Никольский Б.В. В морях оставили мы след…

ПРОЦЕСС ФОРМИРОВАНИЯ ЭКИПАЖА ПРОТИВОЛОДОЧНОГО КРЕЙСЕРА С АВИАЦИОННЫМ ВООРУЖЕНИЕМ «КИЕВ»

После выхода в свет ряда книг о наших советских авианесущих кораблях вряд ли имеет смысл повторять то, что в них подробно и профессионально изложено специалистами-кораблестроителями, адмиралами Скворцовым, Касатоновым, капитаном 1 ранга Мельником. На своем уровне с задачей они справились успешно, что хотели нам сказать, сказали. За что мы – ветераны авианесущих кораблей им бесконечно благодарны. При анализе же содержания этих книг, очевидно, что авторы со своего организационного «высока» не опускались до уровня экипажей, не говоря уже об отдельных боевых частях, службах. Продолжая начатую предыдущими авторами тему, и «опустившись» на уровень боевой части, остановлюсь на конкретных эпизодах из жизни экипажа в процессе освоения нашего уникального по своей специфике корабля. Пользуясь правом автора, я попытаюсь взглянуть на поставленную задачу, что называется, – изнутри, рассматривая обозначенную тему с позиции офицера ракетно-артиллерийской боевой части и вахтенного офицера корабля.

На наших флотах был накоплен колоссальный опыт формирования экипажей строящихся кораблей. Тем не менее, всякий раз при строительстве принципиально нового типа корабля возникали определенные сложности в процессе подборки специалистов, способных успешно в установленные сроки ознакомиться, освоить и успешно эксплуатировать принципиально новую материальную часть. Так в начале ХХ столетия в процессе проектирования и создания дредноутов с паросиловыми энергетическими установками на жидком топливе, перед командованием российского флота, перед Морским Генеральным штабом стояли проблемы правильного выбора пути в подготовке персонала для обслуживания принципиально новой материальной части. Группа офицеров Морского Генерального штаба во главе с Александром Колчаком считала целесообразным для ускорения этого процесса, не дожидаясь ввода в строй своих строящихся кораблей, приобрести новейший заграничный аналог корабля и на нем незамедлительно начать обучение всего обслуживающего персонала от рядовых «кочегаров» до старших механиков и командиров кораблей. То есть создать своеобразный учебный полигон. На кораблях дредноутного типа было немало нововведений, но основная проблема просматривалась в освоении принципиально новой ходовой части кораблей. Как показали дальнейшие события задача по освоению дредноутов русскими моряками была успешно решена (если не считать трагической гибели линкора «Императрица Мария» на рейде Севастополя в октябре 1916 года). Корабли эти были успешно введены в строй и некоторые из них прослужили России более 40 лет.

В нашем же случае предстояло сформировать экипаж с перспективой освоения материальной части на принципиально новом для советского военно-морского флота авианесущем корабле, что составляло проблему более сложного характера. Если до сих пор существовало некое негласное правило, что экипаж корабля-новостройки формировался тем флотом и тем соединением, которому предстояло принять его в свой состав, то в нашем случае задача решалась несколько иначе. Вопрос комплектования был спланирован и взят под контроль организационно-мобилизационным управлением Главного Штаба ВМФ.

Основным соединением, формировавшим экипаж корабля являлась 30-я дивизия противолодочных кораблей Черноморского флота. Основной «базой» формирования были признаны бригады кораблей, в которые входили корабли пр. 1123, – противолодочные вертолетоносцы «Москва» и «Ленинград», – по своей организационной структуре и боевому предназначению более прочих приближенные к строящемуся кораблю. С самого начала организаторам процесса формирования были даны возможности запрашивать требуемых специалистов по всему Военно-Морскому флоту и более того – по всем вооруженным силам, вплоть до военных кафедр узкопрофильных вузов, таких как Таганрогский Политех, Казанский авиационный институт. Не говоря уже о прочих вузах Союза.

Было ли это решение правильным, соответствовало ли оно решаемой задаче – мы вполне сможем убедиться по ходу нашего дальнейшего исследования.

Эти строки я пишу в полной уверенности, что имеемая у меня информация потребует последующей корректировки и дополнения, а, возможно, и будет опровергнута более информированными коллегами. Тем не менее, я решительно приступаю к этому процессу.

В июле 1973 года из состава офицерского коллектива крейсера «Дзержинский» три офицера были переведены в состав экипажа новостроящегося «Киева». Это были: командир машинно-котельной группы лейтенант Геннадий Буяновский; командир поста зенитного ракетного комплекса лейтенант Сергей Косинов и ваш покорный слуга, – инженер БЧ-2 – инженер стартовой батареи зенитного ракетного комплекса лейтенант Борис Никольский. А если учесть старшего лейтенанта Валерия Феофилактова, незадолго до этого переведенного с нашего корабля на «Ушаков», и в конечном результате тоже оказавшегося на «Киеве» – то и все четыре. Большее количество офицеров для «Киева» дал только ПКР «Ленинград», на базе которого, собственно, и создавался экипаж.

«Дзержинскому» предстояло, как минимум, 2-3 года простоять в ремонте. Начиная с весны 1973 года я предпринимал активные попытки перейти с «Дзержинского» на плавающий корабль. Не имея должной поддержки во властных структурах, все мои усилия добиться перевода были обречены на провал. Появился даже повод пожалеть о том, что я не воспользовался законным правом для «списания» с плавсостава по состоянию здоровья, что позволило бы мне подыскать подходящую должность в береговых частях флота. Еще в большей степени обстановка усложнялась с приближением очередного выпуска из училищ. Наше родное ЧВВМУ хоть и снизило темпы по «штамповке» офицеров флота, тем не менее, в 1973 году планировалось выпустить только на Корабельном факультете 2 роты, роту на втором – Противолодочном факультете, а учитывая роту третьего Берегового факультета – это уже порядка 400 человек.

Активный процесс комплектования офицерским и мичманским составом экипажа новостроящегося противолодочного крейсера «Киев» начался с весны 1973 года. Именно так корабль именовался в годы постройки и в период введения в строй… Подойдя очередной раз в отделение кадров в штабном домике Минной пристани, я увидел «живописную» группу офицеров и мичманов, уютно расположившуюся в крохотном скверике рядом с домиком политотдела 30-й дивизии. Проявив нездоровое любопытство, я узнал, что это офицеры формирующегося экипажа авианосца «Киев». Информацию эту я взял себе на заметку, хотя серьезных перспектив в этом направлении пока для себя не усмотрел.

Очередной раз, желая избавиться от назойливого посетителя, офицер по кадрам дивизии предложил мне обратиться к командиру БЧ-2 формируемого экипажа «Киева». Трезво оценив свои шансы и посчитав, что хуже, чем есть, уже не будет, я разыскал рекомендованного мне офицера. Им оказался небольшого роста, крепко сбитый, несколько сутуловатый, с обветренным, красноватым лицом капитан-лейтенант, на «колодке» наград которого заметно выделялась «планочка» медали «За боевые заслуги». Это был Юрий Петрович Рыбак. Выбрав подходящее время, я подошел, представился и заявил о своем желании служить под его командой. Пристально, с левым прищуром, взглянув на меня, он, не вникая в мои проблемы, записал фамилию, место службы и сказал, что в течение месяца будет принято решение.

Специфика нашего корабля, уникального и первого в серии, состояла уже в том, что решение о формировании экипажа было принято задолго до его планируемого ввода в строй, и, тем не менее, система эта уже изначально дала некоторый сбой. Первый этап формирования экипажа проходил вполне традиционно, – подыскивался подходящий командир, которому можно было бы доверить руководство самим процессом. В процессе решения вопроса о назначении командира основательно «прорабатывалось» как минимум пять кандидатур. Среди кандидатов был даже старший офицер одного из отделов ГШ ВМФ. Был период, когда в качестве основного кандидата на должность командира корабля рассматривался командир БПК «Очаков» капитан 2 ранга Игорь Касатонов. Даже и сейчас, по прошествии сорока лет, можно с уверенностью сказать, что кандидатура эта по всем параметрам была более чем подходящая. Другое дело, – оценка такой перспективы самим кандидатом – Игорем Касатоновым. Судя по всему, с предложениями о кандидатуре командира вышли такие инстанции, отказать которым было сложно, даже для старшего Касатонова.

Не сразу решился вопрос о назначении старшего помощника командира. Но в конечном результате старшим помощником командира был назначен бывший старпом командира ПКР «Ленинград» капитан 3 ранга Юрий Георгиевич Соколов.

Процесс назначения командира непозволительно затягивался. Только такой ситуацией можно было объяснить положение, когда при не утвержденной кандидатуре командира последовали первые назначения офицеров. Как выяснилось позже, одними из первых в состав экипажа были включены: лейтенанты Гостюшев, Чхартишвилли, Бобров, Козырев, Клыпин, Степахин. Сразу же после выпуска из училища, находясь в «распоряжении» командующего флотом, они уже знали о том, что будут служить на «Киеве». Это только по лейтенантам.

В первую очередь подбирались офицеры электромеханической боевой части. Так, первым старшим механиком строящегося корабля был назначен капитан 2 ранга Бильман Марианн Францевич. Это был офицер, обладавший большим служебным и житейским опытом. До назначения на эту должность он прошел все ступени службы корабельного офицера-механика, служил на новостроящихся кораблях и кораблях ремонта, несколько лет командовал электромеханической боевой частью крейсера.

Командиром дивизиона движения был назначен выпускник академии капитан 3 ранга Борис Кононенко. До учебы в академии он командовал электромеханической боевой частью на эсминце «Пламенный» при командире Юрии Георгиевиче Соколове. Должно быть, именно это обстоятельство в первую очередь и способствовало назначению.

Командиром дивизиона живучести был назначен капитан-лейтенант Тамбов.

Командиром электротехнического дивизиона – капитан-лейтенант Лютиков.

Пускай простят меня офицеры-механики нашего корабля, и для более подробной информации выдвинут бытописателя из своих «механических» рядов…

Командиром штурманской боевой части был назначен капитан 3 ранга Удовица; командирами групп – Борис Кононенко и Бобров, инженером – Суслин; на штурманов замыкались метеорологи: Пасечник и Ващенко.

Командиром минно-торпедной боевой части был назначен капитан-лейтенант Кузьмин; командирами групп: ракетной – Григорий Рипашевский, торпедной – Вячеслав Костыгов.

Командиром боевой части связи был назначен бывший старший связист БПК «Николаев» – капитан 3 ранга Владимир Иосифович Сушко; замполитом боевой части связи – старший лейтенант Василий Чухлебов.

Начальником радиотехнической службы был назначен бывший флагманский специалист РТС 70-й бригады капитан 3 ранга Геннадий Алексеевич Проус.

Командиром боевой части обеспечения авиации был назначен бывший начальник ТЭЧ ПКР «Ленинград» – майор Рыжков.

Помощником командира корабля по снабжению был назначен бывший строевой помощник крейсера «Ворошилов» (ОС-24) капитан 3 ранга Борис Григорьевич Матершев. Офицер по снабжению лейтенант Фонов был назначен значительно позже.

Строевым помощником командира корабля был назначен бывший заместитель командира ракетного дивизиона ПКР «Ленинград» – капитан-лейтенант Валентин Петрович Руденко.

Сейчас уже сложно вспомнить, стремился ли служить на «Киеве» Геннадий Буяновский, но то, что служба на «Дзержинском» вполне устраивала Сергея Косинова – это я точно помню. Косинов и Буяновский дружили семьями. Буяновский был нас старше на два с лишним года. За год службы на «Дзержинском», не смотря на специфические условия корабля ремонта, он успел себя зарекомендовать как вполне сложившийся специалист электромеханической боевой части крейсера. Это было немудрено, при основательной теоретической подготовке, основательный и деятельный по натуре, он сразу включился в процесс руководства машинно-котельной группой крейсера, превышавшей полсотни человек. Служба на «Киеве» явно сулила ему большие перспективы.

Сергей Косинов уточняет:

«Должность, на которую я был назначен, называлась «инженер поста координации команд» с окладом 120 рублей и потолком по званию «старший лейтенант» (на крейсерах таких окладов не бывает, но это характерная особенность именно «Дзержинского», ракетный дивизион которого формировался по штатам сухопутного дивизиона комплекса «С-75», а для штатного расписания подбирали подходящие корабельные должности. Моя, например, досталась от врача с эсминца). Перспективы по службе были соответствующие (т.е. никакие). Где-то через несколько месяцев после начала службы корабельным чекистом мне было осторожно предложено поучиться, кажется, в Новосибирске на известно какую специальность (и это был нормальный выход из нулевой ситуации), но я не рискнул. Предлагаемая новая работа была для меня на то время абсолютно непонятной и я от этой перспективы отказался.

Тесть, истинный коммунист и политработник, прекрасной души человек (светлая ему память, в Севастополе его многие знают и помнят), к моему глубокому на то время сожалению, никогда не оказывал нашей молодой семье помощи в продвижении по службе, устройстве быта в других местах (кроме обеспечения проживания, любви и ласки к внукам в своей Севастопольской квартире, где я и мои дети были всегда желанными и любимыми гостями), иначе я не прослужил бы на ТАКР «Киев» с 1973 по 1985 год с перерывом на обучение на 6-х ВОК ВМФ, ну, вы понимаете, о чем я говорю. Да и сам он к описываемому времени был никак не заместителем ЧВС ЧФ, а всего лишь заместителем командира бригады вспомогательных и гидрографических судов в звании капитан 2 ранга.

Не знаю, как попал на крейсер НБН, а назначение меня, молодого лейтенанта, происходило следующим образом. По окончании отпуска, я прибыл в управление кадров ЧФ (или как оно там называлось?), где мне было заявлено, что должностей на плавсоставе ЧФ по моей специальности никаких нет. Была предложена должность какого-то инженера на неведомую мне техпозицию под Бахчисараем. Я был убежден (не ведая истины), что «в морях твои дороги». С внутренним негодованием отверг первое предложение. Мне велели зайти через неделю.

Во второе посещение мне сказали, что я направляюсь на курсы переучивания на артиллериста в Калининградское ВВМУ. Я и в этот раз смог выдержать напор кадровика, с аргументацией, что я, как говорят сейчас наши внуки «офигенный ракетчик, а не какой-то там артиллерист». Последовала рекомендация прибыть еще через неделю-другую. В качестве «училищных воспоминизмов», напоминаю, что перед выпуском мы заполняли как шуточные (в какой должности и звании хотели бы закончить службу), так и реальные анкеты-пожелания по поводу места дальнейшей службы. Я указал первое место – СФ, атомные подлодки; второе и третье – ЧФ, командир группы БПК 61-го проекта. Про другие места службы и проекты я ничего не знал и для меня иные назначения были на уровне фантастики (ну там ПКР «Москва» или «Ленинград», которые я издалека видел).

В третье посещение отдела (управления?) кадров мне сообщили, что только для меня и исключительно благодаря моей неуступчивости (но мне это еще припомнят в будущем), для меня нашлось место ракетчика на корабле. И эта должность называлась «инженер поста координации команд» на крейсере «Дзержинский». Правда он недолго стал в ремонт, но уже в конце года снова будет бороздить моря и океаны…

(Мое прибытие туда – особая статья) под хорошую рюмочку я ее повествовал и Дядченко и Соколову в свое пребывание в Севастополе в скорбном 2005 году, когда тяжело болел и умер мой тесть Пряхин Виктор Никитович.

Почти через год службы на КРЛ «Дзержинский», где-то в конце весны или в начале лета 1973, в воздухе завитала напряженная неопределенность. На корабле (КРЕЙСЕРЕ «ДЗЕРЖИНСКИЙ» С ЕГО КРЕЙСЕРСКОЙ ОРГАНИЗАЦИЕЙ) стали ТАЙНО появляться какие-то совершенно незнакомые и непонятные старшие офицеры, впоследствии опознанные как Бильман и Проус. Они начали вызывать на собеседование всю крейсерскую лейтенантскую братию и ОЧЕНЬ ТАЙНЫМИ голосами говорили об ОЧЕНЬ ТАЙНОМ очень большом корабле, где… Но и то не с первого и не со второго разговора. Когда было получено наше предварительное согласие на дальнейшее собеседование и, видимо, мы прошли какой-то предварительный отбор, нас стали на него (собеседование) вызывать.

Не знаю как было с Буяновским или с Никольским, но мне передал семафор с приказанием прибыть на Минную Стенку к Рыбаку сигнальщик крейсера. На то время я был командиром призовой шлюпки (кстати, второе место на флотских соревнованиях 1973 года) после заболевшего, по-моему, еще зимой, Никольского. Не составило труда под видом очередной тренировки пересечь бухту, зайти на Минную Стенку и предстать пред славные очи капитан-лейтенанта Рыбака Ю.П.

Кстати, мне было велено прибыть к Рыбаку, но не уточняли к какому. А их было как минимум два. Я же слышал только об одном из них, который был на то время начальником политотдела 30 ДИПК. К нему я и поперся… На Минку я подрулил на «своей» призовой крейсерской шлюпке, отправил ее в дрейф, а сам подошел к дежурному, представился, сообщил о цели визита (высмеян не был, потому что входил в когорту дежурных по «Минке») но был перенаправлен к некоему капитан-лейтенанту, сидящему на оградке в тенечке возле здания штаба или политотдела, сейчас не помню, но важно ли название одноэтажной будочки вблизи от пирса?

Бодро отрапортовав о своем прибытии, я стоял и ждал соответствующей реакции (ну, там встанет, поздоровается, руку пожмет и прочее)… Не дождался. Впоследствии эта ситуация вспоминалась с юмором, но тогда было как-то не до этого.

Задав мне исподлобья пару каких-то не запомнившихся вопросов, в конце короткой беседы он, Рыбак (что он еще и Юрий Петрович я узнал потом, уже в Николаеве) спросил (нет, именно, СПРОСИЛ, типа:«А ты записался в добровольцы?»), могу ли я калибровать осциллограф С5-КО. Хотя в училище с этим проблем у меня не было, здесь, с ответом на этот весьма прямой вопрос я сильно засомневался в своих знаниях, но виду, естественно, не подал. (Матчасть с «Дзержинского» к тому времени Кацериков и Никольский (?) увезли в Пинские болота).

И мне тут же была поставлена чуть ли не боевая задача: в кратчайшее время после переезда на корабль (если я туда буду назначен) экипаж и я лично должен быть готов к выполнению боевых задач. А эти задачи без знания матчасти (в том числе и калибровки осциллографа) выполнены быть не могут. Поэтому, лейтенант, вперед, совершенствуй знания матчасти.

Кстати, когда я беседовал с Бильманом, он спрашивал, в какой должности я себя представляю. А в какой я мог себя представить, если даже не знал, каков состав вооружения корабля? Он мне полсекрета сказал, что есть ударное и зенитное вооружение. А, поскольку я заканчивал училище по специализации что-то вроде «системы управления крылатых ракет ПЛ» (класс 152А), то, естественно, я запросился в командиры группы управления на ударный комплекс. В ответ мне было многозначительно хмыкнуто. На этом вся «вербовка» на «Киев» и ограничилась.

Что, как, где, куда и прочие перспективы службы для меня лично были покрыты глубоким мраком. Да, собственно, этими обмусоливаниями и некогда было заниматься.  Жену о предложении служить на новом корабле я, естественно, проинформировал. Ее это в особый восторг не привело, но ни я, ни она не знали, что в дальнейшем за всем этим стоит, тем более были и другие семейные проблемы в виде только что родившейся дочери, которые на то время занимали нас более всего.

Шла подготовка к Дню ВМФ, я с командой призовой шлюпки готовился к участию в празднике. Поучаствовали, чуть было дважды за час не отправившись на дно, первый раз когда мимо прошли ракетные корабли на подводных крыльях (волна бортовая была та еще), а второй – на траверсе Артбухты, когда шли под парусом и налетевшим шквалом нас ну очень круто положило на борт.

Но… Пришли на корабль. В вечернем представлении мы не участвовали, и я был отпущен на берег. Праздничный стол дома еще не был накрыт, как прибежал посыльный с корабля (белая роба, противогаз, бескозырка – для Севастополя очень знаковая фигура): с указанием немедленно прибыть на крейсер.

Прибыл. Старпом капитан 2 ранга Н. Миленко вызвал к себе в каюту и (практически, назвав чуть ли не предателем) вручил командировочное предписание завтра утром прибыть в г. Николаев в в/ч 30920.

Смятение… Что это, где расположен этот самый Николаев и как туда добраться к завтрашнему утру, я понятия не имел. Пересеклись с Буяновским (а жили мы почти рядом), который получил аналогичную вводную, поскакали на ж/д вокзал, где купили билеты на какой-то поезд, который с пересадкой следовал через Николаев. Прибыли на вокзал в Николаеве, когда было еще совсем темно. Долго и упорно выясняли у всех, кого только видели, где здесь живут моряки (представляете реакцию?). В итоге кто-то сердобольный сказал, что нам нужно то ли на Чигрина, то ли на Садовую, куда мы и отправились. И что самое интересное, дошли. Дальше была попытка в 5 утра попасть в общежитие. Попали, но после 6 утра, когда дежурная изволила пробудиться и открыть нам дверь. Как-то разместились. А к 08.00 прицепившись к какому-то из «киевлян» (мне кажется, это был Таран), бодренько, пешим ходом, добрались по Садовой до 3-го Военного городка, что бы успеть к «подъему флага» (мы же с крейсера, а там опоздать на подъем флага – потерять кусок своей офицерской чести. И я, и Гена Буяновский именно так и воспринимали ситуацию».

 

* * * * * * *

Вот ведь как бывает. Только по прошествии 40 лет узнаешь подробности первых дней службы в составе экипажа своих сослуживцев по «Дзержинскому». Конечно же, я не знал должности тестя Сергея Косинова на момент нашего распределения по окончанию училища, и по степени его воздействия на процесс «трудоустройства» зятя, несколько превысил его должностную категорию.

Кстати, один из фигурантов нашего исследования, адмирал Касатонов, в порыве «праведного» (?) гнева на офицеров Главного штаба, часто повторял: «…лучше быть сыном живого капитана 2 ранга, чем мертвого адмирала…». При этом начальник Главного Морского штаба имел в виду, окружавших его «сынков», таких как капитан 1  ранга Головко… Себя, Игорь Касатонов, к этой категории, естественно (?) не относил… Так что, если следовать довольно здравой мысли адмирала Касатонова, «живые» и тем более, служащие капитаны 2 ранга, имеют немалый вес при решении кадровых вопросов своих «ближайших» родственников.

Судя по всему, Косинов и Буяновский значительно «задержались» в Севастополе, так как, начиная с середины июля на той же Минной «стенке» формировались группы офицеров и мичманов, назначался старший и в составе групп начиналось движение в Николаев, к новому месту службы. Так, группа, в которую включили меня, прибыла в Николаев, 25-го июля, накануне дня ВМФ.

Как уже говорилось, именно ПКР «Ленинград» был с самого начала обозначен как база и стартовая площадка формирования экипажа «Киева». Логично уточнить,– а почему не ПКР «Москва»? Причин к тому было две. Основная состояла в том, что старшим помощником корабля-«новостройки» был назначен бывший старший помощник ПКР «Ленинград» капитан 3 ранга Юрий Георгиевич Соколов. В течение весны-лета 1973 года под командованием капитана (теперь уже) 2 ранга Юрия Соколова активно шел процесс формирования экипажа корабля офицерами и мичманами.

Немаловажным фактом явилось то, что штатно-должностная схема корабля долго находилась в стадии обсуждения, согласования и многочисленных последующих корректур. Организационно-штатная схема, отработанная на кораблях пр. 1123, даже с учетом «авианосной» специфики корабля-новостройки не позволяла сделать резкого «линкоровского» рывка в пересмотре ведущих штатных категорий в сторону их укрупнения с учетом специфики корабля авианосного уровня.

К сожалению, многие предложения и прогнозы по штатным категориям так и не были реализованы. Так, с перспективой на повышение в звании на корабль назначается старший штурман капитан 3 ранга Удовица, на должность помощника командира по снабжению назначается бывший строевой помощник крейсера «Орджоникидзе» – «ОК-24» капитан 3 ранга Борис Григорьевич Матершев, на должность командира дивизиона движения назначается выпускник академии капитан 3 ранга Борис Кононенко и пр. и пр. На этапе формирования экипажа, мой бывший командир по УКР «Дзержинский» капитан-лейтенант Арнольд Казимирович Щербак уверял меня в том, что даже должность начальника физкультуры и спорта на корабле планируется «майорской».

Комментарий Косинова (ехидный):«…Это же надо, Арнольд Щербак был полностью в курсе штатного расписания новейшего корабля?! Кто бы мог подумать. Я не мог. У него были другие, совершенно другие интересы. Крылатая фраза от автора (А. Щербак): «Я не ё…арь, я – алкоголик!» (это когда мы на «Дзержинском» такому гиблому делу, как «зависание» у девушек)».

При всем моем уважении к проблемам физического совершенствования и телесного здоровья – даже «капитанская» категория на этой должности была верхом кадровой расточительности. В то же время были утверждены просто дикие штаты: так, большая половина офицеров-врачей в медико-санитарной части авианосца имела категории «старший лейтенант», что составило известные проблемы не только в ходе формирования, но и в процессе дальнейшей службы офицерами-медиками.

Несколько углубившись в процесс непосредственного укомплектования офицерами экипажа корабля, я не завершил свою версию о назначении на должность командира и старпома. Весь период нахождения членов формируемого экипажа в Севастополе обязанности старшего помощника исполнял командир БЧ-1 капитан 3 ранга Удовица. Кстати, он же исполнял эти обязанности и первое время нахождения экипажа в Николаеве. Объективности ради, следует признать, что Удовица был бы отличным старпомом и, судя по всему, он был представлен к назначению на должность, но были причины, не позволившие состояться этому назначению, но это уже тема отдельного эпизода.

Итак, успешно исполняя в течение длительного времени обязанности командира экипажа строящегося авианосца, капитан 2 ранга Юрий Соколов, имевший большую практику командования эсминцами пр. 56 и опыт службы старшим помощником командира противолодочного крейсера, назначается командиром первого в стране авианесущего корабля

Прибытие в Николаев штатного старпома капитана 3 ранга Вениамина Саможенова состоялось поздней осенью 1973 года. Одной из причин «задержки» старшего помощника было то, что эскадренный миноносец, которым он командовал до назначения на «Киев», выполнял задачи боевой службы в Средиземном море. Вениамин Павлович Саможенов, ровесник по выпуску из училища Юрия Соколова и Игоря Касатонова, начинал службу командиром батареи на эсминцах проекта 30-бис, к моменту назначения имел большой опыт командования эсминцем проекта 56 А. Корабли проекта 56, прошедшие модернизацию, сохранившие артиллерийский профиль, усиленные универсальным зенитным комплексом и получившие противолодочное вооружение, являлись, по сути дела, универсальными кораблями, имевшими определенные преимущества перед более современными кораблями проекта 61. Командование таким кораблем формировало командира-универсала и способствовало его дальнейшей успешной карьере. Именно таким командиром и был капитан 3 ранга Саможенов. На тот момент единственным служебным преимуществом Юрия Соколова перед Вениамином Саможеновым был год службы старшим помощником на ПКР «Ленинград». Но с учетом того, что те два года, что Соколов «числился» старшим помощником командира экипажа «Киева», а Саможенов в условиях боевой службы продолжал командовать эскадренным миноносцем, это «преимущество» не кажется столь существенным.

Практически, весь период нахождения экипажа корабля в Севастополе, большинство назначенных на должность офицеров и мичманов, проходили стажировку на ПКР «Ленинград» и «Москва», часть – продолжала исполнять обязанности на своих прежних (до назначения ) должностях на кораблях и в частях флота, ожидая момента перебазирования к месту строительства корабля в город Николаев. Одним из условий реализации приказа о назначении на «Киев» – в/ч 30920 была справка об «отгулянном» очередном отпуске, поэтому большого скопления офицеров и мичманов до самого кануна убытия в Николаев не наблюдалось. Командировочные предписания, выданные членам экипажа, предусматривали явку к новому месту службы в двадцатых числах июля 1973 года.

До этого момента я всего лишь один раз побывал в Николаеве. Едва ли можно было рассматривать всерьез мой проезд через Николаев в июне 1973 года при следовании в командировку в Житомир. При перевозке на завод для ремонта аппаратуры корабельного комплекса «Волхов-М», установленного на УКР «Дзержинский», артзаводом были задействованы специально оборудованные автомашины «Урал», которые по ходу своего движения пересекли Николаев, въехав по мосту через Буг и по Адмиральской улице направляясь в сторону Херсонского шоссе, сделав кратковременную обстановку рядом с проходной Третьего Военного городка. Тогда я и представить себе не мог, что через месяц с небольшим мне предстоит прибыть в этот городок – к новому месту службы. До этого момента я был знаком с Николаевым чисто теоретически по рассказам моего однокашника по училищу Евгения Шарова, который проживал в этом городе до поступления в ЧВВМУ и, естественно, был влюблен в него. Во время пребывания в Николаеве уже в составе экипажа, летом 1974 года, Евгений будет в Николаеве в отпуске, и мы с ним встретимся. О том, как встречаются молодые холостые не обремененные житейскими комплексами лейтенанты, вы себе представляете. И об этой встрече я еще скажу пару слов. Сейчас же я, заикнувшись о любви Шарова к своему родному городу, я могу лишь уточнить, что материальная основа такой любви формировалась на базе громадной квартиры в доме, стоящем в самом центре Бугского бульвара – самой аристократической части Николаева. Основой такого завидного благополучия было то, что отец Евгения Шарова – полковник, был старшим военпредом по вооружению одного из многочисленных николаевских заводов.

Прибыв в Николаев жарким июльским днем 1973 года мы и не могли себе представить, что будем связаны с этим городом, портом и Черноморским заводом ближайшие два года жизни. А уж о том, что служить на «Киеве» некоторым из нас придется 10 и более лет мы не поверили бы и в кошмарном сне.

Самое время уточнить, что так называемый – Третий военный городок отделяется транспортной магистралью от территории судостроительного завода «Имени 61-го коммунара». Какое отношение недоброй памяти коммунары имели к советскому судостроению, я до сих пор не выяснил, и не особенно жалею об этом. Объекты, расположенные за высокой заводской оградой этого завода, я наблюдал только со стороны Буга, при проезде по мосту, соединяющему центральную часть города с западной его частью.

Завод этот, один из двух судостроительных гигантов Николаева, в те годы специализировался на строительстве больших противолодочных кораблей 2-го ранга пр. 61 и кораблей 1-го ранга пр. 1134 Б. Последние боевые корабли, сошедшие с его стапелей, были ракетные крейсера типа «Слава». Корабли этих же проектов проходили на заводе все виды заводского ремонта и модернизаций. Поскольку ни на одном из кораблей указанных проектов мне не посчастливилось служить, то, соответственно и мое знакомство с ними ограничилось только тем, что я видал «со стороны» и информацией, почерпнутой их открытых источников.

Видя, как корабли, построенные в Николаеве, один за другим покидали этот порт, невольно брала зависть, что ты не служишь на одном из них. Рядом с «Керчью» строились и осваивались экипажами «Петропавловск», «Азов», завершались достройкой или проходили модернизацию БПК типа «Комсомолец Украины». Экипажи больших противолодочных кораблей: «Керчь», «Петропавловск», «Азов», не успевали осваиваться в том же Третьем городке, как уже подходил срок прощаться с ними, уходящими в Севастополь. Даже сейчас, по прошествии сорока лет, мне больно вспоминать об этом периоде, практически потерянных для службы годах и утраченных стартовых возможностях. И все-таки, давайте обо всем по порядку.

Прежде чем провести разделение на тех, кому очень повезло и на тех, кому… не очень, самое время «огласить» весь список первого состава офицеров ракетно-артиллерийской боевой части противолодочного (так он именовался до 1976 года – Б.Н.) крейсера «Киев».

Совсем недавно один из моих бывших сослуживцев – Олег Герасимович Сатыга обнаружил среди бумаг своего архива список офицерского состава нашего экипажа, датированный 1973 годом. Воспользовавшись этим списком, я сделал из него выписку по офицерам боевой части два.

 

 

СПИСОК ОФИЦЕРСКОГО СОСТАВА ВОЙСКОВОЙ ЧАСТИ 30920

(выписка)

 

1. Кап.-л-нт Рыбак Юрий Петрович Ком. боев. части 08.01.1942
2. Ст. л-нт. Андрусенко Михаил Сергеевич Зам. ком. по ПЧ 23.11.1940
3. Кап.-л-нт Череватенко Александр Васильевич Ст.инж. БЧ 07.06.1943
4. Кап.-л-нт Дядченко Александр Гаврилович Ком. 1-го РД 16.05.1944
5. Ст. л-нт Денисов Михаил Михайлович Инж. 1-го РД 18.06.1945
6. Лейтенант Клыпин Геннадий Алексеевич Ком. ГУРО 1-го РД 07.07.1950
7. Л-нт Переверзев Сергей Анатольевич Ком. ГЦУ 14.04.1950
8. Л-нт Леоненко Валерий Федорович Ком. СБ 1-го РД 11.02.1947
9. Ст. л-нт Штукин Владимир Анатольевич Ком. 2-го РД 05.11.1943
10. Ст. л-нт Сатыга Олег Герасимович Инж. 2-го РД 06.01.1948
11. Л-нт Степахин Александр Васильевич Ком. ГУРО2-го РД 16.03.1949
12. Кап.-л-нт Версоцкий Евгений Иванович Ком. ЗРБ 3-го РД 15.08.1946
13. Л-нт Шевелев Вячеслав Александрович Ком. УЗРК № 1 03.03.1950
14. Ст. л-нт Моисеев Михаил Павлович Ком. 3-го РД 18.05.1947 15. Л-нт Никольский Борис Витальевич Инж. 3-го РД 12.02.1950
15. Л-нт Косинов Сергей Алексеевич Ком. ГУРО3-го РД 12.06.1950
16. Ст. л-нт Елагин Сергей Владимирович Ком. ЗРБ 2-го РД 06.04.1947
17. Л-нт Шиян Владимир Иванович Ком. УЗРК № 2 04.10.1950
18. Кап.-л-нт Яковлев Владимир Николаевич Ком. 4-го АД 13.01.1945
19. Ст.л-нт Феофилактов Валерий Дмитриевич Ком. ЗАБ № 1 03.02.1947
20. Л-нт Шпак Александр Иванович Ком. бат. МЗА-1 10.10.1949
21. Кап.-л-нт Булавчик Михаил Михайлович Ком. бат. МЗА-2 05.03.1947

 

Когда я делал эту выписку, мне стало ясно, что список составлен не в 1973 году, как предполагал Олег Герасимович Сатыга, а не ранее февраля-марта 1974 года. Валерий Феофилактов и Михаил Булавчик фигурирующие в списке, прибыли на замену капитан-лейтенанту Николаю Тарану и лейтенанту Василию Васильчуку. А эти офицеры были отчислены от экипажа в январе 1974 года.

 

В качестве кратких пояснений:

1. Командир боевой части капитан-лейтенант РЫБАК ЮРИЙ ПЕТРОВИЧ. До поступления в ЧВВМУ им. Нахимова закончил 2 курса Львовского Политеха. Училище закончил в 1966 году. Службу проходил на БПК «Комсомолец Украины», командовал боевой частью на БПК «Отважный», служил помощником флагманского специалиста ракетно-артиллерийского вооружения 30-й дивизии противолодочных кораблей ЧФ. Награжден медалью «За боевые заслуги».
2. Заместитель командира БЧ-2 по политчасти старший лейтенант АНДРУСЕНКО МИХАИЛ СЕРГЕЕВИЧ. Срочную службу и 2 года сверхсрочно служил в морской пехоте. Командир отделения, секретарь комсомольской организации батальона. После учебы на 11-месячных курсах при Учебном отряде ЧФ. Инструктор по комсомолу бригады ОВР ЧФ. С 1970 года – зам. командира МПК пр. 1124 Бригады ОВР ЧФ.
3. Командир 1-го ударного дивизиона капитан-лейтенант ДЯДЧЕНКО АЛЕКСАНДР ГАВРИИЛОВИЧ. После окончания ЧВВМУ им. П.С. Нахимова в 1968 г., служил командиром батареи БРК «Прозорливый», РК «Грозный» После окончания ВОЛСОК в группе флагманских специалистов в 1973 году – командиром БЧ-2 БРК «Неуловимый».
4. Командир 2-го зенитного ракетного дивизиона, старший лейтенант ШТУКИН ВЛАДИМИР ИОСИФОВИЧ. Обучался в Ленинградском Нахимовском училище. Окончил Ленинградский Военно-механический институт. В 1969 году был призван на два года в ВМФ, служил командиром группы управления БЧ-2 большого противолодочного корабля. С 1971 года – в кадрах ВМФ – командир батареи ЗРК на ПКР «Москва», с 1972 года – заместитель командира дивизиона БЧ-2 ПКР «Москва».
5. Командир 3-го зенитного ракетного дивизиона, старший лейтенант МОИСЕЕВ МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ. Окончил ЧВВМУ в 1970 году. Службу проходил командиром группы управления БЧ-2 на большом противолодочном корабле.
6. Командир 4-го артиллерийского дивизиона старший лейтенант ЯКОВЛЕВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ. До третьего курса обучался в ЧВВМУ им. Нахимова, выпущен из ВВМУ им. Фрунзе в 1968 году. Служил командиром зенитной артиллерийской батареи на большом противолодочном корабле.
7. Старший инженер БЧ-2 – капитан-лейтенант ЧЕРЕВАТЕНКО АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ. Окончил ЧВВМУ им. Нахимова в 1968 году. Служил командиром батареи на большом противолодочном корабле.
8. Командир ГУРО 1-го РД – лейтенант КЛЫПИН ГЕННАДИЙ. Окончил ЧВВМУ в 1972 году, назначен в распоряжение командира 30-й ДПК ЧФ.
9. Командир Батареи КР 1-го РД – лейтенант ЛЕОНЕНКО ВАЛЕРИЙ. После окончания техникума в 1966 году, год срочной службы, ефрейтор. В 1972 году закончил ЧВВМУ, служил командиром ЗРБ на БПК «Отважный».
10. Инженер 1-го РД – капитан-лейтенант ДЕНИСОВ МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ. В 1969 году окончил ЧВВМУ. Инженер БЧ-2 БПК 2-го ранга.
11. Командир группы ЦУ 1-го РД – лейтенант ПЕРЕВЕРЗЕВ СЕРГЕЙ АНАТОЛЬЕВИЧ. Окончил ВВМУПП в 1972 году. Командир батареи ЭМ «Благородный».
12. Командир ЗРБ 2-го ЗРД – старший лейтенант ЕЛАГИН СЕРГЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. В 1970 году окончил ВВМУ им. Фрунзе. Командир ЗАК на БПК 2-го ранга.
13. Командир ГУРО 2-го ЗРД – лейтенант СТЕПАХИН АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ. Окончил ЧВВМУ в 1972 году. Назначен в распоряжение командира 30-й ДПК ЧФ.
14. Инженер 2-го ЗРД старший лейтенант САТЫГА ОЛЕГ ГЕРАСИМОВИЧ. Окончил Ленинградское Нахимовское училище в 1966 году и ЧВВМУ (береговой факультет) в 1971 году. Инженер БЧ-2 на ЭМ 56-м проекта.
15. Командир ЗРК «Оса-М» – лейтенант ШЕВЕЛЕВ ВЯЧЕСЛАВ НИКОЛАЕВИЧ. Окончил ЧВВМУ в 1972 году и трехмесячные курсы при КВВМУ. Командир ЗАК на БПК 2-го ранга.
16. Командир ЗРБ 3-го ЗРД – капитан-лейтенант ВЕРСОЦКИЙ ЕВГЕНИЙ ИВАНОВИЧ. Окончил ЧВВМУ в 1969 году. Командир ЗРБ на ПКР «Ленинград».
17. Командир ГУРО 3-го ЗРД – лейтенант КОСИНОВ СЕРГЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ. Окончил ЧВВМУ в 1972 году. Инженер поста ЗРД БЧ-2 УКР «Дзержинский».
18. Инженер 3-го ЗРД – лейтенант НИКОЛЬСКИЙ БОРИС ВИТАЛЬЕВИЧ. Окончил ЧВВМУ в 1972 году. Инженер ЗРД БЧ-2 УКР «Дзержинский».
19. Командир ЗРК «Оса-М» № 2 – лейтенант ШИЯН ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ. Окончил ЧВВМУ в 1972 году, трехмесячные курсы при КВВМУ в декабре 1972 года. Командир ГУА на ЭМ пр. 30-бис.
20. Командир ЗАК АК-726 4-го АД – капитан-лейтенант ТАРАН ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ. Окончил ВВМУ им. Фрунзе в 1968 году. Командир батареи на ЭМ «Бравый».
21. Командир батареи МЗА № 1 4-го АД – лейтенант ШПАК АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ. Закончил Калининградское ВВМУ в 1972 году. Назначен в распоряжение командира 30-й ДПК.
22. Командир батареи МЗА № 2 4-го АД – лейтенант ВАСИЛЬЧУК ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ. Окончил ЧВВМУ и трехмесячные курсы при КВВМУ в 1972 году. Командир батареи на ЭМ пр. 56.

 

Теперь, когда весь список офицеров ракетно-артиллерийской боевой части приведен, самое время еще раз вернуться к принципу укомплектования первичных должностей на новостроящихся кораблях вообще и на нашем корабле в частности.

Во все времена, первичные офицерские должности – командиров групп, батарей, инженеров групп, дивизионов, как минимум, на 85% замещались выпускниками военно-морских училищ, а при комплектовании экипажей кораблей 2-го ранга, – то и на все 100%. Действуя по этой многократно отработанной схеме, достаточно было, взяв за основу выпускные характеристики молодых лейтенантов, в процессе индивидуального отбора довериться профессиональному и житейскому опыту командиров боевых частей и начальникам служб, которые в первую очередь были заинтересованы в качественном подборе своих будущих подчиненных и помощников. Но даже при этой схеме комплектации, имели бы место субъективные факторы, снижающие качество подбираемых офицеров-специалистов.

Так, ни для кого не секрет, что во все времена в деятельность кадровых органов и в работу командования по подбору офицеров решительно вмешивался, так называемый, «телефонный» принцип, – когда жестко указывалось кого, и на какую должность следует назначить. Часто имели место случаи, когда, офицер, служа на первичной должности на корабле 2-го ранга с категорией – «старший лейтенант», за четыре года не подавал признаков, по которым ему можно было бы доверить вышестоящую должность, и одним их самых доступных способов получения этим офицером очередного, долгожданного звания «капитан-лейтенант», было назначение его на корабль 1-го ранга, где большинству первичных должностей соответствовала капитан-лейтенантская категория. Такому своеобразному «застойному» процессу во многом способствовала флотская система, при которой корабли многие годы стояли в ремонте, и служба на них не позволяла отличиться большинству офицеров, способствовала служебному росту разве только механиков и политработников, о чем уже шла речь. Учитывая специфику их служебной деятельности, условия ремонта даже способствовали их выдвижению на вышестоящие должности. В остальных же стандартных случаях появлялось такое печальное явление как «командир корабля ремонта», «старпом ремонта», «командир БЧ-2 корабля ремонта».

Для многих офицеров такой ярлык грозил превратиться в «диагноз», ставящий жирный крест на их дальнейшей карьере на кораблях. Завод на многие годы становился для них «родным домом», корабли приходили, ремонтировались и уходили, а они кочевали с одного корабля ремонта на другой. Такая печальная специфика наблюдалась не только на надводных кораблях, но и на подводных лодках. Какой командир захочет получить старпома, прослужившего два-три года на корабле ремонта? И какой комбриг решится назначить такого старпома командиром ходового корабля? Кто и когда проводил статистические исследования подобного явления?

В нашем же случае при формировании экипажа первого советского авианосца, «мудрецы» среди специалистов по кадрам флота своими руководящими указаниями по подбору офицеров для укомплектования первичных должностей изначально заложили порочный принцип комплектования. Первым условием они поставили требование к кандидатам – служба на предыдущих должностях не менее одного года. Такой принцип могли изобрести только военные чиновники, совершенно не знакомые со спецификой воинской службы вообще и службы на флоте, в частности.

Представьте себе на минуту, что вы – лейтенант флота, успешно закончили одно из военно-морских училищ и служите на плавающем корабле или в береговой части флота, достигли уже определенных успехов, освоились в офицерском коллективе, к вам привыкли мичманы, вам стали доверять старшины и матросы. Даже если вы холостяк, вас поставили в общую очередь на получение квартиры. У вас уже просматриваются какие-то перспективы на очередные годы службы. Стоит ли вам в подобных условиях что-либо резко менять в своем служебном положении? И уж, тем более, очертя голову соглашаться и более того, стремиться на равноценную по категории должность, в незнакомом гарнизоне, на неведомом строящемся корабле, с совершенно непредсказуемыми сроками его постройки. А если уж вы решились на такой, прямо скажем, нелогичный поступок, значит, у вас на то имеются свои, особые причины. Так оно и было в большинстве случаев при назначении офицеров в экипаж нашего корабля, и наша боевая часть не составила здесь исключения.

При анализе конкретных причин, по которым каждый из нас изъявил желание служить на корабле, были разные, но одинаковым было то, что над каждым довлели вполне определенные, сугубо личные побудительные мотивы.

Для их анализа возвращаемся к нашему списку:

1. Командир батареи 1-го РД лейтенант ВАЛЕРИЙ ЛЕОНЕНКОВ. Прослужив год командиром ЗРБ на БПК «Отважный», нес ходовые вахты вахтенным офицером, выполнил несколько успешных ракетных стрельб, считал себя вполне подготовленным к должности командира БЧ-2. Имел случаи употребления спиртного на корабле, отличался резким вспыльчивым характером. На этом фоне у него не заладились отношения с командиром БЧ-2, капитан-лейтенантом Ломом. Опираясь на поддержку дяди-адмирала, посчитал целесообразным сменить место службы.
2. Командир ГУРО 1-го РД старший лейтенант ГЕННАДИЙ КЛЫПИН. При распределении после окончания училища находился «в распоряжении командующего ЧФ», согласился на наиболее значимую и наиболее перспективную должность среди первичных должностей в боевой части.
3. Инженер 1-го РД капитан-лейтенант МИХАИЛ ДЕНИСОВ. Прослужив 4 года командиром группы и инженером БЧ-2 на корабле 2-го ранга, проявил себя незаурядным специалистом, но, имея случаи употребления спиртного, не имел шансов на получение очередного звания на прежней должности.
4. Командир группы ЦУ 1-го РД лейтенант ПЕРЕВЕРЗЕВ СЕРГЕЙ АНАТОЛЬЕВИЧ. Родился в городе Гродно. При специализации, полученной в училище по системам ЦУ для АПЛ, год прослужил на артиллерийском эсминце.
5. Командир ЗРБ 2-го РД старший лейтенант СЕРГЕЙ ЕЛАГИН. Ощущая поддержку отца-адмирала, выказывал свое превосходство среди сослуживцев, что не всеми и не всегда приветствовалось. В должности командира батареи на корабле 2-го ранга, считал свою должность неперспективной. Во время одной из швартовок корабля в штормовую погоду, командуя баковой швартовной группой, потерял матроса, ногу которого захлестнуло тросом. Посчитал целесообразным сменить место службы.
6. Командир ГУРО 2-го РД старший лейтенант АЛЕКСАНДР СТЕПАХИН. При распределении из училища, при поддержки тестя, бывшего командира бригады ПЛ ЧФ, находился «в распоряжении командующего ЧФ». По истечении 10 месяцев «заштатного состояния» согласился на должность в составе экипажа.
7. Инженер 2-го РД старший лейтенант САТЫГА ОЛЕГ ГЕРАСИМОВИЧ. Окончил в 1971 году авиакласс берегового факультета ЧВВМУ. Перед этим окончил Ленинградское Нахимовское училище, что сформировало в нем желание служить на кораблях. Начал службу на ЭМ «Находчивый» в должности инженера БЧ-2. Устанавливая на надстройке регистрирующую аппаратуру перед ракетной стрельбой, получил травму, потребовавшую госпитализации и длительного лечения. Отверг возможность списания с плавающего состава, но решил продолжить службу на более современном корабле.
8. Командир ЗРК «Оса» старший лейтенант ВЯЧЕСЛАВ ШЕВЕЛЕВ. Окончив училище с весьма посредственными результатами, был направлен на дополнительные курсы по изучению корабельной артиллерии, после которых был назначен командиром ЗАК АК-726 на БПК 2-го ранга. Осознавая свою неготовность и неспособность качественно исполнять обязанности по должности, изъявил желание продолжить службу в должности командира ЗРК на новостроящемся корабле.
9. Командир ЗРБ 3-го РД капитан-лейтенант ЕВГЕНИЙ ИВАНОВИЧ ВЕРСОЦКИЙ. Окончив училище в 1969 году «с отличием», Евгений Иванович с момента ввода в строй ПКР «Ленинград» служил в должности командира ЗРБ. Являлся лучшим вахтенным офицером корабля. При рассмотрении вопроса о переходе на ТАКР «Киев», Версоцкий «представлялся» на должность командира зенитного ракетного дивизиона.

В процессе утверждения должностей командующим флотом, выяснилось, что командирами дивизионов назначены старший лейтенант Владимир Штукин и старший лейтенант Михаил Моисеев. Михаил Моисеев, был отличный специалист и достойный назначения офицер. Но следует признать, что в конкретной ситуации, назначению его на должность способствовал отец, на тот момент капитан 1 ранга, старший офицер штаба Черноморского флота. В этой, непростой для него предконфликтной ситуации, самолюбивый и знающий себе цену Евгений Версоцкий, решил на «Ленинград» не возвращаться и согласился на должность командира ЗРБ.

10. Командир ГУРО 3-го РД лейтенант КОСИНОВ СЕРГЕЙ. Окончив училище в 1972 году, благодаря тестю – начальнику политического отдела 9-й бригады вспомогательных кораблей, был назначен на должность командира поста ЗРД крейсера «Дзержинский». Очевидных причин для перехода на новостроящийся корабль не просматривается.
11. Инженер 3-го РД лейтенант БОРИС НИКОЛЬСКИЙ. Окончив училище в 1972 году, планировался на должность инженера-оператора кинотелескопической станции на Феодосийском полигоне. Задействовав связи отца с командованием отдела кадров флота, предпочел полигону службу на корабле. Служил инженером стартовой батареи ЗРД на крейсере «Дзержинский». По состоянию здоровья после перенесенного спонтанного пневмоторакса и последующего реабилитационного периода рассматривался вопрос о дальнейшей службе в плавсоставе ВМФ. Приняв решение о продолжении службы на кораблях, стал изыскивать возможность продолжить службу на плавающем корабле.
12. Командир ЗРК «Оса» № 2 лейтенант ВЛАДИМИР ШИЯН. Окончив училище в 1972 году и курсы специализации при Калининградском ВВМУ, служил командиром МПУАЗО на ЭМ пр. 30-бис, базировавшимся в Донузлаве. По официальной версии, желая служить по основной специальности – специалиста-ракетчика, изъявил желание перейти на «Киев». В конце первого года службы в составе экипажа внезапно заболел туберкулезом легких, был госпитализирован в специализированном госпитале Симеиза. После успешной операции и списания с плавсостава принял решение продолжить службу в Учебном отряде ЧФ.
13. Командир 1-й батареи 4-го зенитного артиллерийского дивизиона капитан-лейтенант НИКОЛАЙ ТАРАН. Окончил училище в 1968 году. Службу проходил в должности командира артиллерийской батареи на ЭМ «Бравый». Посчитал возможным для получения очередного звания «капитан-лейтенант» продолжить службу на новостроящемся корабле. За очень небольшой промежуток времени проявил себя ответственным, требовательным и грамотным офицером, сказывался значительный опыт корабельной службы. Ровесником ему по году выпуска были у нас разве только Евгений Версоцкий и Владимир Яковлев. Пьянка, вследствие которой, он и Василий Васильчук покинули наш экипаж, была инициирована им, и только в силу обстоятельств явилась причиной, по которой оба офицера были вынуждены покинуть наш экипаж.
14. Командир 2-й батареи 4-го ЗАД лейтенант АЛЕКСАНДР ШПАК. Был единственным из офицеров боевой части назначенным на корабль с Балтики. Видимо, этому способствовал его старший брат к тому времени служивший в отделе кадров Балтийского флота. Этот же фактор сыграет определенную роль при назначении Шпака в КВВМУ в 1980 году.
15. Командир 3-й батареи МЗА 4-го ЗАД лейтенант ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЧУК. Окончив училище в 1972 год и курсы при Калининградском ВВМУ, служил командиром батареи на эскадренном миноносце, стоящем в заводе. Видимо, последнее обстоятельство и послужило побудительной причиной, по которой Василий Васильевич согласился служить на новостроящемся корабле.
16. Капитан-лейтенант БУЛАВЧИК МИХАИЛ, выпускник ВВМУ им. Фрунзе 1970 года. Службу проходил на крейсере «Ушаков». Был назначен вместо лейтенанта Василия Васильчука.
17. Старший лейтенант ФЕОФИЛАКТОВ ВАЛЕРИЙ, выпускник КВВМУ 1971 года. Службу проходил на крейсерах «Дзержинский» и «Ушаков». Назначен командиром ЗАК вместо капитан-лейтенанта Тарана.

Я специально проследил первичные офицерские должности в нашей ракетно-артиллерийской боевой части – с 1-й по 14-ю. Практически только у одного Шпака, видимо из-за недостатка о нем информации, не просматриваются побудительные причины, по которым он дал согласие на назначение в состав экипажа «Киева». При этом я отбрасываю ту причину, которую мы все указывали в рапорте командованию при назначении на должности: «…желаю служить на первом советском авианосце с новейшей техникой… и прочее… и проч…». В качестве промежуточного итога следует отметить, что большинство из нас не могло похвастаться основательным опытом, приобретенным на предыдущих должностях, при этом, войдя в состав экипажа, каждый из нас, хотел он того или нет, но втащил за собой весь хвост проблем, приобретенных за период предыдущей службы. Если при этом учесть влияние прочих субъективных факторов, которые имели место при формировании офицерами корабля, то можно с уверенностью сказать, что непрофессиональный подход кадровых структур флота, во многом способствовал созданию изначально проблемных коллективов при формировании громадного в 140 человек офицерского состава новостроящегося корабля. Все эти перечисленные мной негативные явления, не проявились бы с такой силой, если бы корабль был сдан промышленностью в ранее установленные сроки, если бы ему не предстоял в самое ближайшее время переход на Север, если бы не был офицерский состав директивно «закрепощен» за кораблем до окончательного введения его в строй…

 

Комментарий Косинова: «Какой мог быть опыт у первогодка – лейтенанта (а таких было большинство), да даже и не у первогодка, но назначенного на совершенно новый для него комплекс вооружения и уж тем более на совершенно уникальный новейший корабль? А, уж опыт лично Никольского, хм, хм…

Не вижу в этом ничего из «перечисленных негативных явлений». Да, таковы были обстоятельства. Мы все хлебнули через край прелестей новостройки, но, тем не менее, сразу же стали приобретать бесценный опыт работы и авианосной службы (мы же ее и формировали, эту службу), даже не побывав на корабле ни одного раза.

Были и бесконечные вылизывания территории 3-го военного городка, патрули, караулы, засады и отловы периодически исчезающих «отличников БП и ЧП», мичманов и офицеров…».

 

Были строевые смотры каждую неделю с неизбежными оргпериодами. А бесконечное переписывание и заучивание наизусть книжек «Боевой номер»… (но этим увлекались командиры подразделений, инженеров сия чаша, по-моему, миновала).

Тем не менее, навсегда врезалось в память не это, а первая экскурсия на Черноморский судостроительный завод на заказ «101». Это ведь было ранней осенью, помнится. Заходили от центральной проходной с носа корабля по причалу… Невыносимо огромный черно-зеленый корпус, ошвартованный правым бортом у заводской стенки, эмблема с крыльями и звездой на совершенно непривычном морскому взгляду носу КОРАБЛЯ, окружающие его заводские циклопические сооружения и механизмы и непривычно расположенное в носовой части огромными золотыми буквами название «Киев».

Вот эту ошеломляющую гордость за причастность к великому делу, думаю, все мы и испытали, впервые увидев КОРАБЛЬ, а кто-то и пронес с собой через всю службу.

Помню и то, как мы ходили к военпредам и нам они давали строительные схемы корабля. Мы выписывали строительные номера помещений, где располагались наши боевые посты и прочие предполагаемые заведования, заучивали все это наизусть.

Следующим этапом было практическое изучение устройства корабля… Это была песня. Построение на полетной палубе, обязательное выпивание бесконечного количества халявной газировки из колб от 150-ваттных лампочек. Затем под руководством командиров подразделений личный состав нырял в дебри новостройки с целью найти помещение со своим шестизначным строительным номером.

В последствии устраивались соревнования на скорость их отыскания. И эта практика продолжалась даже тогда, когда в помещениях начали устанавливать оборудование.

А так называемые «большие приборки», когда личный состав прибывал в субботу на корабль и выбрасывал в мусорные контейнеры все, что с нашей точки зрения было «лишним». Буквально через две-три такие «большие приборки» рабочие ЧСЗ и смежники стали очень аккуратными, не разбрасывали детали, либо подписывали их мелом, что бы к понедельнику можно было их обнаружить на прежнем месте…».

Кстати, насколько я в курсе событий, сопутствующих вводу в строй очередных кораблей нашего проекта – «Минска» и «Новороссийска», «Баку», то некоторых негативных явлений, сопутствующих нашему кораблю, их экипажам удалось избежать. Во-первых, комплектование на них первичных офицерских должностей шло обычным порядком, с упором на выпускников военно-морских училищ; сдача промышленностью кораблей проходила в строго установленные сроки. Но у экипажей этих кораблей добавились свои, даже нам неведомые проблемы. Так, если местом базирования нашего корабля был определен Североморск, то «Минску» и «Новороссийску» предстоял переход на Дальний Восток к месту постоянного базирования. При этом, если я не ошибаюсь, то, уже не делая тайны из перспективы перехода корабля на Дальний Восток, основа экипажа «Новороссийска» формировалась Тихоокеанским флотом. То есть, у офицеров этих кораблей проблем тоже было, что называется «выше крыши». Так капитан-лейтенант Андрей Соловьев, назначенный командиром зенитного ракетного дивизиона на ТАКР «Новороссийск» и вполне смирившийся с тем, что корабль будет базироваться на Севере, использовал все возможные средства для того, чтобы не оказаться на Дальнем Востоке, куда направился корабль после отработки всех задач на Северном морском театре. Но далеко не у всех офицеров этого корабля были такие возможности как у зятя отставного адмирала Лазебникова. Также покинул «Новороссийск», после его перехода на Тихоокеанский флот, старший лейтенант Михаил Поповкин, ставший со временем старшим помощником командира БПК «Юмашев». Это только те офицеры, с кем мне пришлось пересекаться по службе. А сколько их еще было?

Кстати, в предыдущем абзаце я употребил термин «закрепощения офицера за кораблем» как средства, препятствующего переводу офицера с корабля до официального его ввода в строй. Термин этот не был аллегорией, использованной, что называется «…для красного словца». Я испытал суть этого «закрепощения» в полной мере на своей шкуре в мае 1976 года, и к этому сюжету я вернусь по ходу своего повествования.

Для соблюдения социальной справедливости, замолвлю пару слов о мичманах, вошедших в первый состав нашей боевой части. Старшиной команды ГЦУ 1-го РД был назначен мичман Кощеев. Старшинами команд батареи ударных ракет стали мичманы Козачек Н.И., Осипов В.П. Старшиной ГУРО 1-го дивизиона – Павлов В., Майданюк В., старшиной команды ГУРО 2ЗРД был назначен мичман Чувилко; старшиной команды ЗРБ 2 3-го РД – мичман Татьянин, старшиной УЗРК «Оса» № 1 – мичман Чикильдин. Старшиной команды ЗРБ 3 ЗРК – мичман Смирнов; техником ЗРБ – мичман Тарапузов; техником ГУРО-2 – мичман Помукчу; старшиной команды УЗРК «Оса» № 2 – мичман Коваль.

 

Комментарий КОСИНОВА: «И все ж-таки большое спасибо Никольскому. (Ну, вот, дождался благодарности – значит не зря работаем – Б.Н.)…  Вот назвал он несколько фамилий, а память уже подтягивает и моряков: ст. м-са Пермякова (увольнялся в Николаеве, по-моему) и ст. м-са Семенихина (а этот прощался с кораблем в последний день перед выходом из Севастополя в Североморск. Но про него особая песня… Научить за половину дня и одну ночь инструкцию по специальности для обслуживания системы гиростабилизации «Надир» азербайджанского хлопца, который спустился с гор, был отловлен кем-то и направлен на флот, при этом не знал русского языка… Это было что-то. И с этим специалистом, который впоследствии стал старшиной команды, мы вышли на боевую службу и обеспечили все, в том числе и работу РЛС воздушного обнаружения, полеты авиации, стрельбовые и станции помех, вообще все, что на «Надиры» было завязано) А также многих других моряков (явных и неявных раздолбаев – забыл о их прегрешениях и вспоминать не буду, нормальных молодых парней, которые в силу своего «менталитета» как говорят в последние времена с трудом – до полугода адаптации – втягивались в авианосную службу), всех тех, кто составил такой противоречивый костяк нашего КОРАБЛЯ». (Еще можно вспомнить придурковатого Гуманенко, которого Косинов с группой «захвата» еле успел отловить на николаевском автовокзале при попытке дезертировать – Б.Н.).

Несколько затруднившись в перечислении мичманов в первом составе боевой части, я несколько пожалел о том, что не сохранил корабельную телефонную книгу, заполненную в 1975 году – на момент заселения экипажа на корабль. Если, в развитие темы о проблемах с укомплектованием офицерами первичных должностей на корабле упомянуть о наших мичманах, то покажется, что первую проблему и за проблему то считать не стоило. Хотя, основная суть проблемы при укомплектовании должностей старшин команд и техников групп и батарей была аналогичная той, что уже рассматривалось мной: выпускники школ старшин-техников, прибывшие на корабль сразу после выпуска были пределом мечтаний, по сравнению с мичманами, набранными с кораблей, и особенно с «гражданки», после прохождения кратковременного обучения в так называемой «школе мичманов». Так, наилучшим образом зарекомендовали себя выпускники школы старшин-техников: мичман Смирнов, мичман Осипов, мичман Кощеев. Что ни в какое сравнение не шло с бывшим водителем троллейбуса мичманом Татьяниным, либо с бывшим комсоргом цеха Севморзавода мичманом Тарапузовым. А если вспомнить о пьяных гастролях мичмана Чикильдина или плаксивом пьянице мичмане Ковале…

Не исключаю, что кто-то усмотрит в моих сумбурных воспоминаниях некоторую подтасовку фактов, превратный, либо однобокий взгляд на отдельные проблемы и задачи, решавшиеся экипажем. Дело в том, моя публикация рассчитана, прежде всего, на «реанимацию» памяти тех, с кем мне пришлось прослужить в составе экипажа «Киева» с июля 1973 года по лето 1982 года. Определенный интерес мои воспоминания могут вызвать у офицеров и мичманов других боевых частей, кто служил на нашем корабле, рядом с нами; вызвать определенные эмоции и воспоминания у тех, кто служил на кораблях Черноморского и Северного флотов одновременно с нами – «киевлянами»… Для первой категории читателей, фактов, мной приведенных, вполне достаточно для иллюстрации тех проблем, и той обстановки, что сопутствовала процессу формирования экипажа ТАКР «Киев». В тоже время у второй и последующих категории читателей может сложиться впечатление, что я недостаточно аргументировал свои отдельные критические суждения. Для большей убедительности я приведу вам еще два наиболее красочных, рельефных примера, иллюстрирующих принципы и обстановку, которые сопутствовали формированию экипажа.

Пример первый. Я уже вел речь о том, что в октябре 1973 года был назначен штатный старший помощник командира корабля Вениамин Павлович Саможенов. Так вот, прибыв в расположение экипажа, он был приятно удивлен, встретив там своего бывшего помощника по снабжению – лейтенанта Фонова. Я лично слышал рассказ покойного Вениамина Павловича о том, что, командуя эсминцем «Сознательный» он в течение полутора лет прикладывал максимум усилий для того, чтобы убрать с корабля Фонова, который своей деятельностью, а точнее бездеятельностью, довел хозяйство эсминца до плачевного (полуголодного и оборванного – Б.Н.) состояния. Будучи по своей натуре человеком душевным, как бы сейчас сказали, гуманистом, капитан 3 ранга Саможенов порекомендовал Фонову перейти служить на другой корабль на должность «…с меньшим объемом работы». Идеальнейшим вариантом такой смены представлялась должность офицера по снабжению новостроящегося «Киева».

Руководствуясь самыми благими побуждениями, командир написал отличную характеристику своему бывшему помощнику по снабжению, в полной уверенности, что прощается с ним навсегда… Если бы мог предположить Вениамин Саможенов, страдавший заболеваем почек, что ближайшие четыре года ему предстоит питаться пищей, приготовленной под руководством профессионального «кулинара» Фонова… Кстати, этот эпизод лишний раз подтверждает тот факт, что Саможенов не сразу согласился на должность старпома на «Киеве», иначе он подыскал бы на должность «кормильца» более подходящего кандидата, чем Фонов.

Кстати, вспомнив о Фонове, теперь уж грех не упомянуть нашего первого помощника командира корабля по снабжению капитана 3 ранга Бориса Григорьевича Матершева. Его «след» в жизни нашего корабля во многом подтверждает наличие тех проблем, которые имели место при комплектовании офицерами не только первичных должностей, но и должностей командиров боевых частей и начальников служб. Я не во многом погрешу против истины, если скажу, что его должность была не только самой хлопотливой, но и одной из самых ответственных и сложных в условиях нашего корабля. Не считая линкора «Советский Союз», которому не судьба была войти в строй накануне Великой войны, экипажей подобно нашему на флоте России не упомнить. Самые мощные и крупные корабли – линкоры типа «Императрица Мария» имели экипажи в 1100 человек. На нашем же корабле временами было до 1500 человек. И все они требовали в процессе службы всех положенных видов обеспечения. Всех нужно было обмундировать, обеспечить спальными принадлежностями и не дать им умереть с голоду.

Когда я пишу эти строки, во мне борются два начала: офицера ракетно-артиллерийской специальности, прослужившего на кораблях 14 лет и преподавателя морского факультета училища тыла, готовившего для флота офицеров тыла – начпродов и начвещей… Когда офицеры крейсера «Новороссийск», движимые праведным гневом, стали возмущаться, став свидетелями того, как вестовой кают-компании принес начальнику продовольственной службы корабля две порционных отбивных вместо одной, то борзоватый старший лейтенант Петров заметил командиру БЧ-2 – капитану 3 ранга, что тот на ракетные стрельбы выходит раз в полгода, готовясь к ним пару месяцев, иногда не поражает назначенную цель, но при этом спит спокойно, а он – начпрод корабля, обязан накормить экипаж три раза в день, не считая вечернего чая, и за каждый «промах» несет личную ответственность перед командиром и командой. Продолжение этого нездорового спора вызвало хохот, обоюдные шутки, сравнения вроде того «…кто на что учился»…

Это лирическое отступление от темы призвано напомнить о том, что процесс организации хозяйственной деятельности на корабле, тем более на таком как «Киев», представлялась очень непростой проблемой. Настолько непростой, что среди дипломированных специалистов служб тыла на момент формирования экипажа «Киева» желающих возглавить его хозяйство не нашлось. В этой непростой ситуации на должность был назначен бывший строевой помощник крейсера «Ворошилов», сорокалетний капитан 3 ранга Борис Григорьевич Матершев. До момента назначения на должность, Борис Григорьевич послужил командиром артиллерийского катера на Дунае, преподавателем в Потийском учебном центре, командиром учебного подразделения и строевым помощником командира на крейсере «Ворошилов», более известном к тому времени как «ОС-24». Следовало учесть, что при всем этом многообразии пройденных должностей непосредственно опыта ведения хозяйства крупного корабля у Бориса Григорьевича не было. Последующие проблемы, возникшие в процессе хозяйственного обеспечения экипажа и корабля – тема отдельного разговора. Я же только иллюстрировал проблемы с подбором ведущих специалистов для нашего корабля.

В качестве еще одного примера, иллюстрирующего проблемы с комплектованием. Старший инженер ракетно-артиллерийской боевой части – капитан-лейтенант Александр Череватенко. Александр Васильевич, в принципе, был неплохим человеком, но по должности старшего инженера у него была масса обязанностей, которые, по уровню своей технической грамотности, а точнее, безграмотности, он не был в состоянии качественно выполнять, и от этого страдало дело. Кроме того, Череватенко был тихим алкоголиком – пил в одиночку часто и помногу. На естественный вопрос к командиру БЧ-2 Юрию Петровичу Рыбаку: как случилось, что Череватенко был назначен старшим инженером, выяснилось, что назначение на должность старшего инженера состоялось раньше, чем его непосредственного начальника – командира ракетно-артиллерийской боевой части.

Примерно такая же история сопутствовала назначению на должность старшего инженера боевой части связи – старшего лейтенанта Семенова, командира дивизиона связи – капитан-лейтенанта Соколова, о которых мы уже вспоминали в процессе изложения материала…

В последнем случае объяснение примерно такое же, как в случае с назначением на должность старшего инженера БЧ-2: и Семенов и Соколов были назначены на должности раньше, чем был назначен командир БЧ-4 – Владимир Иосифович Сушко. В этой боевой части кадровые перестановки продолжались очень долго.

Обратимся к списку офицеров боевой части связи на февраль 1974 года:

1. Капитан 3 ранга Сушко Владимир Иосифович, 1937 г.р.
2. Старший лейтенант Чухлебов Василий Егорович, 1944 г.р.
3. Капитан-лейтенант Семенов Алексей Владимирович, 1945 г.р.
4. Капитан-лейтенант Соколов Евгений Евгеньевич, 1941 г.р.
5. Лейтенант Шакуро Владимир Егорович, 1947 г.р.
6. Лейтенант Иванов Анатолий Борисович, 1950 г.р.
7. Старший лейтенант Блытов Виктор Александрович, 1949 г.р.
8. Старший лейтенант Аврамцев Валерий Иванович, 1948 г.р.
9. Лейтенант Кузьмин Владимир Николаевич, 1950 г.р.
10. Лейтенант Лагутов Игорь Константинович, 1948 г.р.
11. Старший лейтенант Ястребов Виталий Леонидович, 1949 г.р.
12. Капитан-лейтенант Ефимов Владимир Александрович, 1945 г.р.
13. Лейтенант Богданов Иван Николаевич, 1945 г.р.
14. Лейтенант Исенко Сергей Иванович, 1950 г.р.
15. Старший лейтенант Васильев Сергей Леонидович, 1948 г.р.

В тот период происходили частые изменения в штатной и организационной структуре корабля. Так офицеры группы радиоразведки организационно входили в боевую часть связи, специалисты СПС «замыкались» на заместителя командира корабля по политической части. Отголоски этих замысловатых «взаимоотношений» еще долго прослеживались в ходе нашей службы Бывало, что при нахождении корабля на боевой службе часами были заняты каналы специальной связи, принимающие «передовицы» газеты «Правда».

Командир боевой части связи – капитан 3 ранга Сушко В.И. до назначения в состав экипажа служил командиром БЧ-4 на БПК «Николаев». Ю.Г. Соколов хорошо знал Владимира Иосифовича по совместной службе на БРК «Бойкий». Это и явилось основной причиной его назначения. Не заезжая в Николаев Сушко, направился в Ленинград на завод имени Козицкого. На этом заводе по решению Начальника связи ВМФ вице-адмирала Толстолуцкого Г.Г. офицеры дивизиона радиосвязи во главе с командиром боевой части и старшим инженером в течение двух месяцев изучали и осваивали создаваемый здесь автоматизированный комплекс радиосвязи «Тайфун».

Примерно в этот же период в составе боевой части связи служили мичмана: Башилов, Кизюн, Кузьмин, Севастьянов, Фещенко, Чибуровский, Тимохов.

Что касается офицеров боевой части связи, то общение с ними на первичном, казарменно-плавказарменном уровне – это одно… И совсем другое, когда мы стали их воспринимать как дежурных по связи в КПС. Это был уже совсем другой, более «качественный», более проблемный уровень общения. С Сергеем Исенко я учился с 1-го по 4-й класс в 1-й школе города Севастополя. Если бы Сережа не уехал с родителями из Севастополя, то и был бы как все (хотел сказать – нормальные) севастопольцы, офицером ракетно-артиллерийской специальности, ну, в крайнем случае – минно-торпедной… А так, скажите на милость, связист… С Толей Ивановым мы очень близко общались, особенно первый год на корабле, когда его то ли обветренные, то ли «отмороженные» сигнальщики периодически исчезали как призраки с крыльев сигнального мостика, бывало, что и на ходу корабля. Однажды, чтобы уличить их в этом мне пришлось унести с сигнальных постов обеих бортов бинокли. Женя был мне очень признателен, когда я поставил перед ним два бинокля…

Очень приятно было общаться с инженерами дивизионов – Владимиром Шакуро и Иваном Богдановым. Заместитель командира по политической части Василий Егорович Чухлебов хорошо дополнял командира боевой части. Ему, должно быть, не просто было «воспитывать» таких интеллектуалов как Шакуро и Богданов. Да и к Иванову, с его характером, нужен был особый подход. Василий Егорович до прихода на «Киев» служил(?) инструктором по культмассовой работе базового Матросского клуба, законченного высшего образования не имел, числясь заочником сельскохозяйственного вуза, одним словом, «агроном», с культурно-массовым уклоном. При написании представлений политработникам, представленным к награждению правительственными наградами, очень долго и нудно уточнял, нет ли возможности «стать кавалером ордена «Знак Почета». Где-то в той прежней культурно-массовой жизни Василия Егоровича «переклинило» на этой награде…

Со временем, возглавив воспитательную работу в Североморском военторге, Василий Чухлебов со своей рабоче-крестьянской «идеологией» явно переоценил свой воспитательный потенциал. Искренне возмущенный откровенными прогулами своих сотрудниц, бывших по совместительству женами, дочерями и просто «добрыми знакомыми» высокопоставленных флотских начальников, он стал помечать в плане-календаре сроки «месячных проблемных дней» каждой из 300 сотрудниц военторга, чем вызвал «бабий бунт» с последующей естественной реакцией их высокопоставленных «защитников». Последним местом служения заслуженного борца за социальную справедливость и равноправие полов стала должность преподавателя общественных дисциплин и заместителя командира школы старшин-техников 7-го учебного отряда в Севастополе.

Связь, тем более связь на таком корабле как «Киев», – это особая статья. Должно быть, именно поэтому, внутри боевой части связи происходили трудно объяснимые со стороны процессы – перемещения и исчезновения отдельных офицеров. Так, первый наш командир Ю.Г. Соколов в мгновение ока, не успев перейти на Север, поспешил «избавиться» от своего однофамильца – командира дивизиона связи – Евгения Соколова. Женя Соколов был наказан за свое упрямство. В первый период эксплуатации корабля, были очень большие проблемы с обеспечением связью. Был момент, когда, находясь в одном из полигонов Баренцева моря, мы в течение нескольких часов не могли принимать радиограммы с КП флота. Одной их причин нарушения радиообмена рассматривалась масса лееров, стойки которых не имели нормального заземления… Долго нас лихорадила дилемма – либо устойчивая связь с установленными бортовыми антеннами, – либо вариант обеспечения полетов с заваленными антеннами и с сопутствующими тому проблемами обеспечения связью.

Пройдет пару лет и командир В.Н. Пыков так же, что называется «с костями» проглотит очередного командира дивизиона ЗАС – старшего лейтенанта, пришедшего на смену Сергею Васильеву. Для постороннего взгляда, по совершенно непонятной причине с корабля будут «выдавлены» Шакуро и Богданов – лучшие дежурные по связи. Шакуро, уйдя с корабля, как и следовало ожидать – в самое ближайшее время стремительно вырастет в должностях, возглавит передающий центр узла связи флота. Что там за специфика службы у них, связистов была, что офицера приходилось чуть ли не под угрозой расстрела назначать командиром боевой части. Васильев, что называется «всеми четырьмя лапами» упирался, отказываясь от назначения командиром боевой части при уходе на 5-ю эскадру капитана 2 ранга Владимира Сушко. С уходом в академию Васильева целый год командование будет насиловать Анатолия Иванова, вынуждая его принять боевую часть. Упорно отказываясь от такой «чести» (?), Иванов, в конце концов, будет вынужден уйти на незначительную береговую должность. А на должность командира боевой части связи назначат «варяга» с другого корабля…

Как уже говорилось, на начало 1974 года в штурманской боевой части служили:

1. Командир БЧ – капитан 3 ранга Удовица Александр Ильич, 1938 г.р.
2. К-р радионавигационной группы – Бобров Станислав Михайлович, 1950 г.р.
3. К-р электронавигационной группы – Кононенко Борис Николаевич, 1950 г.р.
4. Инженер РНГ – Суслин Владимир Германович, 1950 г.р.
5. Командир метеогруппы – ст. л-нт. Пасечник Александр Петрович, 1947 г.р.
6. Инженер метеогруппы – ст. л-нт. Ващенко Виктор Александрович, 1943 г.р.

Не все гладко шло и у штурманов. Казалось бы, первым заместителем Удовицы и основной рабочей «лошадкой» у штурманов был Борис Кононенко – командир электро-навигационной группы. Но когда вручали награды за освоение новой техники, то награждены были Удовица, Бобров и мичмана – старшины команд. Сейчас я уже не помню, но Пасечник долго не задержался после прихода корабля на Север. Оно и понятно, Александр Пасечник приходился родней бывшему начальнику Управления кадров ВМФ. Летом 1977 года уйдет в штаб Кольской флотилии А.И. Удовица, следом за ним в профильный институт переведется Бобров и старшим штурманом станет Боря Кононенко. На смену Боре Кононенко будет назначен Александр Бандорин, который со временем сменит Кононенко на должности старшего штурмана. С уходом в Бакинское училище Суслина, в штурманской боевой части из старой «гвардии» останется Ващенко и старшина команды рулевых – многодетный отец, который через пару лет доведет свое юное «поголовье» до одиннадцати душ…

В радиотехнической службе на начало 1974 года служили:

1. Капитан 3 ранга Проус Геннадий Александрович, 1931 г.р.
2. Лейтенант Щербаков Владимир Алексеевич, 1946 г.р.
3. Капитан-лейтенант Гидулян Николай Филиппович, 1943 г.р.
4. Капитан-лейтенант Киреев Константин Иванович, 1944 г.р.
5. Старший лейтенант Лубяко Валерий Григорьевич, 1948 г.р.
6. Лейтенант Кучеренко Виктор Петрович, 1949 г.р.
7. Старший лейтенант Городничий Юрий Леонидович, 1946 г.р.
8. Лейтенант Мишаков Александр Иванович, 1947 г.р.
9. Лейтенант Козырев Сергей Григорьевич, 1949 г.р.
10. Старший лейтенант Винницкий Петр Иосифович, 1948 г.р.
11. Лейтенант Духин Сергей Ильич, 1950 г.р.
12. Старший лейтенант Петров Виталий Васильевич, 1946 г.р.
13. Лейтенант Макиев Теймурав Владимирович, 1945 г.р.
14. Старший лейтенант Переверзев Александр Иванович, 1948 г.р.
15. Старший лейтенант Троицкий Александр Сергеевич, 1946 г.р.
16. Старший лейтенант Тур Владимир Антонович, 1946 г.р.
17. Лейтенант Тютиков Борис Николаевич, 1950 г.р.
18. Лейтенант Беляев Анатолий Витальевич, 1949 г.р.
19. Старший лейтенант Михайленко Семен Григорьевич, 1948 г.р.
20. Старший лейтенант Васильев Евгений Иванович, 1946 г.р.
21. Лейтенант Чхартишвилли Атари Гивиевич, 1950 г.р.
22. Старший лейтенант Селезнев Валентин Петрович, 1949 г.р.
23. Старший лейтенант Денисенко Владимир Иванович, 1948 г.р.

Должен заметить, неблагодарное это вспоминать о том, чего и в те далекие времена доподлинно не знал. Или еще, хлестче, «не знал, да еще и забыл».

Командир радиотехнической службы – Проус Геннадий Александрович долгие годы был флагманским специалистом РТС 70-й бригады 30-й дивизии КЧФ. В отличие от командира БЧ-4, Геннадий Александрович сам лично подбирал себе будущих подчиненных, поэтому изначально офицерский состав службы был по всем признакам сильный. Старшего инженера РТС – Николая Гидуляна я знал раньше уже потому, что мне пришлось несколько раз его менять как дежурного по 12- – 14-му причалам.

С некоторыми офицерами РТС приходилось в дальнейшем «пересекаться», выполняя служебные функции. С командиром группы станций дальнего воздушного обнаружения – Борисом Тютиковым мы были обречены на общение, потому как его подчиненные – операторы обслуживали в наших постах приборы трансляции воздушной и надводной обстановки. Инженеры групп обработки информации АСУ «Аллея» и «Байкал» Петя Винницкий и Виталий Петров обеспечивали наши стрельбовые станции автоматизированным «целеуказанием» по воздушным и морским целям. С командиром группы стрельбовых артиллерийских станций Александром Переверзевым больше общались командиры артиллерийских батарей. С командиром группы станций ближней надводной обстановки Семеном Михайленко приходилось вольно или невольно пересекаться, неся вахты на рейде и на выходах в море. РЛС «Волга», антенны которой размещалась по диаметрали корабля, не особенно радовали своими возможностями и удобством эксплуатации, а у РЛС «Вайгач», антенны которой размещались по бортам, были значительные «мертвые» зоны, что поначалу вызывало некоторые проблемы. Не было случая, чтобы материальная часть Семы Михайленко нас подводила всерьез.

По нашему общению в бытовой обстановке запомнились отдельные эпизоды, но едва ли они могут быть интересны. Кто из наших сослуживцев, живших в общежитии на Садовой, не запомнил Сему Михайленко? Каждый день до выхода на службу он «делал» многокилометровые пробежки. Казалось бы, бегает, ну и пусть себе бегает. Дело в том, что любовь к спорту Сема умудрялся совмещать с регулярным «принятием на грудь» значительных доз спиртного, и потому нагрузки от пробежек возрастали многократно… Даже в корабельных условиях Семен не изменял своим «привычкам» – систематически «комплексно» тренировался… Шура Переверзев запомнился тем, что он был в числе немногих офицеров, назначенных на корабль с Тихоокеанского флота.

Кроме него в РТС прибыли с ТОФа Винницкий и Петров, успевшие два года послужить операторами ЭВМ на атомных подводных лодках. Прибыв в расположение экипажа с нашивками старшего лейтенанта, Перневерзев несколько погорячился, не принял во внимание слишком большое расстояние между Владивостоком и Николаевым. Экспресс «Владивосток – Москва» доставил его быстрее, чем дошел до корабля приказ командующего ТОФ о присвоении Александру очередного звания. Пришлось представление на присвоение звания «старший лейтенант» посылать повторно уже из нашей корабельной канцелярии. Шура, отличаясь гусарским нравом, любил с размахом погулять. У него это лихо получалось сначала в Николаеве и Севастополе, потом в Североморске. В ресторане «Чайка», я был свидетелем, когда при входе Переверзева в ресторан, оркестр в его честь исполнил вступление к «Встречному маршу».

Под стать ему был Боря Тютиков. Боря был очень хорошим специалистом, ремонтировал любую материальную часть и радиолокационную, и механическую. В отличие от Шуры Переверзева, Боря не любил шумных ресторанных компаний, – выпивал он помногу, но в одиночку. И только потом, мятежная его душа требовала общения. На выходе в море был случай, когда не перекрытая вода охлаждения РЛС «Фрегат» заполнив помещение поста, стала перетекать за комингс и стекать вниз по сходу. Это стало причиной обесточивания щита, питавшего систему управления рулевыми устройствами. По стечению обстоятельств, именно в это время корабль принимал траверсным способом топливо, и ситуация с обесточиванием системы «Питон» грозила катастрофой. На этом эпизоде стоило бы остановиться отдельно. Пока лишь это сказано к тому, что сильно и регулярно пьющий Тютиков становился опасным для корабля. Однажды, это было уже в Североморске на рейде Кильдина; Боря заявился ко мне в каюту полураздетый, в спасательном жилете. Степень его опьянения была близка к критической. Боря заявил, что он собирается вплавь добраться до берега – охотиться на оленей, но опасается замерзнуть и просит плеснуть ему спиртика… для растирания. Зная буйный во хмелю нрав Бориса, можно было не сомневаться, что он попытается реализовать свой бредовый план. Пожертвовав остатками казенного спирта, я «плеснул» в кружку Тютикова ровно столько, чтобы он временно забыл о своих «смелых» планах. Потом, «тело» потенциального охотника на северных оленей пришлось оставить в нашей каюте. Спасательный жилет он так и не дал с себя снять. Пытаясь сохранить Тютикова как специалиста, на подобные его «гастроли» смотрели сквозь пальцы. В конечном итоге, Тютикова перевели в Росляково инженером поверочной лаборатории, где он прослужил пару лет, продолжая жестоко пить. В тот период мы жили с Борисом в соседних домах на Северной Заставе. Последний раз я видел Бориса году в 1981, когда в конце концов, его демобилизовали.

В РТС более чем в других боевых частях ощущалась проблема с офицерами, «перехаживающими» в звании капитан-лейтенант. Это относилось в Туру, Городничему. Потом в эту «компанию» вошли Лубяко, Михайленко. На смену уволенному в запас по возрасту капитану 2 ранга Проусу на должность начальника РТС был назначен командир дивизиона капитан 3 ранга Константин Киреев. Костя более чем соответствуя своей фамилии, часто и помногу «кирял», что явилось основной причиной снятия его с должности.

Первый офицерский состав электромеханической боевой части:

1. Капитан 2 ранга Бильман Мариан Францевич, 1938 г.р.
2. Капитан-лейтенант Терещенко Петр Михайлович, 1936 г.р.
3. Капитан 3 ранга Кононенко Борис Григорьевич, 1940 г.р.
4. Капитан-лейтенант Парикожко Евгений Евстафьевич, 1946 г.р.
5. Старший лейтенант Дзер Николай Иванович, 1946 г.р.
6. Лейтенант Буяновский Геннадий Алексеевич, 1947 г.р.
7. Лейтенант Сергеев Алексей Павлович, 1949 г.р.
8. Капитан-лейтенант Преображенский Георгий Михайлович, 1943 г.р.
9. Лейтенант Юрьев Александр Деомидович, 1948 г.р.
10. Лейтенант Логинов Юрий Михайлович, 1949 г.р.
11. Лейтенант Кубрин Юрий Александрович, 1949 г.р.
12. Старший лейтенант Лютиков Евгений Петрович, 1946 г.р.
13. Лейтенант Райчо Семен Иванович, 1950 г.р.
14. Капитан-лейтенант Тамбов Юрий Васильевич, 1943 г.р.
15. Лейтенант Овчинников Юрий Тимофеевич, 1949 г.р.
16. Лейтенант Нагайников Георгий Иванович, 1949 г.р.
17. Старший лейтенант Захаров Юрий Григорьевич, 1947 г.р.
18. Старший лейтенант Соляник Николай Петрович, 1941 г.р.

Капитан 3 ранга Терещенко был назначен заместителем командира БЧ-5 осенью 1973 года. До этого Петр Михайлович служил пропагандистом в политотделе 183-й БСРК. Кстати, из этого же политотдела на должность секретаря комитета ВЛКСМ был назначен лейтенант Леонид Закатов. Грамотно сориентировался паренек… Пробыл два года на этой «плазматичной» должности и незаметно ушел с корабля на повышение. Лет через десять, по окончании академии, в звании капитана 1 ранга он был уже заместителем командира ПЛАРБ.

Так сложились обстоятельства, что с офицерами электромеханической боевой части мне очень редко приходилось общаться. В заведование Юрия Кубрина входили корабельные краны, и он обеспечивал погрузку ракет на борт корабля. Соляник, отвечая за эксплуатацию всех вентиляционных устройств и холодильных установок, тоже имел непосредственное отношение к обеспечению «холодом» систем управления оружием и поэтому мы были обречены с ним на постоянный и не всегда приятный контакт. У меня есть большое подозрение, что заведующий холодильным комплексом от ООО «Атлантика» в Севастополе «некто» (?) господин Соляник – это все тот же наш первый командир группы дивизиона живучести. С Жорой Преображенским и с Женей Лютиковым мы более пересекались в плане «совместной» эксплуатации переносного электрооборудования. Каждый из них по своему заведованию помогал нам – офицерам БЧ-2, в изучении и освоении корабля. С большинством из них нам приходилось взаимодействовать на вахтах как с вахтенными механиками. Мне приходилось неоднократно в качестве военного дознавателя взаимодействовать с офицерами БЧ-5 при расследовании различных происшествий. Чаще это бывало с Буяновким и Сергеевым. Мне до сих пор непонятно, почему Сергеев так долго «задержался» на должности командира машинно-котельной группы. Кажется, за это время Гена Буяновский успел стать командиром дивизиона движения, послужить на «Дрозде», затем опять вернуться на «Киев» комдивом ДД… для того, чтобы трагически уйти в мир иной. А Сергеев все это время продолжал служить в своей прежней должности. Так же долго служили на корабле Кубрин, Логинов и Овчинников. На фотографии 1981 года, запечатлевшей офицеров, входивших в первый экипаж, они фигурируют в почетном и скромном звании капитан-лейтенантов.

С первых же дней пребывания в составе экипажа часто приходилось общаться с заместителем командира дивизиона движения по политчасти Евгением Парикожко. В свое время Женя окончил среднее артиллерийское училище в Одессе, затем некоторое время служил офицером для поручений при Члене Военного совета ЧФ. Быть может, полученная в юности специальность была одной из причин неравнодушного отношения к нам – специалистам ракетно-артиллерийской боевой части.

Для соблюдения некоторой видимости хронологии в описании событий нам предстоит вернуться в Третий военный городок Николаевского Военно-морского гарнизона в конце июля 1973 года.

Третий военный городок, если оперировать категориями времени его создания и оборудования, представлял собой Флотский полуэкипаж. Флотский – потому как предназначался для проживания в береговых условиях экипажей строящихся и ремонтирующихся на Николаевских верфях кораблей, а полуэкипаж – потому как стандартный экипаж линейного корабля начала ХХ столетия предполагал как минимум размещения 1000 человек. Наш же городок по своей инфраструктуре был рассчитан максимум на 500-600 человек. Если при этом учесть, что городок этот использовался как береговая база кораблей, строящихся и ремонтирующихся на двух заводах, – «Черноморском» и «Заводе имени 61 коммунара», то становится понятным, что в обычном варианте этот «городок» использовался именно как береговая база с временным, строго ограниченным сроком пребывания экипажей, оперативно «сколачиваемых» и направляемых непосредственно на свои корабли. Так, в сентябре 1974 года, городок покидали части экипажа БПК «Керчь», вселяющиеся на свой корабль, и в освобождающиеся помещения «заселялись» представители экипажа ТАКР «Киев».

Городок по своей инфраструктуре представлял собой маленький гарнизон. Основу городка составляла трехэтажная казарма, располагавшаяся буквой «Глаголь», с фасадом, выходящим на улицу. По периметру территории, начиная от капитально оборудованного КПП, шли здания служб обеспечения. В левой стороне от входа располагался Штабной корпус, за ним – так называемая «кают-компания» для питания офицеров, столовая личного состава. Далее – вдоль периметра располагались одноэтажные и двухэтажные здания служб жизнеобеспечения, довольствующих структур и бытовых помещений. Большую, центральную часть городка занимал, как это традиционно водится – строевой плац. Слева, за хозяйственными строениями, в глубине парковой зоны – спортивная площадка и летний, открытый клуб. Если не считать отдельных уродливых переделок, как-то церковь под санитарную часть, то можно сделать вывод, что городок сохранил свой облик, приданный ему при перестройке в 1898 году. Особый, неповторимый колорит придают казарменному корпусу лестничные конструкции, собранные из мощных металлических балок с настилом из корабельных «паел». Видимо «городки» эти при судостроительных заводах строились по единой отработанной схеме, нечто подобное мы наблюдаем в Петербурге, недалеко от проходной «Адмиралтейского завода» в Лиепае – рядом с судоремонтным заводом. Не говоря уже о Кронштадте – там вся центральная часть города напоминает большой военный «городок».

В упоминавшемся штабном корпусе размещался штаб и политотдел 183-й БСРК ЧФ (бригады строящихся и ремонтирующихся кораблей Черноморского флота). Служба в таком штабе, не говоря уже о политотделе – «голубая» мечта любого корабельного офицера. По всем внешним признакам кабинеты офицеров штаба и политотдела напоминали образцовые стойла породистых, но давно непуганых и явно застоявшихся лошадей. На фоне тех материальных благ, которыми располагали офицеры и мичмана штаба их, похоже, не смущали ни низкие должностные категории (кстати – не ниже чем в штабах боевых корабельных соединений), ни отсутствие «плавающей» надбавки к должностному окладу. Комбригом в те годы был симпатичный поджарый капитан 1 ранга С.М. Савицкий – участник войны, бывший командир крейсера, опытный корабельный офицер. Начальником политического отдела (заметьте, в обычных бригадах кораблей штатом предусматривались заместители командиров бригад с пропагандистом, инструктором по комсомолу и спец-пропагандистом, «подсаживаемым» на боевую службу – Б.Н.), был капитан 1 ранга Цыкало, до этой должности служивший заместителем командира по политчасти 21-й бригады противолодочных кораблей.

Визитной карточкой городка был командир береговой базы – майор Вассергиссер (по простонародному Вася-глиссер). Весу он был весом килограммов под двести и обладал внешностью Карабаса-Барабаса. Нужно признать, что это был самый заметный и деятельный офицер в городке. Судя по порядку и ассортименту в складах вещевой, шкиперской и продовольственной служб, то сюда можно было водить экскурсии как на объекты образцово-показательных подразделений береговых баз. Единственно, что следовало уточнить – вся эта образцово-показательная структура предназначалась, прежде всего, для обслуживания и обеспечения штатного состава штаба бригады и прикомандированных частей. А это были: военные представительства заводов, работающих на флот, прежде всего, судостроительных, и связанных с ними дочерних предприятий типа Южно-Турбинного завода и проч. Что же касается офицеров и мичманов, прибывавших на строящиеся корабли, то одним из условий откомандирования к новому месту службы – в Николаев, было обязательное обеспечение вещевым довольствием по местам прежней службы. Поэтому все это поражающие глаза изобилие было «не про нас». Причем, такая практика распространялась и на продовольственное обеспечение. С первого дня прибытия в распоряжение командира В/Ч-30920, и размещения в Военном городке, нас определяли на трехразовое питание в столовой военного городка, но сразу дали понять, что реально мы можем рассчитывать лишь на обед, и в крайнем случае – на ужин, и только как исключение – на завтрак.

 

Комментарий Косинова: «В то, да и в это время, лично меня все эти так сказать «проблемы» касались ну совсем никак. Вот командир дивизиона, или командир боевой части с их претензиями и замечаниями (кстати, дистанция и субординация выдерживались), а уж не дай бог старпом, или САМ КОМАНДИР на тебя обратят внимание… это была трагедия (или наоборот) вселенского масштаба, ну, или, почти.

Потому, что всегда было ЗАВТРА.

А это было не то, что было ВЧЕРА.

Было другое каждодневное мочало: заснувший дневальный, грязный неглаженный гюйс на утреннем осмотре и т.д. и т.п. Этим и жили причастные, т.е. командиры подразделений, да и инженеры из тех, кто понимал задачи и разделял ответственность, хоть и «проколовшиеся» Васильчук, Таран, Леоненков, иных боевых частей офицеры (порой в странноватом вида представленные автором) – все привнесли свой труд в формирование и становление экипажа первого авианосца СССР…».

 

Не хотелось бы превращать «свои» (?) воспоминания в подобие сайтов Интернета, где каждый выражает свое мнение, часто не совпадающее с прочими… Косинова и прочих «женатиков» не интересовал режим работы столовой «городка», так как они питались в домашних условиях. Общежитие на Садовой находилось в 10 минутах хода от «городка» и разве только самый ленивый, из тех у кого под боком была жена, не пользовался этим условием в обеденный перерыв и, не дожидаясь ужина, спешил «домой». О завтраке в столовой городка эта категория офицеров «вспомнила» лишь во время организационного периода.

Для завтрака офицерам экипажей кораблей выделялось 15 минут, а притом, что столов в зале было с десяток, что создавало известные сложности в течении всего срока нахождения нас на казарменном положении. При расселении в общежитии, никто не лишал нас права питаться по-прежнему в столовой, но теперь возможность завтрака как такового отпадала. Привычный завтрак в офицерской столовой «не вписывался» в утренний распорядок нашего экипажа, привязанный к типовому корабельному распорядку, при котором офицеры завтракали до подъема флага, в отличие от господ офицеров штаба, которые прибывали на службу к 8 часам утра. Официантки в столовой, прекрасно разбираясь в обстановке, не спешили накрывать на столы, затягивая время до момента построения нашего экипажа на плацу. А после построения наступало время завтрака «господ» офицеров штаба бригады. Валера Леоненков пару раз попытался позавтракать после построения экипажа, но после этого ему предстояло выдержать жесткие условия диспута о правах человека и гражданина с ВРИО старпомом капитаном 3 ранга Удовицей. И это было самое безобидное проявление стандартного бербазовского жлобства. Мне не пришлось познакомиться с условиями обеспечения экипажей кораблей, строящихся на заводах Ленинграда, и я до сих пор верю, что там все обстояло значительно пристойнее.

Экипажу нашего корабля были выделены помещения на двух этажах левого крыла казарменного корпуса. Лестничные «марши» и площадки были собраны из металлоконструкций с очевидными признаками судостроительного происхождения. Нечто подобное можно наблюдать в старых тюрьмах и КПЗ областных центров. Сразу при входе с лестничного марша второго этажа мы попадали в коридор, в котором с левой стороны располагались кабинеты с типовыми для корабля табличками: «строевая канцелярия», «вещевая служба» и пр. Затем шли кабинеты командиров боевых частей и начальников служб. С лестничной площадки этажа, справа от входа в административный коридор, находился вход в жилой отсек, предназначенный для проживания офицеров и мичманов. Это было типовое казарменное помещение со спальным отсеком, с бытовой комнатой, санитарным блоком. Особого восторга это обиталище не вызывало, так как, говоря казенным языком, подобное размещение являлось элементом казарменного положения, с той лишь разницей, что при фактическом казарменном положении на личный состав распространялись все требования устава внутренней службы, применимые к военнослужащим срочной службы. Для нас, молодых офицеров, недавно закончивших училища, где приходилось годами жить в подобных условиях, особых проблем не было, тем более, что такие условия объявлялись временными и предусматривали ночлег только тех, кто не подыскал себе жилье за пределами военного городка. Командиры боевых частей и начальники служб получили привилегию – им позволили поставить койки в кабинетах.

Получилось так, что подавляющее большинство офицеров и мичманов ведущих боевых частей эти прелести казарменного обитания толком не успело оценить, так как с первого же дня пребывания в Николаеве для большинства из них начались бесконечные командировки. Дело в том, что в строительстве и оснащении техникой корабля принимали участие более 200 ведущих предприятий нашей державы. Одни из них изготавливали уникальное штурманское оборудование, другие – новейшие ракетные комплекса, третьи – новейшие средства обеспечения и обслуживания авиации, четвертые – радиотехническое, гидроакустическое и пр. и пр. И по всем этим направлениямм было спланировано и активно осуществлялось обучение персонала, которому предстояло эту технику эксплуатировать на борту новостроящегося корабля.

Такой подход к решению проблемы был уже отработан в процессе введения в строй первых в серии атомных подводных лодок. Профильные институты и учебные центры на флотах предоставляли реальную возможность получить теоретические знания и первичные практические навыки непосредственно от фактических разработчиков систем, затем закрепить их в заводских условиях, что называется «с нуля», наблюдая сборку, монтаж и первичную регулировку оборудования, участвовать в процессе приемки оборудования и образцов вооружения военными представителями, и более того – подписывать соответствующие акты приемок. Офицеры и мичмана получали возможность участвовать в монтаже и в базовых (бортовых) испытаниях техники в процессе, так называемых, швартовных, ходовых и прочих испытаний. Такой процесс позволял в совершенстве овладеть техникой, получить качественные навыки в ее эксплуатации и ремонте, а также в боевом использовании. В структуре, обеспечивающей подготовку экипажей подводных лодок, существовали специальные учебные центры на базе которых шло постоянное обновление техники и вооружения. Существовал незыблемый принцип, следуя которому все новейшие образцы техники и вооружения подводных лодок сначала устанавливались в этих центрах в тренажерном варианте и только потом – непосредственно на борту строящихся лодок. Это было дорогое, но жизненно необходимое «удовольствие». Теперь же, первая часть этой схемы обучения была предусмотрена в процессе освоения новостроящегося надводного корабля…

Пользуясь авторским правом, и четко следуя пожизненным постулатом Кузьмы Пруткова, о том, что «нельзя объять необъятное», я строю свои воспоминания на жизни и деятельности офицеров первого состава БЧ-2 экипажа ТАКР «Киев» и только в части касающейся упоминаю офицеров и мичманов других боевых частей и служб.

Я уже вел речь о том, что по всем объективным и субъективным признакам основными предшественниками – предвестниками нашего корабля были ПКР «Москва» и «Ленинград». Командиром БЧ-6 – боевой части обслуживания и обеспечения авиации был назначен бывший начальник ТЭЧ ПКР «Ленинград» – майор Рыжков. Он был одним из тех, кто в свое время составил первый экипаж «Ленинграда». Рыжков, вспоминая о тех временах, говорил, что по прибытии в Николаев, они буквально через пару месяцев уже вселились на корабль, то есть, их миновало сомнительное счастье стать долговременными обитателями военного городка. Нам же по срокам пребывания в городке, похоже, предстояло стать лидерами «долгостроя». Даже командование бригады, привыкшее к спокойной и размеренной жизни, было, похоже, не в восторге от перспективы иметь на территории городка порядка сотни офицеров и мичманов, при дальнейшей перспективе увеличения их числа. Нам же обстановка стала ясна, когда, где-то через неделю после прибытия в Николаев мы впервые увидели «место нашего будущего служения». Сергей Косинов с явным налетом романтичности и торжественности вспоминает об этом дне. Предоставляя ему слово, надо будет при случае спросить у Сергея Алексеевича: не стал ли он писать лирические стихи, а быть может, патриотические? После 60-летнего юбилея всякое случается…

У меня вид корабля вызвал несколько иные ассоциации. Лагом к достроечной стенке завода был ошвартован громадный корабельный корпус без каких либо признаков оснащения и вооружения. Верхняя палуба этого корабля-монстра была уставлена всевозможными металлическими контейнерами, вагончиками, ящиками циклопических размеров. Палуба и весь корпус был переплетен трубопроводами, кабелями, шлангами, тросами, напоминавшими щупальца спрута-мутанта. Трубопроводы парили, шланги и тросы скрипели. Кое-где искрилась сварка. Весь этот необычный вид дополнялся тремя громадными сходнями, изготовленными из необработанного дерева и предназначенными для перемещения по ним рабочих и различного носимого оборудования. Но не это было самым главным впечатлением – мы не заметили даже отдаленных признаков «ударной стройки коммунизма…». Рабочих на борту было немного. Летом и осенью 1973 года была одна из многих «рабочих» пауз в постройке корабля, которых впереди предстояло еще немало. Процесс строительства столь затратного объекта,– точнее «заказа № 101», напрямую зависел от проблем финансирования военного судостроения. Наибольшее оживление наступало в конце календарного, либо финансового года, – и такие этапы нам предстояло наблюдать в декабре 1973, декабре 1974 и в апреле 1975 годов. Если до сего момента нам могли бесконечно рассказывать о перспективных сроках монтажа оборудования, сроках вселения, то теперь мы могли воочию убедиться в призрачности и нереальности всех этих планов. Впечатление, прямо скажу, было удручающее. На этом корпусе-гиганте единственным местом, по которому прошлась кисть маляра, была эмблема в виде стилизованных крыльев, с якорем и звездой по центру. Примерно такая эмблема красовалась на рукавах летчиков морской авиации до введения погон. И именно этой эмблеме на долгие годы предстояло стать эмблемой авианесущих кораблей. В тех же условиях явно затянувшегося «долгостроя» блестевшая свежей эмалевой краской эмблема авианесущих кораблей смотрелась как некая издевка.

Для уточнения складывающейся обстановки следовало принять в расчет многие обстоятельства. Каждого из нас волновали, прежде всего, личные перспективы. Одно дело, если ты успел послужить на корабле или в береговой части несколько лет, несколько «притомился» на службе и теперь получил назначение на перспективную по категории и по окладу должность. А если при этом для освоения функциональных обязанностей по будущей должности тебе предстоит много и долго обучаться в институтах в КБ заводов и непосредственно на предприятиях Москвы и Ленинграда или Ульяновка получая при этом неплохие командировочные надбавки, то почему бы и не «послужить» в таких условиях? А если ты уразумел, что при твоей служебной категории на конкретной должности особая подготовка и учеба не предусматривается, а вот, как минимум – двухгодичное прозябание в береговых и плавказармах уже точно просматривается – вот тут-то и стоило бы призадуматься и трезво оценить ситуацию.

Кстати, офицеры и мичманы, проходящие теоретический и практический курсы по изучению новейшей, перспективной материальной части, завязывали полезные знакомства в военных институтах и военных представительствах, что нередко способствовало их последующему переходу в эти структуры. Да и в самом простом, что называется, приземленном варианте – эти офицеры становились первыми представителями флота, овладевшими знаниями и навыками, позволявшими им успешно эксплуатировать и использовать уникальную материальную часть. В подавляющем большинстве в ходе дальнейшей службе они станут флагманскими специалистами корабельных соединений, специалистами отделов и управления Военно-морского флота, сотрудниками профильных военных институтов.

Все это было прекрасно, но распространялась такая практика только на офицеров и мичманов, назначенных на должности, предусматривающие эксплуатацию новой, уникальной техники. В нашей боевой части к этой категории относились все офицеры и мичмана, назначенные в 1-й РД, командир БЧ и старший инженер боевой части. Из двух лет, что нам предстояло пробыть в Николаеве, они пробыли в учебных командировках, не менее года. Бывало, что, не успев прибыть из одной командировки, они тут же готовились к убытию в другую. Если мне не изменяет память, то им не удалось побывать только на стендовых испытаниях стартового комплекса, и то только потому, что в это время корабль уже проходил ходовые испытания в Черном море.

Кстати, во время стендовых испытаний на стартовом комплексе произошел пожар, в результате чего, контейнеры для крылатых ракет были установлены с большим опозданием. В плане учебы складывалась несколько своеобразная ситуация: офицеры и мичмана штурманской боевой части в полном составе и в несколько приемов направлялись на изучение и освоение навигационного комплекса, связисты в таком же режиме осваивали свои уникальные комплексы в Ленинграде. Специалисты радиотехнической службы активно осваивали комплексы помех, новые РЛС, новейшие комплексы обработки информации. Ульяновск, где были размещены основные заводы по этим системам, стал для них чуть ли не родным городом.

Аналогичная картина наблюдалась со специалистами по гидроакустике, по комплексу управления и наведения авиации, по системам обеспечения авиации и пр. Неоднократно можно было наблюдать ситуацию, когда группа еще не возвратилась с одной командировки, а в адрес командира прибывало требование отправить эту же группу на очередной этап учебы. Вне всякого сомнения, такой процесс позволял изучить, освоить материальную часть, получить первичные навыки по ее эксплуатации. Пройдет несколько лет и по итогам государственных испытаний техники и вооружения эти же специалисты будут отмечены правительственными наградами. Так, за освоение комплекса связи «Тайфун» орден Трудового Красного Знамени получит командир боевой части связи Сушко В.И. Такой же высокой наградой будет отмечен командир дивизиона живучести – Тамбов, командир 2-го дивизиона РТС Костя Киреев, старший штурман Удовица. На фоне столь интенсивного «учебного» процесса несколько неуютно ощущали себя те, чье будущее заведывание, не являлось уникальным и, по мнению командования не требовало столь «углубленного» освоения.

Что же касается офицеров 2-го и 3-го зенитных ракетных дивизионов, на вооружение которых планировались комплексы «Шторм» и «Оса», ранее уже устанавливаемые на кораблях, то считалось, что они освоят материальную часть «по ходу событий», то есть, в процессе монтажа и сдачи комплексов на корабле. Такая же перспектива ждала и командиров артиллерийских батарей.

С первого дня пребывания в Николаеве, мы ощутили «внимание и заботу» со стороны командования бригады и гарнизона. Не успев толком освоиться на новом месте нас задействовали на предпраздничных мероприятиях по дню ВМФ. Уже на третий день своего пребывания в Николаеве я, обрядившись в белую парадную тужурку, делал доклад, посвященный дню флоту, в одном из цехов предприятия «Эра». Немного освоившись на новом месте, мы узнаем, что командование бригады совместно с командованием гарнизона готовы приложить максимум усилий и изобретательности чтобы активно нас задействовать по своему – «особому» плану. Это была львиная доля гарнизонных дежурств и патрулей, прикомандирование к различного рода комендатурам и прокуратурам, большей частью – нештатных, привлечение ко всякого рода шефской деятельности. Это и оборудование пионерских лагерей и выступления на различных предприятиях и пр. и пр.

К примеру, капитан-лейтенант Тур из РТС в течение полутора лет исполнял обязанности помощника коменданта гарнизона. И похоже была б на то его воля – изменил бы профиль своей служебной деятельности. Старший лейтенант Балясников и лейтенант Никольский были назначены военными дознавателями и, по сути дела, использовались по планам военной прокуратуры Николаевского гарнизона. Балясников настолько восторженно и творчески воспринял свои обязанности «старшего» дознавателя, что за ним прочно закрепилась кличка – «лохматое ухо».

Кстати, подобная «специализация» нередко, по сей день, приводит к тому, что офицеры принимают несколько вымученное, но вполне логичное решение – продолжить свою службу уже в качестве сотрудников прокуратуры. В течение двух последующих лет меня и нескольких офицеров связистов регулярно привлекали к приему экзаменов в учебном центре связи. Эта «специфическая» нагрузка кончилась тем, что старший инженер боевой части связи капитан-лейтенант Семенов, склонный к неумеренному употреблению спиртного, после неоднократных экзаменационных контактов со своими бывшими коллегами вынужден был вернуться на свою прежнюю должность офицера-преподавателя в этом центре. У будущих специалистов ЗАС я принимал экзамены по военно-морской практике и как напоминание о тех днях на всю последующую службу сохранял и использовал по назначению полученный на память комплект флажков БЭС (Боевого эволюционного свода), мастерски выполненный на специальном картоне.

Кто из ветеранов первого состава экипажа «Киева» помнит о том, что первым заместителем командира корабля по политической части был капитан 3 ранга СУШКОВ? По дошедшей до нас информации капитан 3 ранга Сушков к моменту назначения на должность заместителя командира по политической части успел послужить политработником в бригаде ОВРа, обучался в академии им. Ленина и в Военной академии. В Военной академии в те времена готовили будущих военных атташе, и в ходе обучения в ней существовали исключительно жесткие «установки», выдержать которые могли далеко не все, там обучавшиеся. С учетом того, что Сушков был назначен на должность политработника, – то есть вернулся к своей прежней (до учебы в Военной академии специальности – Б.Н.), можно предположить, что с карьерой военного дипломата у него что-то не заладилось. Помню только, что пробыл Сушков в составе экипажа не более двух месяцев, так – как поздней осенью того же 1973 года заместителем командира корабля уже был капитан 3 ранга Дмитрий Васильевич Бородавкин.

Комментарий Косинова: «Я помню. Статный, лощенный, отдаленный… был такой, но памяти не оставил. В отличие от первых «командиров» «Киева»: к примеру, лейтенанта Отария Чхартишвили… Узнать бы из первых рук, от кого и кому из лейтенантов в 1972-1973 годах переходила корабельная печать и с какими полномочиями…».

Где-то, начиная с сентября 1973 года, выполняя директивные указания Главного ОРГМОБУ ВМФ, в военный городок стали пребывать первые партии матросов и старшин, направленных на укомплектование экипажа.

Это «явление» было ярким проявлением традиционного воинского (?) идиотизма. Причем, идиотизма комплексного. Начиная с того, что само мероприятие это, с учетом существенных переносов сроков ввода корабля в строй, следовало бы своевременно скорректировать. Подбирались на флотах «специалисты», прослужившие на кораблях не менее одного года, что с учетом полугодичного обучения в учебных отрядах, предполагало последующую службу в течение оставшихся полутора лет. Как показали дальнейшие события, большинство этих матросов и старшин было уволено в запас задолго до перехода экипажа на корабль. Комплектование подразделений электромеханической боевой части в какой– то мере оправдывалось обстоятельствами, так как уже в тот период шел монтаж и оборудование в машинно-котельных отделениях и трюмах корабля. Эти подразделения во главе со своими командирами первыми из экипажа переселятся поближе к строящемуся кораблю. Их разместят на плавмастерской, ошвартованной рядом с «объектом № 101», так в заводской документации значился наш корабль.

Поневоле, я явился соучастником процесса формирования экипажа личным составом. Несмотря на строжайшие указания и директивы по выделению с флотов самых лучших матросов и старшин, среди них было много потенциальных нарушителей воинской дисциплины. Матросы эти выделялись не только с Черноморского, но и с Северного, Балтийского и даже Тихоокеанского флотов. Так на Тихоокеанский флот (по принципу: чем дальше, тем лучше) отправился капитан-лейтенант Евгений Версоцкий. Даже сейчас, сорок лет спустя, Евгений Иванович с «тоской и грустью» вспоминает о той памятной командировке на край света. Наверняка, он до сих пор жалеет, что Аляска в то время была уже недосягаема для нашего флота, а то и туда стоило бы заглянуть. В августе 1973 года и на другие флоты были посланы офицеры экипажа с задачей отбора, комплектования и сопровождения групп матросов в Николаев. Я вместе с командиром БЧ-3 капитан-лейтенантом Кузьминым был направлен в Североморск. Сам Кузьмин являл собой наиярчайшую иллюстрацию несовершенства и порочности работы флотской кадровой структуры, ярко проявившейся в процессе формирования экипажа. Молодой 30-летний офицер, Кузьмин был вполне сформировавшимся алкоголиком, страдающим периодическими запоями. Долго в нашем экипаже он не задержался и со скандалом в ноябре 1973 года он был снят с занимаемой должности. Пока же я под его руководством отправился выполнять важное задание командования, действуя в соответствии с Директивой ГШ ВМФ.

Нам предстояло произвести отбор, проверку и доставку к месту службы 80 матросов и старшин с кораблей 7-й ОПЭСК и 2-й ДПК Северного флота. Командировка эта достойна особого описания, и я остановлюсь на ней подробно. Из Николаева в Мурманск мы ехали с пересадкой в Москве. В Москве с нами в одном купе оказалась симпатичная миловидная дама лет 38. Мой руководитель сразу же не только распушил свой павлиний хвост, но и сверх всякой меры раскрыл свой клюв. На правах старшего он пару раз направлял меня в вагон ресторан за спиртным и закуской, а затем он с вновь обретенной подругой переместился в вагон-ресторан для «…продолжения банкета». Проспав ночь праведным сном младенца, утром я обнаружил, что «Кузя», он же «Волкодав» и он же капитан-лейтенант Кузьмин, оживленно воркует с нашей спутницей, сидя в синих семейных трусах на ее живописно раскрытой койке. Мое пробуждение было радостно встречено в надежде, что я «слетаю» в ресторан. Считая себя невольным соучастником «творческого процесса», я не только всячески способствовал продлению «праздника», но и присоединился к процессу обсуждения подробностей недавно завершившихся в Североморске съемок эпохального для моряков фильма «Океан». Как оказалось, наша попутчица не только участвовала в обеспечении съемок по поручению общественных организаций флота, но и снялась в нескольких сценах, в том числе в сюжете, изображавшем шумное застолье, организованное в квартире старинной подруги одного из героев фильма – командира корабля, которого мастерски сыграл Олялин. Все кто фильм этот смотрел, эти сцены легко припомнят, а те, кому их еще предстоит оценить, смогут убедиться, что сюжет этот удался, обстановка была исключительно реалистичной и на практике «отработанной» актерским коллективом с привлечением местной «творческой» интеллигенции.

В процессе общения со словоохотливой дамой выяснилось, что ее сын – курсант училища им Верховного Совета, а муж – начальник штаба корпуса ПВО, охраняющего небо над главной базой Северного флота. Но и эта информация не заставила нас насторожиться до того момента, пока не выяснилось, что заботливый муж обычно встречает свою несравненную супругу… В этой связи, зная, что нам предстоит добираться в Североморск, нам было любезно предложено воспользоваться служебной машиной встречающего мужа. Адекватно оценивая ситуацию, мы стали горячо убеждать нашу «заботливую» попутчицу, что мы прекрасно доберемся до Североморска.

В процессе нашего веселого спора за окнами нашего вагона появился перрон мурманского вокзала, в центре которого заметно выделялась фигура полковника, ростом никак не менее двух метров и весом поболее 150 килограммов. На моих глазах лоб нашего прежде невозмутимого «Волкодава» покрылся крупными каплями пота. Выходя из вагона, мы стали свидетелями радостной встречи любящих супругов и на реплику: «Леша, это мои попутчики, подвезем мальчиков?». Без дополнительных указаний водитель полковника – лихой сержант, забросил наши дорожные сумки на «задок» служебного «газика», а «мальчики», не дожидаясь повторного приглашения, взгромоздились на заднее сиденье машины. Через 20 минут мы уже подъезжали ко входу в гостиницу «Океан» и, прощаясь со счастливой парой, были уверены, что командировка началась неплохо… Проблема была лишь в том, что деньги, выделенные нам на командировочные расходы, до вчерашнего вечера находились у Кузьмина и при подсчете оставшейся наличности мы решили, что вполне сможем разместиться не в гостинице, а на одном из кораблей эскадры…

По задумке флотского командования весь процесс выделения личного состава для нашего корабля должен был осуществляться командованием обозначенных в директиве соединений при общей организации и контроле представителями ОРГМОБ отделений штабов флотов. На деле все оказалось значительно сложнее. Разместившись на БПК «Кронштадт», мы отправились в штаб Северного флота. Получив в штабе контактные телефоны офицеров, ответственных за непосредственный процесс выделения личного состава, мы разнесли выписки из Директивы командирам кораблей, из состава экипажей которых нам предстояло отбирать людей. Это был рутинный процесс ознакомления с личными карточками матросов и старшин, с последующим знакомством с ними на местах и заменой в случае необходимости на других кандидатов. В назначенный день команды матросов, предназначенные к отправке в Николаев, были выстроены на причале. Во главе каждой команды находился офицер, призванный представлять их и по ходу дела решать все спорные вопросы. Проверка вещевого аттестата, наличие всех необходимых документов и пр. и пр.

Тем, кто в процессе службы сопровождал призывников или новобранцев, знакомы проблемы, связанные с этим непростым процессом. А теперь представьте себе,– восемьдесят матросов и старшин, хорошо себя зарекомендовавших, прослуживших на кораблях более полутора лет, привыкших к своему подразделению и своему кораблю; вдруг вырываются из своего коллектива и направляются неведомо куда и неведомо зачем… Для большинства из них это было маленькой текущей неприятностью, для других, более впечатлительных – маленькой трагедией. Уже в процессе движения на автомашинах на вокзал из нашей команды исчезли два старшины, прослужившие на одном из кораблей полтора года, и, как выяснилось позже – имевшие девушек в Североморске. Не обнаружив беглецов при построении на вокзале, мы сообщили об этом в штаб флота. Весь путь от Мурманска до Николаева с двумя пересадками мы преодолели без происшествий. Через неделю после нашего прибытия в Николаев вместо двух беглецов нам доставили троих, но уже совсем других.

Командир БЧ-3 капитан-лейтенант Кузьмин, с которым мы совершили «героическую» доставку из Североморска в Николаев личного состава, уже ноябре 1973 года был снят с должности. Первопричиной тому стали… евреи. Казалось бы, какое отношение к служебной деятельности Кузьмина имели евреи? Да самое прямое. В октябре того года разразился очередной арабо-израильский конфликт, в процессе которого осуществлялась всемерная поддержка арабов со стороны СССР. Из черноморских портов один за другим пошли в район конфликта транспорты с техникой, вооружением и боеприпасами. Николаевский морской порт стал одним из основных пунктов перевалки, загрузки и отправки этих грузов. Как это было принято во все времена, процесс этот сопровождался различными легендами прикрытия и завесой «секретности» (?). Каждый день в порт направлялись команды наших матросов во главе с офицерами и мичманами для участия в погрузочных работах. Помню, что меня очень удивили патроны для автомата ППШ, высыпавшиеся из разбитого при спешной погрузке ящика…

В ходе всего этого процесса «интернациональной» помощи на каждый из транспортов назначался расчет военных моряков для организации связи с командованием во время перехода. Один из таких расчетов возглавил капитан-лейтенант Кузьмин. Транспорт, на котором он находился, успешно выполнил поставленную задачу и доставил специальный груз в Александрию. В обычном, стандартном варианте, Кузьмину предстояло стать кавалером ордена Красная Звезда. Но в порту с ним случилось «небольшое» (?) приключение. Нарушив жесткую инструкцию и отлучившись с борта транспорта в поисках спиртного, он попал под налет израильской авиации. Спасаясь от свистевших осколков, он ничего другого не придумал, как прыгнуть в воду залива. Видимо, к этому моменту изрядную дозу спиртного он уже успел принять. Когда после окончания бомбежки порта Кузьмина извлекли из воды, то выяснилось, что в его могучее тело впилось до десятка мелких осколков, извлечение которых потребовало хирургического вмешательства. Но самое неприятное заключалось в том, что на официальном, мидовском уровне была зафиксирована пьянка советского офицера в иностранном порту в боевой обстановке. После этого происшествия капитан-лейтенанта Кузьмина в расположении нашего экипажа мы больше не наблюдали. Жалел ли он о том, что его «изъяли» из нашего экипажа, я не знаю.

Процесс прибытия в Военный городок личного состава, сопровождался переходом офицеров и мичманов в военную гостиницу, располагавшуюся на углу улиц Садовой и Чигрина. Гостиницей, даже военной, эта здание можно было назвать с очень большой натяжкой. В самом лучшем случае оно напоминало общежитие какого-нибудь нищего завода. Первый этаж представлял собой подобие административного отсека, с бухгалтерией, кабинетом заведующей, дешевым буфетом, условно действующим душем, кладовой постельного белья и прочих принадлежностей. Второй этаж состоял их комнат, рассчитанных на четырех человек, с обязательной койкой, тумбочкой, столом с четырьмя стульями и умывальником. Третий этаж условно предназначался для семейных «постояльцев». В отличие от второго этажа он был оборудован двумя помещениями для приготовления пищи. Кухни эти были расположены в концах этажного коридора и имели по соседству бытовые помещения.

Этап нашего проживания в общежитии затянулся до мая 1975 года – до фактического выхода корабля из Черноморского завода. По мере увеличения числа холостых постояльцев, а офицеры и мичмана продолжали прибывать, – заполнялись пустующие комнаты третьего этажа. История проживания нас, молодых, холостых офицеров в этом общежитии, как говорит Сергей Косинов, «особая песня». Неупорядоченный быт холостых офицеров во все времена вызывал разные кривотолки. Явного пьянства в нашей среде не наблюдалось, но в выходные дни, да и в вечернее время мы могли посидеть в кафе и ресторанах центра города, либо «отметиться» в буфете ж/д вокзала, который почему-то постоянно оказывался на нашем пути. Нас очень возмущала практика дежурных администраторов общежития закрывать дверь на замок в 22 часа. Пробиться в общежитие поздно вечером было нереально. Был случай, когда группа лейтенантов, изыскивая способы проникнуть внутрь здания через зарешеченное окно туалета, в режиме «форточника» использовала самого «хрупкого» из нас – лейтенанта Суслина из штурманской боевой части.

Однажды, находясь во главе гарнизонного патруля, я был направлен для обеспечения порядка среди военнослужащих в парке на берегу Буга. В тот вечер в парке проводились массовые гуляния. В праздничной толпе в районе танцевальной площадки я увидел офицера нашего экипажа Бориса Тютикова. Борис был в компании с симпатичной блондинкой. Боря был трезв и потому явно скучал. Поздоровались с Борисом, он меня представил своей «даме». Звали очаровательную блондинку – Ирина. Став между нами, бойкая девушка заявила, что, находясь между тесками – Борисами, она вправе загадить желание, а мы обязаны его исполнить. Выполняя ее желание, передав повязку начальника патруля Тютикову, я пару раз станцевал с Ириной. Боря, казалось, с чувством огромного облегчения пожелал нам приятного времяпрепровождения и, вернув мне повязку начальника патруля, исчез в праздничной толпе. Проводив Ирину до остановки автобуса я договорился с ней о встрече.

Ира училась в николаевском институте культуры и была во всех отношениях «…ну очень «культурная» и интересная девушка. С ней было о чем поговорить, весело и непринужденно провести время. Она была яркая (сейчас бы сказали – натуральная блондинка), высокая, стройная, с хорошей спортивной фигурой. Немного настораживало то, что она была если и не вруньей, то уж точно большой – фантазеркой, что для девятнадцатилетней красивой девушки было простительно. Поначалу мне нравилось появляться с ней в людных местах, на танцевальных площадках, в кафе. Наше увлекательное общение продолжалось до праздника – дня танкиста. В тот вечер мы расположились в уютном кафе недалеко от проходной завода имени 61 коммунара, то есть в 200 метрах от «нашего» Третьего военного городка. О том, что в тот день танкисты празднуют свой профессиональный праздник, я узнал уже в процессе вечера. Я уже несколько привык к тому, что на нас, точнее на мою «даму», обращали внимание в людных местах. На этот же раз внимание к Ирине «местной» публики стало принимать угрожающие масштабы. Несколько раз ее приглашали на танец слегка подвыпившие офицеры-танкисты, а затем, когда к нашему столику повадилась всякая шантрапа, я стал вежливо их отваживать. Особо нам досаждала компания, по виду очень напоминавшая переодетых в гражданскую одежду сверхсрочников.

В какой-то момент ко мне подошел мичман с корабля, стоявшего в ремонте в заводе 61 коммунара, и предупредил, что на выходе из кафе меня собираются избить. Проявлять чудеса героизма я не собирался. Мичман, видя мое затруднительное положение, решил нам помочь. По его сигналу нам следовало быстро выйти из кафе, при условии, что он задержит этих босяков. Мы с Ириной так и поступили, – рванули так, что я забыл на спинке стула свой пиджак. Не успели мы сойти с крыльца кафе, как чуть ли ни нам на головы вылетел наш добровольный защитник, фактически выброшенный из дверей кафе. Не считая того, что в кафе продолжилась какая-то возня, можно сказать что на этом инцидент был исчерпан… Подняв нашего спасителя с тротуара, мы совместными с Ириной усилиями привели его в пристойный вид и с благодарностью провели к проходной завода. Дождались пока наш пострадавший «за правое дело» защитник не пройдет контрольный турникет.

На следующий день, когда я пришел, чтобы забрать свой пиджак, работники кафе сказали, что если бы офицеры, сидевшие за соседними столиками не ввязались в драку, то так легко уйти мне бы не удалось. После этого случая я попытался несколько упорядочить свои встречи с Ириной. Девушка определенно несла в себе тот позитив и негатив, что дало ей проживание с раннего детства в закрытых военных гарнизонах. Ирина бойко говорила на немецком и чешском языках, была смела и решительна в поступках, не отягощена бытовыми комплексами. Наверное, она могла бы стать неплохой женой офицера. Но именно это ее откровенное стремление и настораживало более всего. Фантазиям ее не было предела. Рассказывая о том, как она с родителями жила в Чехословакии, Ирина между делом обмолвилась, что папа ее – генерал-лейтенант.

Девушке было невдомек, что к тому времени у меня уже был некоторый опыт общения с дочерьми адмиралов и генералов. По моему глубокому убеждению – любые фантазии должны иметь предел. Зная о том, что старший воинский начальник Николаевского гарнизона – командир декадрированной танковой дивизии, расквартированной за Бугом, всего лишь полковник, я сказал об этом Ирине. Девушку это нисколько не смутило. Я был настроен и дальше поддерживать с Ириной приятельские отношения. Во время одной из наших встреч, традиционно сопровождавшихся обжиманиями и страстными поцелуями, Ирина, видимо, решила, что «клиент дозрел» и задала мне вопрос – не рассматриваю ли я ее как свою потенциальную жену? На прямой вопрос, должен последовать такой же ответ. Не получив от меня утвердительного обнадеживающего ответа, девушка явно загрустила. Мне стало ее, искренне, по-человечески жаль. Я был не прочь продолжить с ней ни к чему не обязывающие отношения, но подобный поворот событий не входил в мои планы. Зная о том, что мой ближайший друг и сослуживец Олег Сатыга искренне симпатизирует Ирине я, не мудрствуя лукаво, сказал девушке, что Олег очень серьезный и основательный человек и наверное он способен на «большое» чувство… Почему бы нам это не проверить? Ирину мое предложение заинтересовало.

Через пару дней мы пригласили Олега посидеть с нами в кафе. Потом я, сославшись на «занятость по службе», оставил их одних. Наверное, при этом, я испытывал такое же облегчение, как когда-то Борис Тютиков, знакомя меня с Ириной. С этого дня Олег светился от счастливой возможности общаться с такой прелестной девушкой как Ирина, а я был откровенно рад, что два таких хороших человека «наконец-то» нашли друг друга. Однажды Олег заболел гриппом и, получив официальное освобождение от службы, лежал в нашей убогой комнатушке общежития. Выходя из общежития, я стал свидетелем незабываемой сцены, когда Ирина, узнавшая о том, что Олег болен, прорываясь в общежитие, буквально «смяла» дежурную администраторшу, стоявшую на страже нашей холостяцкой «неприкосновенности». Искренне опасаясь за физическое и моральное здоровье Олега, а еще больше опасаясь «перспективы» ночевать в чужой комнате, я вызвался сопроводить «милосердную» девушку к страждущему «пациенту». При этом я стал добровольным и откровенным «гарантом» того, что «гостья» непременно покинет общежитие до 22-х часов.

Кстати, фамилию Ирины я узнал уже от Олега. Хорошая фамилия, яркая, под стать неуемной натуре ее носительницы – Огнянникова… С небольшими перерывами Олег продолжал общаться с Ириной Огнянниковой до нашего убытия из Николаева. По агентурным сведениям Олег Герасимович продолжал навещать Ирину и после нашего убытия в Севастополь и даже в Североморск. Окончательно разочаровался Олег в прекрасной девушке Ирине во время своего очередного визита в Николаев, застав ее в роли продавца в колбасном отделе центрального гастронома. Вся беда в том, что в те годы Олег был убежденным вегетарианцем. А как все романтично начиналось…

Я решил вас отвлечь на этот небольшой романтический эпизод исключительно потому, как Ирина Огнянникова, очаровавшая в течение полугода трех офицеров нашего корабля, по всем меркам достойна остаться в памяти ветеранов первого экипажа.

Были случаи анекдотичные и не очень. В одной из комнат общежития на Садовой проживала бывшая жена флагманского минера бригады, – весьма общительная и не очень разборчивая в контактах особа. В общежитии она исполняла обязанности дежурного администратора. Желая наладить «производственный» контакт с администрацией гостиницы мы с Шурой Степахиным спустились к ней в «дежурку» с бутылкой вина и пристойной закуской. Контакт был установлен настолько «плотный», что Шура Степахин был «…ну просто обязан» сопровождать пару раз малолетнюю дочь администраторши в Севастополь – к бабушке. Ну…почти что родственные отношения.

По требованию администрации общежития мы были обязаны оставлять свои комнаты открытыми при убытии на службу. Делалось это, якобы, для производства приборки. Но выполнялось это требование до тех пор, пока некоторые из нас не обнаружили пропажу ценных вещей. Так Сергей Переверзев, очередной раз «проворачивая» свой чемодан, обнаружил пропажу нескольких отрезов материала для пошива формы. Долгое время старшим администратором общежития работала Роза Васильевна П… Пройдет двадцать лет. Размещая в севастопольской гостинице КЧФ офицеров, обеспечивавших практику курсантов Училища тыла, я был приятно удивлен, встретив в должности заведующей гостиницей все ту же Розу Васильевну. Ну везде «наши» люди. К слову будет сказать, что сохраняя лучшие традиции экипажа, наш бывший корабельный дирижер – Александр Иванович Ганжа, уже будучи начальником оркестра 183-й БСРК, женился на очередной администраторше все той же гостиницы на Садовой. Жил он с ней счастливо, но не долго…

Где-то через год – осенью 1974 года, было достроено здание, специально предназначенное для проживания семейных офицеров и мичманов. Новое здание было расположено напротив старого общежития, и теперь оба здания представляли нечто подобное «городку» общежитий. В новом семейном общежитии были все доступные нашему пылкому воображению условия для пристойного проживания – крошечная кухня и ванная, совмещенная с туалетом. Правда, право проживания в этом, теперь уже с полным на то основанием – семейном общежитии получили только те, чьи семьи уже успели основательно помытариться в Николаеве в течение целого года. Здесь мы имеем редчайший случай, когда холостой офицер хоть в чем-то мог позавидовать женатому. Для юных жен наших офицеров и для не очень юных наступил период, о котором они будут с блаженными, умиленными улыбками вспоминать всю оставшуюся жизнь. Южный город, дешевый и обильный базар, получено, хоть и временное, но отдельное благоустроенное жилье, муж под боком: живи и радуйся жизни, а то и … размножайся! Наиболее бойкие и шустрые умудрились пристроить детей в детский садик, некоторые устроились на работу. Им по своей приземленной, житейской психологии было даже в радость, что корабль не оторвется от причала и год, а может быть и два, они легко смирились с тем, что отсутствует у мужа «плавающая» надбавка к зарплате. Жена Вячеслава Костыгова и по прошествии десяти лет с умилением вспоминала, что «…куриные потрошки продавались на вес – килограммами, а свежеизготовленный «зельц» (он же – сальтисон) продавался по 1 р. 40 коп. за килограмм…». Когда же года через полтора поползли первые слухи о перспективах перехода корабля на Север, они были готовы зарыться с головой в эту жирную и пыльную землю и навечно остаться в Николаеве… В мае 1975 года их с большим трудом удалось выманить в Севастополь, следом за ушедшим туда кораблем, и только при клятвенном обещании командования обеспечить их семейным общежитием на месте постоянного (?) базирования… Это был редчайший случай в нашей многолетней практике, когда командование сдержало свое слово и наши «женатики» успели слегка обжить еще и семейное общежитие на улице Коломийца, дом 20 в Севастополе.

К слову сказать, отдельные офицеры не сдавали свое жилье в Николаеве и Севастополе до 1979 года. Был эпизод, когда командир группы гидроаккустиков капитан-лейтенант Васильев, уже поступив в академию в 1978 году, был вынужден вернуться на корабль для последующего убытия в Севастополь для сдачи комнаты в семейном общежитии. Жена подполковника Автухова (к тому времени давно уже – бывшая), так подзадержалась в Николаеве, что Автухов, принимая БЧ-6 на ТАКР «Новороссийск» в 1980 году был счастлив застать свою бывшую боевую подругу там, где он ее оставил в 1975 году.

Насколько я в курсе событий по вводу в строй кораблей однотипных нашему: «Минска», «Новороссийска», «Баку», экипажи их прибывали в Николаев накануне фактического вселения на борт, а все эти стажировки, учебные командировки офицеры совершали из Североморска, пребывая на кораблях эскадры, стажируясь на том – же «Киеве» – как базовом корабле проекта. Это было и разумнее в смысле экономии средств, и гуманнее по отношению к экипажам. Но все это было уже после нас… Я об этом пишу не с чужих слов. После назначения на БПК «Адмирал Исаков», я отслеживал процесс формирования и развития авианесущих крейсеров. Во время несения «Исаковым» боевой службы в Средиземном море осенью 1982 года, я неоднократно бывал на борту флагманского корабля 5-й эскадры – ТАКРе «Новороссийск». Мне довелось увидеться с Автуховым, ставшим к тому времени подполковником, с капитаном 3-го ранга Копыловым, ставшим командиром электромеханической боевой части «Новороссийска». В штабе 5-й эскадры мне приходилось общаться по вопросам взаимодействия на рейде с помощником флагманского специалиста РО эскадры капитаном 2 ранга Александром Гавриловичем Дядченко, находящимся в составе штаба на борту ТАКра.

При формировании в 1983 году экипажа ТАКр «Баку» я рекомендовал на должность командира зенитного дивизиона своего лучшего командира батареи – старшего лейтенанта Андрея Доценко. В самый кратчайший срок Доценко прошел должности комдива и помощника, стал в 32 года старшим помощником командира ТАКра в звании капитана 2 ранга. Карьера Доценко прервалась на самом взлете из-за нелепой трагической гибели матроса, посаженного в корабельный карцер. Да и саму идею оборудования корабельного карцера на борту ТАКРа, Доценко «позаимствовал» из «опыта» организации службы и поддержания дисциплины на предыдущих кораблях проекта.

В 1985 году, сдав дела командира БЧ-2 на БПК «Адмирал Исаков», находясь в «распоряжении» командующего флотом, я несколько месяцев стоял на штатах командира дивизиона боевой части управления и начальника химической службы ТАКр «Баку». Это позволило мне наблюдать, что называется – «изнутри» весь процесс формирования и становления экипажа одного из младших побратимов нашего первого в серии корабля 1143-го проекта.

В нашем же случае, перед командованием бригады и корабля стояла непростая задача задействовать экипаж так, чтобы все были убеждены в крайней необходимости и серьезности своих действий. Поскольку фантазия у командования была ограничена рамками уставов, наставлений и местными условиями, то и действия эти носили вымученный, ущербный характер. Для начала, приступили к «сколачиванию» боевых частей и дивизионов. Выражалось это, прежде всего в отработке внутреннего распорядка дня, несения всех видов нарядов, в том числе и гарнизонных. Матросы и старшины прибывали в экипаж, прежде всего, на формирование групп и дивизионов электромеханической боевой части. Представители этой боевой части с первого дня прибытия в Николаев были размещены на плавмастерской, стоящей в заводе, недалеко от корпуса строящегося корабля. Как я уже говорил, в осенние месяцы стали прибывать матросы и старшины, направляемые на укомплектования подразделений, предназначенных для обслуживания новой, более сложной материальной части. Ну а пока, даже признаков этой матчасти не прослеживалось, в городке появились дневальные по казарменным помещениям, рабочие по столовой, долгожданные приборщики внутренних помещений и внешних объектов… Теперь на строевые смотры, которые следовали один за другим, выходили не только офицеры и мичмана, но и …матросы. Вскоре, мы настолько освоились и «вросли в обстановку», что смогли выставлять гарнизонные караулы.

Для несения караулов было получено вооружение и боеприпасы из расчета одного строевого взвода. Похоже, не было предела восторга у командования Николаевского гарнизона,– все последующие месяцы наш экипаж постоянно выделял гарнизонные патрули и по графику выставлял караулы… Можно сказать, что жизнь экипажа налаживалась…

Чуть ли не ежедневно на парфюмерную фабрику «Алые Паруса» уходили группы матросов в сопровождении офицеров (мичманам такие ответственные поручение не доверяли). За посильную помощь в организации подсобных работ на фабрике плата производилась «натурой»: матросы приносили куски пахучего фирменного мыла, офицеры – одеколон и крем. Периодически выделялись группы, в обязанность которых входила подкраска и ремонт оград на могилах ветеранов и наиболее достойных вождей города, упокоившихся на местном кладбище. Не менее важным считалось обеспечение специалистами жизнедеятельности местных пионерских лагерей. Комплексной бригадой из электриков и плотников была отремонтирована кровля в Доме офицеров флота. Бригады по строительству гаражей работали очень продуктивно и достигли бы еще больших результатов, если бы не попытка изнасилования несовершеннолетней девушки одним из передовиков производства… Были и более приятные занятия – с августа до самых морозов выделялись команды матросов для сбора «даров» природы с херсонских и николаевских полей. Я никогда не забуду горы спелых, громадных херсонских арбузов, которые не успевали вывозить автотранспортом. Мы формировали из них живописные курганы и присыпали их бурьяном в расчете, что мороз их пощадит, и хотя бы часть урожая успеют вывезти…

Комментарий Косинова: «Было такое. В какой-то период я заступал начальником гарнизонного караула до 8-10 раз в месяц. Это было круто…

А вот «Алые паруса», или пионерлагеря, или арбузы – как-то не пришлось поучаствовать, а тогда, наверное, хотелось…».

Кстати, о караулах. В Николаеве, несмотря на размещение в его пределах танковой дивизии, учебного центра авиации, учебного центра связи ВМФ, и ряда более мелких войсковых частей не было предусмотрено штатом управление коменданта. Обязанности коменданта гарнизона по очереди исполняли командиры полков или батальонов танковой дивизии. Примерно такая же невнятная обстановка была и с прокуратурой гарнизона. В ее штате был только прокурор и его помощник. Весь остальной персонал существовал на «птичьих» правах, то есть занимал штаты не имевшие никакого отношения к прокуратуре.

В один из дней, пребывания корабля на «ревизии», заступая начальником караула на гарнизонную гауптвахту, я был свидетелем незабываемой сцены. Во время смены-развода гарнизонных караулов я со своим помощником мичманом Тарапузовым смянялся, а во главе нового караула прибыл лейтенант Николай Кривоухов. На разводе присутствовал временный комендант – подполковник. Наступил самый торжественный и ответственный момент развода – вручение новому начальнику караула суточного пароля. Вдруг, комендант начал смеяться и хохот его принял форму истерики…Мы с Кривоуховым несколько растерялись, не зная причины такой странной реакции. Оказалось, что причиной – наш доклад: «…Начальник караула – лейтенант Кривоухов, помощник начальника – мичман Кривошея…». Отдышавшись и вытерев слезы, весельчак комендант спросил у нас – « У вас на корабле, что все – Кривые?».

Весь период нахождения экипажа в Николаеве, включая и период нахождения на корабле, все офицеры и мичмана, имевшие семьи в Севастополе в соответствии с Директивой Главкома ВМФ, имели права получить отгулы «за неиспользованные выходные дни». Суть этого хитрого мероприятия состояла в том, что, находясь в отрыве от семьи в течение 40 суток, офицер или мичман, якобы, не использовавший свои выходные дни, имел право съездить к семье на неделю. Были составлены соответствующие графики по боевым частям, и наши боевые, в основном более старшие товарищи, стали беззастенчиво эксплуатировать нас – холостяков, в большинстве имевших родителей в Севастополе и не в меньшей мере, заслуживших право на поездку и на отдых… Подоплека же этой неприкрытой годковщины была проста: в период «заслуженного» отдыха наших старших товарищей, на нас, холостяков, падала львиная доля нарядов и обеспечений. Надо ли говорить о том, что и все выходные использовались нашими «женатиками» с таким же успехом. Но и этот «удар судьбы» можно было легко перенести.

Все было бы прекрасно, если бы не четкое осознание того, что в то время, когда наши сверстники служат на кораблях, несущих боевые службы, выполняют учебно-боевые задачи в полигонах, повышают свою морскую и специальную выучку, нарабатывают авторитет и мастерство, которые через год-другой позволят им претендовать на повышение в должности и в звании, мы вынуждены были заниматься всем тем, о чем я только что вам рассказал…

Вся история процесса комплектования, формирования и «становления» нашего экипажа рельефно продемонстрировала несовершенство, отсутствие динамизма, а то и просто откровенная глупость в организации этого процесса. В этом легко убедиться, совершив небольшой экскурс в историю нашего флота. К примеру, в соответствии с расширенной программой российского судостроения, принятой в 1912 году, на верфях Санкт-Петербурга были заложены линейные крейсера типа «Измаил». На определенном этапе их достройки был сформирован экипаж головного корабля. Командиром экипажа был назначен флигель-адъютант Е.И.В. капитан 1 ранга Михаил Веселкин. Когда же с началом войны и возникшими проблемами финансирования процесса достройки стало ясно, что ввод корабля в назначенные сроки не состоится, экипаж корабля спокойно, в рабочем порядке направили на пополнение личным составом других кораблей. Через год, опять принимается решение о завершении постройки корабля, повторно формируется экипаж, назначается новый командир капитан 1 ранга Иванов 13-й. К сожалению и этот состав экипажа, по тем же причинам пришлось расформировать, теперь уже в последний раз, так как кораблю не судьба была вступить в строй. Этот пример я привел к тому, что даже в условиях войны, в прежние времена командование флотом руководствовалось, прежде всего, экономической целесообразностью и здравым смыслом.

 

Комментарий Александра Дядченко: «…Система подготовки экипажа включала в себя стажировки личного состава на кораблях, в частях, в проектных организациях, на заводах изготовителях вооружения и техники. В учебные группы включался личный состав не только боевых расчетов, но и первые боевые заместители. Так в группу по изучению главного ударного комплекса крылатых ракет-главного оружия корабля, в НИИ «ГРАНИТ» помимо офицеров первого ракетного дивизиона были включены командир корабля капитан 1 ранга Соколов Ю.Г., командир БЧ-2 капитан 3 ранга Рыбак Ю.П. На стажировку на Север на испытательный полигон поехали не только Боевые расчеты, включающие офицеров, мичманов и матросов, но и командир группы разведки и целеуказания ст. л-т. Сергей Переверзев, до этого прошедший обучение в НИИ – проектанте комплекса морской космической разведки и целеуказания ракетному оружию – «КОРВЕТ» в г. Киеве. Стажировку в Центре космической разведки ВМФ прошел командир ракетного дивизиона капитан 3 ранга Дядченко А.Г. и командир группы разведки и целеуказания ст. л-т. Сергей Переверзев т.о. в 1-м ракетном дивизионе была отработана взаимозаменяемость офицеров в бою, что, разумеется, учитывалось при последующих назначениях и перемещениях по службе. Так командир 1 ракетного дивизиона БЧ-2 капитан 3 ранга Дядченко А.Г. стал командиром БЧ-2, а командир группы разведки и целеуказания ст. л-т. Сергей Переверзев стал командиром 1 ракетного дивизиона и командиром боевой части. Командиром БЧ-2 со временем стал сменивший Переверзева – лейтенант Машуров. Именно такая схема боевого заместительства и как следствие продвижения по службе, себя оправдала полностью в течении более 10 лет…».

Комментарий Косинова: «…Ну, почти такая схема. Здесь я как-то вклинился и покомандовал боевой частью 2 ТАКр «Киев» с 27.11.1981 г. по 31.08.1985 г. Потом передал хозяйство Машурову, т.к. Кравчук после довольно долгих колебаний ушел в помощники командира…».

Комментарий Дядченко: «…Немаловажное значение конечно имели и подбор кадров и система воспитания и отлаженная, продуманная офицерами первого состава БЧ-2, система специальной подготовки. Ни одной аварии по вине личного состава, ни одной заваленной стрельбы. Офицеры БЧ-2, получавшие назначения на другие корабли, отличались, за редчайшим исключением, высоким профессионализмом, морской культурой и успешно строили свою карьеру…».

Примеряясь к корабельному распорядку дня в казарменных условиях военного городка, мы вынуждены были изображать занятия по специальности, по общей подготовке, не обошлось без обязательных политических занятий. Большая группа «безлошадных» (не имевших подчиненного личного состава) офицеров стали посещать занятия в местном гарнизонном университете марксизма-ленинизма. То есть лишенные возможности служить на корабле, – мы вынуждены были заниматься всякой военизированной дуристикой. Были и отдельные положительные моменты – так, матросы, не имевшие законченного среднего образования, получили возможность посещать вечернюю школу.

С появлением в военном городке личного состава и укомплектования отдельных подразделений активизировался процесс воспитательной работы, включающий профилактику и предупреждение нарушений дисциплины. Разве мог бы простой, гражданский, воспитанный в нормальной семье молодой человек, выполняя плановые мероприятия по подготовке к празднованию Нового года с серьезным видом и с упорством, достойным лучшего ученика Шерлока Холмса, доктора Ватсона, рыскать по спальному корпусу и служебным помещениям, выискивая спрятанное матросами спиртное, или с отчаянным выражением на лице потрошить укладки матросской формы, выискивая гражданскую одежду, приготовленную для самовольной отлучки. С нескрываемой гордостью я по сей день вспоминаю, что «группа поиска» в составе лейтенантов Леоненкова и Никольского в сливном бочке туалета обнаружила три бутылки «Столичной» водки. Главному организатору и идеологу групп поиска, заместителю командира по политчасти капитану 3 ранга Бородавкину, в качестве «вещдока» мы, естественно, представили только две бутылки… А потом, в соответствии с требованиями соответствующей Директивы ГЛАВПУРА, в режиме «свадебных генералов» нам пришлось восседать за новогодними столами для матросов, накрытых с учетом некоторого опережения процесса «встречи» Нового года в 21 час 30 минут – за полчаса до «отбоя» по распорядку. И потом, уже в Новогоднюю ночь, посменно контролировать крепкий воинский сон любимых подчиненных, с целью гарантированного пресечения попыток самовольных отлучек. Самое главное – по нашему глубокому убеждению, – со всем этим воинским идиотизмом вполне можно было бы мириться в условиях боевого корабля, где это диктовалось бы особыми условиями. Участвуя во всей этой клоунаде в вонючей казарме, стены которой еще помнили присутствие экипажей черноморских броненосцев, начиная с «Чесмы» и кончая «Императором Александром Третьим», мы были твердо уверены в том, что и не такое переживем…

Я привел пример с организацией празднования Нового 1974 года, но были еще и другие праздники и другие не менее важные мероприятия, сопутствующие службе; особенно в условиях отсутствия серьезной воинской службы как таковой…

Видимо, осознавая всю нелепость откровенного прозябания офицеров и мичманов двух зенитных ракетных и артиллерийского дивизионов, на уровне командования Черноморским флотом принимается решение о направлении нас на стажировку на кораблях флота. В декабре 1973 года офицеров и мичманов 2-го и 3-го дивизионов направили на ПКР «Ленинград», артиллеристов – на БПК «Керчь». На этих кораблях имелись образцы вооружения, аналогичные которым предстояло установить на «Киеве». Я не стану анализировать ход этой двухнедельной стажировки. Вне всякого сомнения, она ни в какое сравнение не могла идти с комплексным обучением в учебных центрах и в профильных институтах. Единственно полезным мероприятием было наше участие в процессе погрузки на корабль ракетного боезапаса.

Комментарий Косинова: «…А я со своими подчиненными матросами и мичманами, помнится, днями и ночами торчали на боевых постах пкр «Ленинград», тренируя операторов – благо экипаж «Ленинграда» всемерно этому способствовал. И авторитет Версоцкого был употреблен в дело. Нашему «киевскому» погрузочному расчету даже доверили самостоятельно погрузить пару ракет В-611. О приборках и прочих прелестях стажировки я не упоминаю. Здесь нас задействовали по-полной…».

В период этой импровизированной стажировки произошло задержание помощником коменданта наших двух офицеров – капитан-лейтенанта Владимира Тарана и лейтенанта Василия Васильчука. По официальной версии они привели себя в нетрезвое состояние в ресторане «Нептун» и пререкались с патрулем на выходе из ресторана, в районе телефонных будок. На следующее утро фамилии задержанных офицеров прозвучали на утреннем докладе командующему флотом, вице-адмиралу Ховрину. В результате, последовало вполне предсказуемое решение – «…в качестве наказания откомандировать нарушителей по старым местам службы». Тарану, успевшему на новой должности получить долгожданное звание – «капитан-лейтенант», на «Киеве», на первичной должности, что называется, нечего было ловить, и он с радостью вернулся на родной для него ЭМ «Бравый», где его тут же восстановили в очереди на квартиру, по сути, восстановив в прежних правах. Васильчуку, не менее трезво (как это не диковато звучит в конкретной ситуации с пьянкой) оценившему ситуацию, нечего было и терять. Вернувшись на свой ЭМ «Неуловимый», он летом следующего, 1974 года, практически без задержки, получит очередное воинское звание – «старший лейтенант», через полгода, при постановке корабля в завод, он будет назначен командиром дивизиона БЧ-2 на крейсер «Жданов», и через год, отучившись на командирских классах, вернется на свой эсминец старшим помощником командира. Весь этот служебный «процесс» у него завершится до того момента, как наш «Киев» войдет в строй…

Эпизод с Тараном и Васильчуком на бытовом уровне проиллюстрировал крылатый постулат ленинской работы «Шаг назад – два шага вперед».

С началом 1974 года, то есть задолго до ввода корабля в строй, начались отдельные эксперименты, некоторые из которых не оправдали себя в процессе дальнейшей службы. Командир боевой части капитан-лейтенант Юрий Петрович Рыбак, исходя из перспектив более эффективного ремонта и эксплуатации техники зенитных ракетных дивизионов, принял решение – эксплуатацию и регламент ракетных комплексов «Оса-м» производить под командованием командира 3-го ЗРД старшего лейтенанта Михаила Моисеева, а те же операции с комплексами ЗРК «Шторм» производить под руководством командира 2-го дивизиона капитан-лейтенанта Владимира Штукина. По этой, вновь предложенной схеме эксплуатации, инженером комплексов «Шторм» становился штатный инженер 2-го дивизиона старший лейтенант Олег Сатыга, а инженером комплексов «Оса » назначался лейтенант Борис Никольский. В этой связи, заканчивая стажировку на комплексах «Шторм» на ПКР «Ленинград», командиром БЧ-2 Юрием Рыбаком принимается решение о дополнительной стажировке для Сатыги и Никольского на малых ракетных кораблях 41-й ОБРК с целью ознакомлением с комплексами «Оса».

Мы с Олегом Герасимовичем Сатыгой были «бесконечно» рады проявленной о нас заботе и, получив командировочные предписания в штабе 30-й ДПК, уже на следующий день представились командиру МРК «Гроза», стоящего у причала Куриной. Командиром корабля оказался однокашник нашего командира Юрия Георгиевича Соколова. Я не стану утверждать, что эта стажировка резко способствовала росту наших специальных знаний по устройству и правилам эксплуатации ЗРК «Оса», но она дала мне реальную возможность ознакомиться с устройством и боевой организации малого ракетного корабля, пару раз выйти на нем в море, в качестве дублера вахтенного офицера, реально ощутить корпоративный дух кают-компании небольшого сплаванного коллектива офицеров. Десяток раз мичман – старшина команды ЗРК, получал технические описания отдельных устройств комплекса, включал материальную часть, проводил в моем присутствии отдельные операции по регламенту, но о нормальном, методически выверенном освоении чуть ли не самого сложного на тот момент ракетного комплекса, даже речь не шла. Чтобы не быть в тягость кают-компании корабля, я вместо корабельных офицеров пару раз заступил помощником дежурного коменданта. Олег Сатыга не был в такой степени увлечен идеей освоения комплекса, тем более, что в описываемый период он уже загорелся идеей перехода в ЧВВМУ и максимально использовал время пребывания в Севастополе для общения с преподавателями и адъюнктами кафедры.

К концу 1973 года была полностью укомплектована БЧ-6. На декабрь 1973 года в составе БЧ-6 числились:

1. Майор Рыжков Александр Николаевич, 1936 г.р.
2. Капитан Табачников Евгений Иванович, 1938 г.р.
3. Старший лейтенант Бакшеев Николай Васильевич, 1945 г.р.
4. Капитан Земсков? Виктор Дмитриевич, 1944 г.р.
5. Старший лейтенант Патласов Дмитрий Петрович, 1938 г.р.
6. Лейтенант Корчагин Вячеслав Васильевич, 1945 г.р.
7. Старший лейтенант Глазунов Геннадий Алексеевич, 1937 г.р.
8. Лейтенант Потапенко Александр Алексеевич, 1951 г.р.
9. Старший лейтенант Покрыщенко Иван Николаевич, 1944 г. р.
10. Старший лейтенант Ососов Юрий Александрович, 1945 г.р.
11. Старший лейтенант Бодолан Николай Наумович, 1940 г.р.
12. Лейтенант Отрощенко Николай Петрович, 1951 г.р.
13. Лейтенант Пурич Андрей Антонович, 1944 г.р.
14. Старший лейтенант Долгопол Борис Григорьевич, 1946 г.р.
15. Старший лейтенант Лекомцев Николай Матвеевич, 1939 г.р.
16. Лейтенант Онучин Валерий Викторович, 1951 г.р.
17. Старший лейтенант Монский Николай Николаевич, 1938 г.р.
18. Капитан-лейтенант Бутко Василий Павлович, 1945 г.р.
19. Лейтенант Сокольников Анатолий Петрович, 1950 г.р.
20. Лейтенант Попов Борис Александрович, 1952 г.р.
21. Старший лейтенант Гаврилов Павел Павлович, 1941 г.р.
22. Капитан Автухов Анатолий Владимирович, 1939 г.р.
23. Лейтенант Чеснов Николай Иванович, 1949 г.р.
24. Лейтенант Янкин Андрей Андреевич, 1949 г.р.
25. Старший лейтенант Орлов Александр Васильевич, 1945 г.р.

 

Процесс резкого осмысления (?) ситуации, сложившейся с каждым из офицеров, ставшим членом экипажа «Киева», наиболее характерно проявился среди офицеров боевой части обеспечения авиации. Я не исключаю, что нечто подобное было и при комплектовании ТЭЧ авиации на ПКР «Москва» и «Ленинград», но скажу пару слов о том, что я непосредственно наблюдал с офицерами этого профиля, набранными в экипаж «Киева». Боевая часть обеспечения авиации состояла из двух дивизионов: дивизиона обслуживания систем обеспечения авиации и дивизиона обслуживания ангаро-палубных устройств и погребов с авиационным боезапасом. Была еще аварийно-спасательная группа, предназначенная для обеспечения безопасной эксплуатации на борту корабля и оказания помощи экипажам в случае падения их в воду.

Специалисты обоих дивизионов набирались в ТЭЧ полков морской авиации. Но если, специалисты, прежде обслуживавшие вертолеты корабельного базирования, были непосредственно связаны с флотом, вплоть до обеспечения полетов вертолетов с палуб кораблей, в том числе и в условиях боевой службы, то специалисты, обслуживавшие самолеты в условиях «полевых» аэродромов, не считая отдельных экспериментов в ходе испытания ЯК-36 и ЯК-38 на борту ПКР «Москва», не были знакомы с корабельными условиями. В этом была определенная психологическая проблема – сложность привыкания к службе и работе в непривычной обстановке. Но это была не самая главная проблема. Традиционно сложилось так, что в полках и на авиационно-технических базах должности техников по обслуживанию авиации соответствуют категории прапорщик, старший прапорщик, лейтенант; старший техник – старший лейтенант. В структуре обслуживания авиации первая капитанская должность соответствовала инженеру эскадрильи. Сплошь и рядом на должностях старших техников служили старшие лейтенанты, приближавшиеся к пенсионному для младших офицеров возрасту – 40 годам. С таким положением давно свыклись, и что-либо изменить не решались. Должности же старших техников на кораблях, предназначенных для использования авиации, предусматривали капитанские категории. Именно это и способствовало тому, что в полках авиации берегового базирования нашлись желающие служить на кораблях.

Посмотрев на список офицеров БЧ-6, не сложно заметить, что это были в основном офицеры, «зашкалившие» за 35-летний рубеж. Старшим инженером БЧ-6 был назначен старший лейтенант Бакшеев. Выпускник Казанского авиационного-технического института, он придавал своей должности и наличию диплома о высшем образовании столь большое значение, что, поначалу пытался убедить в своем «несомненном»(?) превосходстве не только своих коллег, но и офицеров других боевых частей. Ему очень быстро объяснили, что он не прав… Периодически случавшиеся с Бакшеевым рецидивы мании величия были, должно быть, связаны с национальными особенностями его характера. В отличие от Бакшеева очень приятно было общаться с заместителем командира БЧ-6 по политической части капитаном Евгением Табачниковым. Наиболее запомнившиеся, колоритные фигуры боевой части обеспечения авиации – это Автухов и Лекомцев. Они пришли в экипаж в составе первого набора офицеров и прослужили на нем более 10 лет. В результате длительной и напряженной службы Лекомцев сменил на должности командира 2-го дивизиона Автухова, когда последний был назначен командиром БЧ-6 на «Новороссийск». Так вот, получая назначения на наш корабль, точнее – становясь офицерами экипажа, этим «сверхсрочнослужащим» старшим лейтенантам без задержки присваивали долгожданное звание «капитан», и они уже в составе экипажа проходили все этапы планового ввода корабля в строй. Они проходили учебу на заводах-изготовителях техники обслуживания самолетов, на авиационных заводах, стажировались на полевом аэродроме первого в авиации СССР полка штурмовой авиации корабельного базирования и пр. и пр. Но даже на этом, казалось бы, интересном и перспективном этапе некоторые из них резко заскучали по своему пыльному, но до боли родному аэродрому, где-нибудь в Гвардейском или в Саках, по своим детям, многие из которых уже сами собирались иметь детей…

Процесс «вселения» на корабль, с последующим его активным освоением, сопровождался чередой крайне необходимых организационных периодов и отменой, ставшими столь привычными «побывок», переходом на двухсменное обеспечение на борту корабля. Весь этот комплекс вполне естественных мер вызвал очередной рецидив «исхода» среди наших «окопников». В их среде участились разные фортили, среди которых коллективные пьянки и самовольные отлучки «домой», были не самыми последними. Расчет был один – любыми способами уйти с корабля. Последовали бесконечные суды «чести», призванные пресечь подобные явления, способствовать тому, чтобы другим было неповадно… Чисто по-людски, мы этих «гастролеров» прекрасно понимали: дожить до 37-40 лет, прослужить ни шатко, ни валко лет по 15 в маленьком уютном авиационном гарнизоне, «обрастая» казенными квартирами, гаражами, сараями, тещами и детьми… А то и дождаться того счастливого дня, когда единственная дочь, воспитанная в лучших традициях гарнизона, выйдет замуж за лейтенанта – техника вертолета, и появится вполне реальная перспектива того, что растущий внук, скоро задаст вопрос – а почему это ты – дедушка, в одном звании с папой?

Поверьте мне, это не гарнизонная басенка, это – выплеснувшаяся наружу боль души крепкого мастерового, домовитого мужика, виноватого лишь в том, что он вовремя не получил высшего образования, что после срочной службы, женившись, остался на сверхсрочную; пытаясь выйти на более высокий социальный и служебный уровень, сдал экстерном экзамены за курс среднего авиационно-технического училища, и настойчиво, ответственно выполнял порученный ему участок работы… И за все это хотел получить под конец службы капитанское звание. Да, он совершил отчаянный, не до конца выверенный шаг, стремясь получить это вожделенное звание «техника-капитана», связал свою жизнь с кораблем и теперь в отчаянии, от того, что жесткая организация этого небывало громадного корабля, с непривычно жестоким (?) командованием, угрожала сломать, раздавить его хрупкую, сухопутную сущность… В отчаянии, он позволил своей ущербной, сухопутной сущности, не желавшей закалиться в морских и океанских походах, удариться что называется «во все тяжкие». Зачастую, решения судов «офицерской чести» были суровыми: «…рекомендовать кадровому органу рассмотреть вопрос об увольнении капитана NN с действительной военной службы за дискредитацию высокого звания советского офицера». Думаю, что в кадрах авиации флота сидели не совсем «отмороженные» чиновники и, скорее всего, вся эта вымученная процедура всякий раз заканчивалась возвращением офицера на теперь уже вдвойне дорогой его сердцу сухопутный аэродром, где он ударным ратным трудом быстро добивался полной реабилитации, вызывая искреннюю зависть оставшихся на корабле коллег, спокойно дослуживал до заслуженной пенсии, и с чувством полного удовлетворения воспитывал внука, гордившегося своим дедом-капитаном…

Эта активная «ротация» кадров продолжалась несколько лет, захватив даже период нахождения корабля на Северном флоте. На моей памяти, даже замполит командира БЧ-6, пришедший на смену майору Табачникову – капитан Белошапка (?) продержался на корабле не более полугода. Сколько офицеров прошло за этот период через БЧ-6 смогут вам сказать только те, кто там служил. К сожалению, как ни напрягал память – не смог вспомнить фамилию майора, пришедшего на смену подполковнику Рыжкову.

Нельзя не вспомнить и такую экзотическую личность как мичмана Сименикэ. Он был «финансистом» экипажа до момента вселения на корабль. И даже после открытия штата начальника финансовой службы и назначения на эту должность старшего лейтенанта финансовой службы Метелкина, Сименикэ оставался в штате этой службы на должности баталера финансового, по сути, сохранив все свои явно «расширенные» полномочия. Ну по всем меркам – незаменимый специалист. Кто его протащил на эту должность, кто его усиленно защищал в процессе его бесконечных «гастролей» мне до сих пор не ясно. Одно могу сказать точно, весь период службы на корабле Сименикэ терроризировал не только офицерский состав, но и весь экипаж. Был период, когда задерживались сроки выплат зарплат офицерам, с чем еще можно было мириться. Несколько раз происходили дичайшие случаи, когда офицеры были обязаны вносить деньги якобы для того, чтобы компенсировать «ошибки» (?) допущенные финансистом при расчетах!!! Причем, объяснение было простое: если это не сделать, то под большим вопросом будут сроки получения очередной зарплаты. Был случай, когда чемодан с крупной денежной суммой был «случайно» (?) забыт в портовой забегаловке Николаева. Только исключительная порядочность и сознательность посетителей и администрации этого кафе, передавших чемодан, опечатанный печатью с номером нашей войсковой части в комендатуру, не дали разгореться скандалу. Нечто подобное случилось в Севастополе, когда чемодан был также «случайно» оставлен рядом с лавочкой в Арт-бухте и доставлен на корабль нашими же офицерами.

Ситуация радикально не изменилась и после того как всякий раз при получении крупных денежных сумм в качестве сопровождающего Сименикэ выделялся ответственный офицер или мичман. На любые претензии по своей «деятельности» Сименикэ реагировал спокойно, никому не хамил, но всякий раз давал понять, что он подчиняется и отчитывается только перед командиром корабля. Оставаясь в течение последующих лет на штате баталера финансовой службы корабля, Сименикэ не переставал удивлять нас своими «выдающимися» достижениями. Периодически матросы жаловались на то, что им вовремя не выплачиваются деньги, присланные родителями по телеграфу. Ни каких-то подвижек, ни должной реакции командования на подобные «явление» не наблюдалось. Самая «страдная» пора у Сименикэ наступала в периоды отпусков личного состава и расчетов с увольняющимися в запас матросами. При отправлении моряков в краткосрочные отпуска им полагались денежные выплаты: продпутевые, проездные, суточные и прочие и проч. При увольнении в запас к этим статьям выплат прибавились начисления валюты за период нахождения корабля на боевой службе. Естественно, процесс этих выплат должен был предшествовать дню убытия моряков с корабля. И бывало так, что в положенный срок эти выплаты не производились. Это поистине безобразное явление периодически повторялось и превращало «торжественный» (?) сход первых партий демобилизованных воинов в редкостную нервотрепку. Кончалось все тем, что моряк писал доверенность на своего командира и убывал с корабля на деньги, собранные в своей группе или команде, а чаще, на деньги, данные тем же командиром. Был еще и такой вариант, когда моряк, не желая ни одного дня задерживаться на корабле, писал в рапорте нечто подобное тому: «Никаких претензий к командованию корабля он не имеет и прочее…». Это давало ему «юридическое» (?) право условно послать в известном направлении своих незадачливых командиров и отправиться домой. Но и на этом мытарства демобилизованных воинов не заканчивались. С учетом больших по численности партий демобилизованных моряков и для придания видимости высокой организации заранее формировались группы по местам планируемого убытия. Так сначала шли два основных «потока» – московский и ленинградский. Затем «московская» группа делилась на несколько направлений. На некоторые из них по предварительному раскладу тоже выделялись сопровождающие. В процессе этой организационной суеты четко просматривалась и финансовая составляющая. Проездные документы оформлялись не на каждого демобилизованного матроса, а на соответствующую направлению группу во главе со старшим. То есть, моряк или старшина на руки проездных документов не получал, что предполагало значительную экономию бланков проездных документов при очевидной проблеме контроля за их последующим использованием по прямому назначению. Зачастую моряки, успевшие в срок получить денежные переводы из дома, от Москвы и Ленинграда добирались домой самостоятельно и преимущественно за свой счет.

Все, кто в свое время занимался на корабле или в части выпиской и оформлением ВПД, знают простенькие схемы, позволявшие иметь изрядный запас «сэкономленных» бланков, но во всем должна быть мера. В 1974 году приняв обязанности заведующего ВПД от капитан-лейтенанта Евгения Версоцкого, и успешно преодолев две проверки своей деятельности в этом качестве в течение года, я прекрасно представляю всю эту «кухню».

Что касается очевидных злоупотреблений со стороны финансистов, то в варианте с отпускниками оставалась надежда на восстановление справедливости. Вернувшись из отпуска моряк мог добиваться возвращения положенных ему денег. Но еще не факт, что деньги эти он получал, так как эта наглая румынско-молдавская рожа спокойно и «убедительно» доказывала, что деньги эти он вынужден был «вернуть» (?) в РКО как нереализованные… и теперь требуется немного (?) подождать. Большего безобразия представить себе было невозможно. Метелкин со временем стал капитаном и даже майором, но заставить Сименикэ полноценно выполнять свои обязанности он так и не смог. А, быть может, и не пытался?

Весной 1983 года, вернувшись с боевой службы на БПК «Адмирал Исаков», я был уполномочен командиром корабля – покойным капитаном 2 ранга Станиславом Машковым «продавить» в РКО получение «валюты» офицерами и мичманами корабля, убывавшими в очередные отпуска. Каково же было мое удивление и радостное умиление, когда в Североморском отделении РКО я застал заместителем начальника майора Метелкина. Появилась реальная надежда на получение валюты на корабль, минуя «очередь», в которой нам предстояло быть пятыми, или шестыми с очевидной «перспективой» дожидаться своего срока не менее месяца. Метелкин «по старой дружбе» признав все мои полномочия на льготный вариант, подписал все необходимые документы и направил меня к непосредственному исполнителю – кассиру. Как вы уже догадались этим «исполнителем» был Сименикэ, ставший к тому сроку старшим мичманом и старшим кассиром РКО. При встрече со старым сослуживцем я изобразил неподдельную радость и передавая Сименикэ документы, подписанные Метелкиным, был убежден, что проблема решена.

Но все оказалось не так-то просто. Назначив день получения всей заявленной суммы, и прощаясь, Сименикэ как бы мимоходом спросил у меня: сказал ли мне Метелкин об условиях? Узнав, что я не в «курсе дела», он доверительно мне сказал, что в обычных условиях он бы взял с меня 5%, но учитывая наше долголетнее, плодотворное сотрудничество он ограничится 3%. Я был наслышан о разных чудесах, творящихся в подобных «учреждениях», но чтобы так внаглую решать свои шкурные проблемы… У меня хватило ума и выдержки не портить отношений с нашим уважаемым «финорганом» и я пообещал созвониться с Сименикэ накануне назначенного срока. Когда я доложил о результатах своего визита в РКО командиру, то Станислав Машков отреагировал на редкость спокойно. Он в таких случаях как-то печально, обреченно улыбался.

Более того, Машков похоже удивился тому, что я чем-то недоволен. Вот что значит, не иметь многократного опыта длительных боевых служб.

С учетом «особых льготных» условий командир корабля предполагал, что сначала следует получить валюту только на офицеров и мичманов, планируемых в отпуска, но оказалось, что предложенные нам условия вполне удовлетворяют весь офицерский коллектив корабля. «Отстегнув» по «трешке» с каждой валютной сотни в пользу «нищих» работников РКО, мы предполагали, что на этом все «приятные» сюрпризы на «валютном фронте» закончились. Оказалось, что процесс, запущенный тендемом Метелкин-Сименикэ» «долгоиграющий». Я собирался ехать в отпуск в марте 1983 года и мой подчиненный старший лейтенант Андрей Доценко, собиравший деньги на свадьбу, предложил мне купить у него сотню «чеков» из расчета 10 рублей за «чек». Предложение было более чем заманчивое, и я согласился. Приехав в отпуск в Севастополь, я передал своей матушке заработанную и «благоприобретенную» валюту, оформив на родителей пропуска в специальный магазин в Камышевой бухте. Каково же было мое удивление, когда мама мне сообщила, что при расчете в магазине в пачке чеков, опечатанных специальной банковской бумагой не хватило пяти валютных рублей. При несложном анализе событий, следовало, что эта была как раз приобретенная мной пачка. В дальнейшем я узнал, что с подобными «сюрпризами» в основном столкнулись младшие офицеры и мичманы. «Умельцы» – из числа кассиров Североморского РКО, «формируя» валюту, предназначенную к выплате, выборочно с помощью «цыганской» иглы, заточенной соответствующим образом, умудрялись изымать из опечатанной пачки одну из купюр, при условии сохранения банковской упаковки. Метелкин, будучи уже подполковником финансовой службы, ушел из жизни где-то в начале 90-х годов. Учитывая тот факт, что Сименикэ 1947 года рождения, он наверняка успел «сделать» успешную карьеру в банковских структурах в 90-е годы, когда подобные «фокусники» были особенно востребованы.

Немало интересных историй можно было бы рассказать о «плодотворной» деятельности мичманов Бабкина и Брагиша. Пользуясь авторским правом я не стану нарушать «радужные» эмоции, связанные с воспоминаниями о годах службы на «Киеве», их бывшего начальника – старейшего, ныне здравствующего ветерана Бориса Григорьевича Матершева. Напомню лишь то, что фамилия баталера вещевой службы из Брагиша, была любовно и со значением переиначена в «Грабиша». Несколько лет назад я встретил Брагиша в должности «истопника» продовольственного склада флота в Севастополе. После перенесенного инсульта, Брагиш превратился в дряхлого, больного старика, в котором с большим трудом угадывался бравый мичман с наглым, уверенным взглядом. Кстати, как свидетельство кривой гримасы нашей службы тех времен – Сименикэ, Бабкин и Брагиш были награждены медалями «За боевые заслуги». Хотелось бы знать, какую новейшую технику и насколько успешно они освоили?

Чтобы не возвращаться к нашим доблестным службам и командам, вспомним добрым словом мичмана Шушина – мичмана оркестра. Это был настоящий русский богатырь. Всякий раз здороваясь с ним за руку я вспоминал эпизод, когда Шушин, шутя, согнул двумя руками леерную стойку. Немерено употребляя спиртное Шушин никогда не бывал пьян. Инструмент у него был под стать его внешности и «духовым» способностям. Он играл на «басе». Не знаю каким он был музыкантом но то, что у него были «золотые» руки – это могут подтвердить все офицеры и мичмана корабля той поры. Большая часть шитых из «золоченой» канители наших фирменных «авианосных» нагрудных знаков – это было его рук дело. Нагрудными знаками его «творчество» не ограничивалось, нескольким офицерам он изготовил «шитье» на парадные тужурки. И подобного качества изготовления таких вещей я за всю последующую службу не встречал.

У нашего военного дирижера Александра Ивановича Ганжи была непростая должность. Можно себе представить процесс подготовки из матроса, пришедшего на корабль «по второму виду», музыканта, способного полноценно играть на одном, а то и на двух инструментах. А что стоило «привлечь» в музыкальную команду на должности, соответствующие 4-му разряду, сверхсрочников и мичманов, имевших начальную музыкальную подготовку? Для того чтобы «въехать» в тему стоило пару раз заглянуть в кубрик «музыкантов» в процессе проведения занятий по специальности. В эти минуты кубрик напоминал филиал дурдома, где на площади в несколько десятков квадратных метров сидело полтора десятка «музыкантов» и каждый из них, тупо уставившись в ноты, «…дудел в свою дуду». И ведь это не шутка управлять коллективом в 30 человек, из которых больше половины были сверхсрочники, каждый день выводить оркестр на развод суточного наряда, не считая различных строевых корабельных и вне корабельных мероприятий… А ведь были поначалу и попытки проводить физзарядку под оркестр. Это уже значительно позже стали включать соответствующую «запись» по трансляции.

Большинству моих коллег приходилось оценивать «специальную» подготовку самых достойных представителей музкоманды – горнистов, при сопровождении горном большей части команд, подаваемых вахтенными офицерами. Меня с Александром Ивановичем Ганжой связывали и служебные взаимоотношения. В течение полутора лет я исполнял обязанности начальника почетного караула при встречах высокопоставленных начальников и, естественно, все элементы ритуала встречи мы отрабатывали совместно с оркестром. «Должность» эту я принял от Вячеслава Костыгова и передал впоследствии Сергею Козыреву. Кроме того, по боевому расписанию корабельный дирижер вел журнал «боевых» действий, соответственно занимая по тревоге свой «боевой» пост в ходовой рубке рядом с командиром корабля. А ведь был период, когда на корабле был штатный начальник физической подготовки и спорта. Должность эта, с офицерской категорией, просуществовала недолго, но назначенный на нее офицер достоин воспоминаний. На корабль прибыл младший лейтенант лет 26-27, сухощавый, стройный. Звали его Александр Подопригора. Он был бывший сверхсрочник, боевой пловец, имевший звание мастера спорта по подводному плаванию. Саша окончил курсы при институте им. Лесгафта и получил офицерское звание. Мои ровесники помнят фильм 1972 года – «На румбах Средиземного». Там Александр Подопригора играл роль морского диверсанта, устанавливавшего мину на якорь цепи корабля. Жил Подопригора в одной каюте с начальником финансовой службы Метелкином. Через десяток лет я встречал Александра в звании майора и в должности начальника физподготовки и спорта бригады подводных лодок в Севастополе.

Хорошо представляя специфику нашего авианесущего корабля, логично было бы уточнить процесс формирования группы управления полетами корабельной авиации. Не знаю как у остальных офицеров первого состава экипажа, но у меня сложилось впечатление, что первым из специалистов этой категории на корабле появился подполковник Виктор Миронов. Кажется, до назначения на корабль майор Виктор Иванович Миронов командовал на «Малом» вертолетной эскадрильей. Общительный человек, лихой пилот, он упускал случая сесть за штурвал вертолета. Помнится, он доходчиво объяснял нам, не знакомым с летной спецификой морякам, почему опытные вертолетчики взлетают с раскрытой дверцей кабины, почему не надевают парашютов… Должность у Миронова называлась «руководитель полетов». Вспоминается, что Виктор Миронов был в дружеских отношениях с командиром – Юрием Георгиевичем Соколовым. Наверное, их сближала явная широта, неуемность натуры, быть может, некая «безбашенность»…

Долгое время где-то рядом звучало: Сакский аэродром, отработка полетов, полеты на «спарках», отработка полетов на «Нитке» и пр. И только потом, произошел процесс перебазирования с берегового аэродрома. Этому предшествовали несколько рейсов вертолета «МИ-8». Когда эта неслабая винтокрылая махина зависала над кораблем и заходила на посадку в районе кормового подъемника приходилось удивляться как только она не рубанула винтами по кормовой настройке…Учитывая, что челночных рейсов происходило немало, свои мешки, контейнеры, сундуки летчики и техники перебрасывали на палубу не выключая вращения лопастей, что наверняка противоречило технике безопасности… Им, пилотам, было видней… Был период, когда на борту корабля, была пара вертолетов, и пара самолетов. Вертолеты были в варианте спасателя и разведчика погоды. Самолеты же использовались для испытательных полетов. Почему в память запал № 7… Кажется, это был самолет – «спарка».

Складывается впечатление, что группа управления полетами с самого момента ее формирования, образования, постоянно дополнялась, изменялась, реорганизовывалась. Оно и понятно: процесс управления полетами штурмовиков с борта авианесущего корабля отрабатывался впервые, и практика нарабатывалась уже в процессе активных полетов. Как сейчас помню: заместитель командира корабля по авиации подполковник Алексеев, несет в ходовой пост к командиру на утверждение плановую таблицу полетов.

Звучат фразы: гонка двигателя, отработка зависания, отработка взлета – посадки, «полет по коробочке»… Потом появились: «выход в зону», «боевое управление в зоне», «штурмовка объекта» и пр. Об этом уже предостаточно написано специалистами, а если еще не написано, так обязательно напишут… Нам же во всем этом процессе больше запомнился человеческий фактор – процесс общения с офицерами группы управления полетами. Первый состав группы сформировался где-то весной 1976 года. До той поры полеты штурмовой авиации с борта корабля больше носили характер сначала испытаний, затем отработки различных типовых вариантов полетов. Сохранилась фотография взлета штурмовика без бортового номера в присутствии большого числа представителей промышленности. Явно речь шла об испытательном полете. Быть может, в кабине был Пугачев или кто-то из его коллег-летчиков испытателей Яколевского КБ?

Одним из первых «управленцев» на корабле появился капитан Павел Соловьев и было это уже после перехода корабля на Северный флот. Можно легко себе представить реакцию старшего помощника Вениамина Павловича Саможенова, когда бравого вида крепыш – подполковник Миронов, никогда не снимавший пилотки и серого летного комбинезона, представлял ему худенького, сутуловатого капитана со значком педагогического вуза на тужурке. Добрейший и милейший Вениамин Павлович иногда любил изобразить строгого начальника. «Ты кого мне привел? С напускной свирепостью он вопрошает у Миронова… Во все времена Павел Соловьев больше напоминал не военного профессионала, а учителя физики из сельской школы. А тогда, впервые ступив на палубу огромного корабля, да еще встретив такой «теплый» прием, он, наверное, немного ошалел… Подполковнику Павлу Соловьеву предстояло прослужить на корабле долгих пятнадцать лет. За это время на корабле сменилось шесть командиров, восемь старших помощников, а грудь ветерана украсили ордена «За Службу Родине» и Красной Звезды. Если бы не его поразительная скромность, то мы успели бы лицезреть Павла Андреевича в должности заместителя командира по авиации ТАКР «Новороссийск».

Перед нами групповая фотография, запечатлевшая большую часть офицеров группы управления полетами на август 1977 года.

Калюжный Анатолий Владимирович – руководитель посадки; Портянко Анатолий Васильевич – руководитель посадки; Соловьев Павел Андреевич – старший руководитель завода на посадку; Миронов Виктор Иванович – руководитель полетов; Тихонов Александр Иванович – штурман боевого управления; Трофимов Иван Васильевич – штурман боевого управления; Болодурин Александр Иванович – руководитель полетов; Алексеев Николай Васильевич – заместитель командира корабля по авиации, Болохов Валерий Васильевич – руководитель завода на посадку.

Заместитель командира по авиации подполковник Николай Васильевич Алексеев. Невысокий, с плотной как у штангиста или борца-тяжеловеса фигурой, несколько флегматичный, с открытым, русским лицом. Он с гордостью носил на тужурке знак «ВУ» за окончание среднего военного училища. Видимо, он так до конца и не понял, куда он попал. Всякий раз, поднимаясь в ходовой пост с плановой таблицей полетов, он вежливо со всеми здоровался, бледнел от резких замечаний командира, терялся в присутствии своих летных начальников в генеральских погонах. По всему было видно, что он не задержится на нашем корабле. Вполне естественно, что у Владимира Николаевича Пыкова, с его динамичной как ртуть натурой, Алексеев вызывал резкое неприятие.

Под стать Алексееву был руководитель полетов подполковник Александр Иванович Болодурин. Интеллигентного вида с хорошими манерами… До прихода на «Киев» Болодурин командовал эскадрильей вертолетов на «Малом», руководил отдельным авиационным отрядом на Шпицбергене. По своему опыту пилота и руководителя Болодурин имел все шансы стать заместителем командира по авиации. Жена Александра Ивановича работала врачом-невропатологом базовой поликлиники в Североморске.

В самое ближайшее время дополнительно была сформирована группа боевого управления в составе лейтенантов: Жакова А. Нургалиева, Серебрякова Ю.Н., Ефременко В.Н. Эти лейтенанты прибыли служить на корабль осенью 1977 года. Не знаю, быть может, авиация к тому времени истощилась на пополнение молодыми кадрами, но лейтенанты Жаков и Серебряков заканчивали штурманский факультет Военно-морского училища. Более того, они не спешили срезать с тужурок золотистые нашивки, положенные плавсоставу ВМФ. Кстати, последнее решение по привлечению флотских штурманов для штурманского обеспечения полетов над морем штурмовой авиации и противолодочных вертолетов было вполне разумно. Более того, задачи использования противолодочных вертолетов для выставления линий поисковых буев, обнаружения и последующих атак обнаруженных подводных лодок вероятного противника во все времена решали корабельные штурмана, действуя в составе корабельного противолодочного расчета. При отработке задач штурмовой авиацией командир корабля и корабельные штурмана в полной мере контролировали ситуацию по картам, планшетам и экранам станций Воздушной обстановки и Дальнего привода авиации.

Сейчас уже трудно утверждать, но по внешности и возрастному «прикиду» нынешний министр ВД Нургалиев вполне соответствует брату или родственнику нашего штурмана из группы боевого управления авиацией лейтенанта Нургалиева. В дальнейшем Нургалиев и Серебряков уже в званиях капитанов и майоров будут служить в составе КПУНИА командного пункта эскадры.

С приходом на корабль нового командира Владимира Николаевича Пыкова в группе управления полетами произойдут изменения. Подполковник Виктор Миронов будет переведен в штаб корпуса ПВО. Судя по всему, Миронов со своим независимым характером пришелся не ко двору Пыкову. Должно быть, в учет были приняты и прежние товарищеские отношения Миронова с бывшим командиром Соколовым. Любой начальник, принимая руководство над большим и сложным коллективом вправе произвести назревшие перемещения своих сотрудников. В этом отношении действия Пыкова были вполне оправданы обстановкой в офицерском коллективе и сложными задачами, стоящими перед экипажем корабля. И, тем не менее, информация о том, что в списке на перевод с корабля значилось более двадцати офицеров, для меня была несколько неожиданной. Владимир Николаевич Пыков не скрывал своего желания «оздоровить» офицерский коллектив. Если учесть, что в этом списке фигурировали в основном офицеры, занимавшие достаточно ответственные должности – это был очень решительный шаг. Я бы мог и далее сомневаться в этой информации, если бы подтверждение тому я не получил сразу из двух источников: от капитана 1 ранга Дядченко и подполковника Соловьева. С обоими офицерами Пыков советовался, составляя упомянутый выше список. Что касается двадцати «фигурантов» этого списка, я не могу ничего сказать, но с десяток офицеров точно было переведено с корабля. Это были капитан-лейтенанты, давно выслужившие срок на присвоение очередного звания, злостные нарушители воинской дисциплины, а были и офицеры открыто демонстрировавшие черты своего характера – такие как командир дивизиона ЗАС. Так что подполковники Алексеев и Миронов были не одиноки в своем «исходе» с корабля. Через несколько лет, уволившись в запас, Миронов будет успешно трудиться в качестве штурмана-наставника Одесского пароходства. Виктор Миронов неоднократно приезжал в Севастополь навестить своего бывшего командира Юрия Георгиевича Соколова.

Изначально я собирался вести разговор только об офицерах и мичманах ракетно-артиллерийской боевой части первого состава экипажа, но сама канва воспоминаний невольно выходит за концептуальные и временные рамки, ранее определенные. Так получается, что, вспомнив о том же капитан-лейтенанте Кузьмине, нельзя не сказать пару слов о других офицерах минно-торпедной боевой части. Наша память срабатывает исключительно выборочно.

Так, большинство ныне здравствующих ветеранов из первого состава экипажа о Кузьмине даже и не вспомнили, считая, что первым командиром БЧ-3 был Василий Александрович Дядковский. Да, действительно, в декабре 1973 года командиром минно-торпедной части был назначен капитан-лейтенант Василий Дядковский, 1935 года рождения, которого, с учетом весьма почтенного для лейтенантского восприятия 37-летнего возраста и располагающей внешности, прозвали «дядя Вася». Командирами групп его боевой части были: торпедной – лейтенант Вячеслав Костыгов, ракетной – лейтенант Григорий Рипашевский. К сожалению, все эти три офицера уже отошли в мир иной, тем более, грех не замолвить о них пару слов. С лейтенантом Григорием Рипашевским я обучался в училище, он заканчивал 2-й Противолодочный факультет ЧВВМУ в 1972 году. До поступления в училища я его не знал, по-моему, он не жил в Севастополе. Старший брат Григория, в ту пору капитан 2 ранга, в 1974 году временно был начальником штаба дивизиона МРК 41-й ОБРК. В первый и последний раз я встречался со старшим Рипашевским в феврале 1974 года во время своей стажировки на МРК, о которой я уже вел речь. Накануне описываемого периода старший Рипашевский вернулся из длительной заграничной командировки. Этим обстоятельством, видимо, и объяснялся тот факт, что в звании капитана 2 ранга он временно исполнял обязанности на «майорской» должности. Во время обучения в училище я, учась с Гришей Рипашевским на разных факультетах, практически не пересекался. Учась в училище, Гриша женился на бойкой севастопольской девице, отец которой ненавязчиво, но своевременно влиял на процесс его службы.

Как я уже говорил, командиром торпедной группы БЧ-3 был лейтенант Вячеслав Костыгов. Слава в 1972 году закончил факультет противолодочного оружия ТОВМУ и служил командиром БЧ-3 на малом противолодочном корабле. Судя по всему, он успешно сделал бы карьеру, оставшись служить на кораблях бригады ОВРа, но, желая, как сейчас говорит молодежь, «получить все и сразу», он вызвался исполнять обязанности помощника командира, не освоив толком своей материальной части. В результате, при очередном проворачивании торпедного аппарата с боевыми торпедами, при отключенной блокировке горизонтальной наводки, торпедный аппарат «выполнил наводку» в сторону мостика, на котором находился командир бригады. Реакция комбрига была вполне предсказуема. В результате лихой лейтенант решил подыскать место на таком корабле, где хотя бы было «где развернуться»… торпедному аппарату. В процессе поиска нового места службы, лейтенант Вячеслав Костыгов успел жениться на учительнице музыки – Ольге, очаровавшей его своим мастерством пианистки на всю оставшуюся жизнь.