораблю и пытался все услышать и во все вникнуть, как я понимаю в соответствии со своими должностными обязанностями. Таким образом, он представлял собой постоянную угрозу срыва нормальной корабельной жизни. При его появлении на горизонте палубы любой считал своим долгом смыться. Все можно было понять, простить и не замечать, если бы не еще одно «замечательное» качество – уникальная глупость.
Он постоянно ходил по судну и просил рассказать ему какой-нибудь анекдот. Политические по понятной причине рассказывать ему было нельзя, пошлые боялись, что неправильно истолкует.
И ему рассказали…
В квартире раздается телефонный звонок. Жена берет трубку.
— Скажите пожалуйста, Валентин Васильевич дома?
— А кто его спрашивает?
— Это его школьная подруга.
— Он никогда нигде не учился, и подруг у него нет, — ответила жена.
Валентин Васильевич выслушал анекдот, нахмурился и заявил, что он окончил 7 классов и курсы клубных работников.
Валентин Васильевич обычно выступал по бумажке, но входя в раж, терял строку и мысль, а переходя на свои слова, переставал справляться с падежами и склонениями. В начальственных кулуарах ему неоднократно указывали, что он, как заместитель по политической работе, должен уметь грамотно выражать свои мысли. И он пытался следить за собой.
Перед заходом в Либерийский порт Монровия наш замполит решил проинструктировать экипаж о правилах поведения советских моряков в загранпорту. Экипаж собрался в столовой, и он начал по бумажке читать справочные материалы о стране захода, а потом оторвался от написанного текста, и, снова опустив глаза, не нашел нужной строчки. Тогда Ярменко своими словами произнес следующую краткую, но вдохновенную речь: «Товарищи! Завтрева, — задумался и добавил, — …ва, мы заходим в иностранный капиталистический порт Монровия. Каждый должен быть начеку и высоко нести честь и достоинство, потому что на улицах этого города в вас всегда готовы выстрелить кривым ружьем из-за угла капиталистической пропагандой. Поэтому всем ходить тройками и никому не разбегаться». Вот так, ни больше, ни меньше.
С тех пор замполит и получил прозвище Вава, а вовсе не потому, что он Валентин Васильевич.
Сначала в порту стояли на рейде, на якоре. Шли переговоры с местными властями о порядке схода личного состава на берег и о деньгах для команды. Дело в том, что Либерия — это как бы 52 штат Америки. И флаг у них похож на американский. И деньги у них доллары. Правда, в лоциях написано, что местная валюта это либерийский доллар, который ходит наравне с американским. Перед отправкой телеграммы с запрашиваемой суммой денег для экипажа я посоветовался с командиром и замполитом, в какой валюте нужны деньги. Вава, конечно, как истинный патриот считал, американские доллары нам не нужны. Отправили запрос в Ленинград своему командованию. Пришел ответ, чтобы деньги брали в либерийских долларах. Местные власти, получив наш запрос, очень удивились. Оказалось, что либерийский доллар бывает только металлический, весит больше 50 граммов и ходит он скорее как экзотическая монета, а не как средство для расчета. Пришлось бы привозить на корабль целый грузовик этих долларов, а в город каждому ходить не с кошельком, а с тяжелой кошелкой. Недоразумение разрешил командир – Александр Багратович, дав самостоятельно разрешение на получение валюты в американских долларах.
Когда все определилось, и нам разрешили подойти к одному из причалов огромного морского порта, командир дал команду сниматься с якоря. Боцманская команда запустила лебедки, старший боцман, как и положено, по штатному расписанию находился на баке у планширя и наблюдал за выходом якорной цепи из морских глубин. Тут же крутился замполит. Как только из воды показался сам якорь, боцман доложил командиру: «Якорь чист». Вава выглянул за планширь, подпрыгнул и радостно побежал на мостик. Подбежал к командиру и громким шепотом стал докладывать, что боцман обманывает, якорь-то грязный весь в иле и песке. У командира глаза начали вылезать из орбит, и наполняться красной яростью. «Во-о-о-н с мостика!» — заорал он не своим голосом. Вава завертелся как угорь на сковородке и ретировался.
«Якорь чист» на морском языке означает, что якорь показался из воды, и можно давать ход машинам. А чтобы якорь не был «грязным», боцманская команда уже на ходу моет его из пожарных шлангов.
На заходе в Лас-Пальмас на Канарских островах командир дал указание замполиту организовать экскурсию в город, но денег на автобусы для всего экипажа не хватило. Поступило предложение выделить каждому сумму на билет в кинотеатр. Вава на инструктаже предупредил весь экипаж, чтобы принесли отчетные билетики и не ходили на всякие там фильмы, где «нехорошее» показывают.
В самом большом местном кинотеатре фильмы крутили непрерывно подряд по два сеанса, затем зал проветривался, зажигали свет. Придти на сеанс и уйти с него можно было в любое время. Покупаешь билет, и тебя с фонариком провожает работник кинотеатра до твоего места. Ну, кто ж из жителей Советского Союза не хотел посмотреть на большом экране эротический фильм? Тем более, после трех месяцев в океане. Конечно, все дружно поперлись именно на такой фильм.
Купили билетики, договорились, что скажем замполиту про другой фильм и прошли в темный зал. Когда в зале зажгли свет, оказалось, что в кинотеатре сидит весь наш дружный экипаж, а в первом ряду наш доблестный Вава.
При предъявлении билетиков, купленных на корабельные деньги, Валентин Васильевич никому вопросов не задавал.
А как приходилось продумывать дни рождения в океане, чтобы и пообщаться, и выпить, и на вахту выйти, и командира пригласить, и чтоб Вава ничего не знал? Задача решалась следующим образом. Накануне планируемого мероприятия около каюты замполита громким шепотом заводился разговор о том, что сегодня у штурмана день рождения, и вечером собираемся в его каюте в 21.30. На самом деле все собирались в другой каюте, причем желательно в той, хозяин которой реально находился на вахте, и с получасовой задержкой.
В 21.35 Вава появлялся у каюты штурмана и начинал прислушиваться и принюхиваться. В течение 5 минут ничего не учуяв, он стучался в дверь. Дверь каюты открывалась, и в темном проеме показывалось заспанное тело штурмана в одних трусах. Он с удивлением смотрел на зама, а тот обалдело пытался сформулировать, на кой черт он ломился в каюту к человеку, который только что сменился с вахты. «С днем рождения!» — глупо буркал Вава, расстроено отваливал в свою каюту и больше в обход по кораблю не пускался. А штурман спустя некоторое время сидел за столом со всей честной компанией. Если хочешь спать в уюте, спи всегда в чужой каюте — такова корабельная истина. Это правило распространяется не только на сон, но и на проведение праздничных мероприятий.
В отличие от зама, которого все старались избегать, командира все очень уважали и приглашали на дни рождения обязательно. Он, как правило, заходил в первом часу ночи на одну рюмку, поздравлял именинника и уходил на мостик. Надо отметить, что никто на праздниках не напивался, и никто не опаздывал на вахту, потому что закон был — не подводить командира. Александр Багратович был для нас, молодых офицеров, примером во всем. Среднего роста, крепкого телосложения, в сшитой на заказ и отутюженной форме из черного кремплена и лихой фуражке-аэродроме он был для нас военно-морским богом, образцом для подражания. Смоляные волосы были всегда аккуратно зачесаны назад, а верхнюю губу украшала тоненькая полоска усиков. Немногословный, со слегка ироничной улыбкой в уголках губ, он всегда в разговоре был доброжелателен и при этом четко и твердо выговаривал каждое слово. Не слушать его было нельзя. Часто вечером Багратыч, как звали мы его между собой, сидел в своей каюте с открытой дверью и подыгрывал на саксофоне джазовому оркестру с пластинки. Получалось у него классно.
В одном из походов на океанографическом исследовательском судне «Молдавия» нашему Вава должны были присвоить очередное воинское звание капитан 2 ранга. Он каждый день донимал меня, не было ли какой-либо информации, касающейся данного вопроса. Я каждый раз отвечал ему, что обо всех телеграммах сразу докладываю командиру, а уж он дальше принимает решение, кому и что довести до сведения. Действительно, запрос на присвоение очередного воинского звания был своевременно отправлен, но ответа пока не было. Валентин Васильевич же подозревал, что я что-то от него скрываю и сверлил меня недобрым глазом.
И вот, в один из ночных сеансов связи получаю телеграмму о присвоении Ярменко очередного звания. Командир в это время никогда не спал, он всегда брал на себя «собаку», то есть самую тяжелую ночную вахту. Но, как правило, на мостике был старший штурман, а командир занимался делами в каюте, всегда в готовности подняться на главный командный пункт. Я с телеграммой зашел в каюту Александра Багратовича. Он прочитал, подмигнул мне карим глазом и сказал: «Смотри, что сейчас будет».
В каюте у Арутюнова на рабочем столе был микрофон громкоговорящей связи и переключатель, который позволял выбрать оповещение либо по всему кораблю, либо только по каютам командного состава. Командир наклонился к микрофону и шепотом произнес: «Капитану 2 ранга Ярменко прибыть в каюту командира!» Было 3 часа ночи.
Каюта зама была палубой ниже. Каюта командира находилась в носовой надстройке по правому борту под капитанским мостиком. Вход в каюту был через прихожую, в которой стояла вешалка с полочками и зеркалом. Дальше был кабинет, где находился большой рабочий стол, буфет, холодильник и угловой диван, перед которым стоял журнальный столик, тут же стояла стереорадиола с приемником и проигрывателем для пластинок. Напротив входа, в кабинете два больших квадратных иллюминатора смотрели на нос корабля. Направо из кабинета была дверь в святая святых, где я никогда не бывал, но знал, что там находится командирская спальня и ванная комната. Я стоял напротив командирского стола, и от входа в каюту меня нельзя было увидеть. Спустя минуту раздался торопливый топот, и в каюту командира влетел с незаправленной сзади в штаны рубашкой и с бутылкой коньяка в руках Вава. Увидев меня, он завертелся в предбаннике и начал прятать бутылку под вешалку. Багратыч усмехнулся и сказал: «Тащи коньяк сюда и прихвати рюмки в буфете». Вава подошел к буфету, вынул оттуда две рюмки и поставил их на командирский стол. Командир опять усмехнулся и спросил: «Ты кому рюмку не поставил?». «Я на службе пить не могу», — произнес Вава. «Ах ты, сукин сын, хочешь нас со связистом заложить! Ставь третью рюмку и наливай», — приказал командир.
Из выступления на партийном собрании: «… Такие коммунисты, как коммунист я…»
На «Молдавии» есть ангар для вертолета. Как правило, вертолета на борту нет, и он пустует. Используют ангар как спортзал. Там можно играть в волейбол или в настольный теннис, если не очень сильно качает. По праздникам ворота ангара распахивают, и его внутренняя часть превращается в театральные подмостки для корабельной самодеятельности.
Из объявлений по трансляции Вава: «Товарищи, в 15 часов в вертолетном амбаре состоится фоторафирование (именно так без буквы «г»). Явка всем обязательная».
Океанографическое судно «Створ» отживало свой век в тихой Ломоносовской гавани. Оно кренилось набок, словно хромало на старую больную ногу, и не могло удержаться на ровном киле.
На судно отправляли всех провинившихся для отбывания срока до прощения. Поэтому моряки придумали расшифровку названию: Судно Трудового Воспитания Отличившихся Разгильдяев – сокращенно СТВОР.
И вот, этому удалому экипажу дали задание перегнать судно в город Балтийск. Замполитом там был Крафт. Он до этого не ходил в моря, но перед народом представлялся бравым моряком.
Судно вышло в залив и поскольку на ровном киле стоять не могло, оно постоянно переваливалось с борта на борт даже при отсутствии намеков на ветер.
Народ, свободный от вахты, томился на юте, курили. Вышел замполит и, видимо, больше для себя, нежели для кого-то громко заявил: «Крепитесь, моряки, моряк должен стойко все терпеть». По окончании фразы он сразу свесил голову за борт, зарычал утробно и выложил в море весь судовой завтрак. С тех пор о заме стали говорить, что он любит пугать море.
По приходу в Балтийск, чтобы народ не напился, замполит запретил сход с судна на берег. Объявив это личному составу, он спокойно удалился в каюту, неосторожно оставив ключ с внешней стороны двери.
Каюта была тут же заперта, а ключ выброшен за борт. Личный состав СТВОРА отправился на берег…
Корабельные возвращения
ОИС «Демин» возвращался из дальнего океанского похода, пробыв вдали от Родины целых девять месяцев.
Шли по узкому фарватеру. Уже показалась до боли знакомая Усть-Рогатка и встречающие на берегу. Каждый старался рассмотреть своих родных.
Петр Иванович, электромеханик, с азартом показывал свой дом собравшимся на юте, размахивая при этом руками. Все с волнением вглядывались в берег. А Петр вдруг исчез.
Увидели его плывущим саженками от борта судна. Он и сам не заметил, как вывалился за борт в промежуток между леерами вертолетной палубы. Отплывал он, чтобы не попасть под работающие винты.
«Человек за бортом!» — громом пронеслось по судовой трансляции. Судно начало сложный маневр в узком фарватере, отводя корму в сторону от человека, попавшего в воду. Срочно команда вельбота начала его спуск. Правда, он был уже зачехлен, и на это ушло довольно много времени.
За нашей кормой впритык шел груженый сухогруз типа река-море «Волго-Балт». Когда «Демин» начал дикие маневры, видимо, у капитана «Волго-Балта» волосы встали дыбом и не только на голове. Но он, молодец, успел дать полный назад, чтобы не влететь в корму нашего белого лайнера.
Вельбот торопливо тарахтел, спеша к человеку за бортом. А Петр преспокойно плыл брасом навстречу в довольно прохладной воде (в июне в Финском заливе совсем не жарко) и кричал спасающим: «Не торопитесь, у меня все нормально!»
После этого случая даже узкие промежутки между леерами перевязали тросиками.
Корабельный аборт
Я достаточно много миль пробороздил по просторам Атлантического и Индийского океанов на разных кораблях, в том числе и со смешанными экипажами. На ЭОС «Полюс» были только военные моряки. На ОИС «Молдавия» командование было военное, а основная часть экипажа гражданские, включая женщин. За несколько лет я почти убедился в том, что женщина на корабле несчастий не приносит, как считается в морской практике. А вот сами они могут попасть в тяжелое положение. Произошло это не просто с женщиной, а с беременной женщиной, которой срочно потребовалось сделать аборт посередине Атлантики.
На связь с нами вышла рыболовецкая база, так называемая «матка» водоизмещением под сорок тысяч тонн. Фактически это плавучий завод по переработке рыбы прямо в океане. На борту у нее несколько рыболовецких сейнеров, которые спускаются на воду в районе лова. Сейнеры разбегаются в разные стороны, и каждый день к «матке» доставляют выловленную рыбу. Так вот, капитан базы запрашивал, есть ли у нас доктор, который может сделать аборт, причем срочно. Мы оказались рядом, и доктор у нас такой имелся.
Через час мы уже любовались на высоченный борт плавучего рыбзавода. Рядом с ним наше судно водоизмещением чуть меньше 10 000 тонн казалось «Запорожцем» по сравнению с «Камазом». Доктор стоял на верхней палубе со своим медицинским чемоданчиком. С борта базы с помощью кран-балки к нам на палубу спустили сетку с деревянным настилом. Доктор и наш помощник командира смело ступили на этот настил и через несколько секунд, как на ковре-самолете, взмыли вверх.
Наступили томительные минуты ожидания. В том, что наш доктор справится достойно со своим делом, никто не сомневался.
Прошел час, потом второй, потом третий. Появилось некоторое волнение – все ли в порядке. Я периодически по радио запрашивал базу, как идут дела. Мне все время отвечали, что все идет хорошо и по плану.
В конце концов, когда прошло уже почти четыре часа, с базы сообщили, что операция прошла успешно, все здоровы и чтобы мы принимали на свой борт доктора. Где-то под небесами в лучах яркого солнца развернулась опять кран-балка, и вниз медленно и торжественно поползла сетка с настилом. Что в сетке, снизу видно не было. Очень бережно сетка коснулась нашей палубы и всем, кто был рядом, открылась замечательная картина. На настил были сложены большие коробки с разной свежей и замороженной рыбой весом, наверное, не меньше тонны, а сверху на коробках на белой простыне лежали тела нашего доктора и помохи. К руке доктора трогательно был прикреплен его медицинский чемоданчик. Они мирно спали под горячими лучами солнца, наслаждаясь прохладой, излучаемой от ящиков с рыбой.
Операция прошла быстро, а празднование в честь успешного ее проведения посреди Атлантического океана несколько затянулось.
Капитаны попрощались, рыба была нам в подарок, и корабли разошлись. Доктора с помощником не видно было дня три, а остальной экипаж наслаждался вкусной жареной рыбкой и уплетал уху в кают-компании.
