За тех, кто в море!

Литературные произведения военных моряков и членов их семей. Общественное межрегиональное движение военных моряков и членов их семей "Союз ветеранов боевых служб ВМФ"

Ней И. Кто видел в море корабли …… Экипаж (окончание)

Штурман    Петров. „Волны над нами.”

Штюрманъ  хоть и натура хамская, до вина и бабъ охочая, но за знание наукъ навигацкихъ, хитростныхъ в каютъ – компанию пущать повелеваю и чаркой водки  не обносить (Петр 1).           

Северный драмтеатр готовился к постановке спектакля о подводниках. После долгих переговоров с флотским начальством и трудными согласованиями с компетентными органами, двум артистам театра с большим скрипом и предосторожностями было разрешено посетить атомную подводную лодку, чтобы вжиться в образы своих героев, имея их прообразы живьем.

Компетентные органы упирались до последнего, профессионально  оберегая  флотские  тайны, которые между тем, успешно выбалтывали  вышестоящие штабы, а за границей — очень компетентные товарищи из компетентных органов.

Наконец, график и план посещения были разработаны и артисты допущены на корабль с инструкцией под личную ответственность старпома Пергамента – „туда не пускать,   сюда не ходить, этого не говорить, по сторонам не смотреть, с… и до…, и — с записью в вахтенный журнал.”

Атомная лодка пару дней назад пришла из дальнего и длительного похода и бока ее еще не остыли от тепла работающей ядерной установки, на них таял снег – вывод не разрешили. Наверное, снова в море с какой-нибудь наукой.

— Вечно нам, как идиотам, “везет” с такими приходами, — ворчал старший лейтенант Петров, бывший воспитанник нахимовского. училища — “питон”, а сегодня штурман и молодожен.

Жены потусовались за забором, повидали издалека своих моряков дальнего плавания и поняли, что сегодня „кина не будет…”

Особисты настучали, куда надо, про жен у забора и начПО Каретников (начальник политотдела) их оттуда погнал — куда торопиться? Дети есть почти у каждого. Другие развлечения несовместимы с боеготовностью.

А секреты…

Вдруг  чья-то несознательная  с фотоаппаратом запечатлеет старую плавбазу, плавказармы и гальку прибрежную…

Не годится…

Демократия в разумных пределах в гарнизоны пришла позже.

Штурман, старший лейтенант Петров, женившийся полгода тому назад, только — только перед походом привезший жену в гарнизон, приправлял ситуацию многоцветными эпитетами у себя в рубке, роясь в и рулонах карт.

— Петров! — заглянул в рубку старпом Пергамент, — принимай гостя, артист к нам, будет тебя со сцены показывать. Да закрой же ты рот, наконец, штурман! Интеллигенция на корабле, а ты… как биндюжник. Что они со сцены из тебя покажут?  Сплошной мат и нецензурные выражения?

— Да пшш-ли вы все вместе с вашим театром и интеллигенцией… Попаду я сегодня домой или нет? Там Надька ждет, а я тут… с вашим театром. У нас уже не театр, у нас тут цирк  натуральный – как ни придешь с моря, опять… Совсем оборзели что ли? У них что — на нашего шхипера зуб?

— Все, штурман, мля…, отставить разговоры… Ты мне тут секреты не выбалтывай! А Надежда твоя подождет… не прокиснет!  На то она и Надежда – от слова ждать. Я свою  Люси  последние три года тоже видел только в комбинации, или ночнушке, — подытожил штурмана старпом.

Правда, он не уточнил, что его Люси последние три года на Севере вообще не было. Кроме того и сам имел  вполне обоснованную неприязнь к представителям этого жанра искусства.

Из-за его спины с любопытством прислушивался к флотскому фольклору артист, как ему и положено — в шляпе и с портфелем. Освоение роли началось. Правда, в тексте пьесы не было ни одного слова, похожего на те, которые он только что услышал.  Старпом втиснул артиста в штурманскую рубку и поспешил удалиться — нужно было еще одного свести с механиком

— Славин, Олег Палыч, —  представился артист, протягивая мягкую влажную ладошку. Был он лет сорока, волнистый  блондин, слегка округлившийся и с голубыми глазами. Таким и должен быть герой в театральном амплуа…

— Поможете вжиться в роль? Мне еще не приходилось играть подводников…, — вежливо и осторожно  осведомился он.

— Я вам тут что? Театральный институт, или… как его… Станиславский? Я не умею никого вживать, вживайтесь сами! Я вам не ве-е-рю!  Я — кто? Видите, какая у нас тут хреновина – нет схода на берег, а там – Надя! — огрызнулся штурман и зашелестел рулонами карт.

Артисту было не совсем понятно, что за спешка, ну выйдут еще на два-три дня и вернутся… к Наде…, но спросить не решился

Ему  было не знакомо это щенячье чувство тяги к дому после трех месяцев плавания и невероятной усталости. Петров развернул на штурманском столе карту полигона:

— Извините, надо прокладку сделать на завтра …

— Хорошо, хорошо, я не буду мешать, только скажите, что такое прокладка? — Петров объяснил и взялся за параллельную линейку и карандаш.

— Можно я буду спрашивать вас, а вы мне объясняйте, если не трудно? Я хочу понять ваши чувства и мысли, чтобы сыграть роль точнее?

— Валяйте, — милостиво разрешил штурман и закусил карандаш.

— Ну вот, например, о чем вы думаете, когда лодка погружается?

— О бабах, о чем еще! – задумчиво ответила  хамская натура”, начиная входить в роль.

— Па-ч-чему?– опешил Олег Палыч.

— А я о них всегда думаю! Вот ко мне  вчера жена приехала, а я вас тут в роль вживаю…- ерничал штурман, повторяя избитую шутку, которую, вероятно, не знал только Олег Палыч, поскольку в театральном они этого не проходили.

Артист помолчал, наблюдая как штурман орудует на карте инструментом.

Петров вошел в роль учителя и с серьезным видом травил артисту про хитрости прокладок и про невязки, про широты и долготы, океанские шторма и ураганы, срочное погружение и Сэндвич (вместо Гринвича

— Олег Палыч, а выпить у вас с собой случайно нету? — совсем обнаглел штурман, неожиданно размякший душой и поправивший настроение.

Выпить не нашлось, но Петров  так увлекся  обучением доверчивого артиста, что не заметил старпома, стоявшего за открытой дверью штурманской.

— Штурман, а ну-ка зайди ко мне! — прервал “учителя” старпом.

Пергамент внушил разошедшемуся молодожену свое неудовольствие  методом превращения артиста в подводника, но тому было уже совсем  хорошо — неожиданно жить стало веселее.

В море штурман Петров окончательно вошел в роль театрального наставника и продолжал вдохновенно “впаривать” в Олега Павловича всякие были и небылицы, драматические случаи из  жизни и про замечательный героизм, проявленный лично им.

Короче – тае-мое, зюйд-вест и каменные пули, как сказал бы герой любимого моряками писателя Леонида Соболева.

В надводном положении в своем полигоне параллельным курсом встретили лодку дивизии и командир, получив с нее семафор, приказал боцману ответить:

— Юра, ты не прав! — командиром там был Юрий Дмитриев

Олег Палыч поинтересовался у штурмана, что это означает.

Петров доложил артисту, что наш командир человек очень вежливый, интеллигентный и не употребляет бранных слов…

Как в том анекдоте, где солдат, которому товарищ нечаянно капнул за шиворот расплавленный припой, сдержанно заметил:

—  Юра, ты… не прав!!! — Петров посвятил артиста в подводники, заставив его выпить целую бадью забортной воды с глубины сто метров…

Корабельная публика в центральном посту, развесив уши, с удовольствием слушала краснобая штурмана, восхищаясь таким искусством художественного свиста…

Вот это будет спектакль! Все надеялись, что и „маслопупы”- механики не подведут и  тоже прос-ветят своего персонажа. И не ошиблись.

Спектакль посмотреть так и не удалось. К его выходу в репертуар атомный ракетоносец снова скрылся под волнами, как всегда, надолго, месяца на три.

Говорят, в спектакле был сплошной героизм, очень интеллигентные диалоги, терпеливо  ждущие жены и вообще все выдержано литературно, прилично и героически. Никто из персонажей не выражался нецензурно и не возмущался, что не пускают домой к семье,  или…  к бабе.

 

Замполит среди моряков, моряк среди замполитов

Священникъ долженъ прежде всехъ себя содержать добрымъ христианскимъ житієм въ образъ всемъ  блюстися, дабы не прельщать непостоянствомъ или притворною святостію и бегать корысти, яко корене всехъ злых. (Уставъ Морской Петра перваго, Книга третія, глава девятая. Ст 2.)

Капитан-лейтенант Илин был назначен заместителем командира Маркова  по  политической части сразу после Олега Петровича Гордея, списанного с корабля по заявлению пьяного гардеробщика мурманского привокзального ресторана.

Количество первоисточников, изученных Валерием Ивановичем Илиным в военно-политической академии (ВПА) и глубоко укоренившаяся в сознании мысль о своей “решающей и направляющей”, похоже,  изрядно мешали ему в личной морской  подготовке и изучению психологии специфического воина – подводника.

Моряки справедливо  полагали, что замполит тоже  должен  быть,  хоть  плохоньким, но подводником, по крайней мере, по общей морской подготовке, знанию устройства корабля и навыков в борьбе за живучесть.

А политические знания и работа не  должны мешать ему создавать человеческую атмосферу в экипаже, заботу и внимание к людям.

Очередной звездопроситель в звании капитан-лейтенанта появился в экипаже перед  самым окончанием межпоходового ремонта и моментально осознал себя вторым чело-веком после командира.

Утром на подъем флага он крался на корабль, прячась за береговыми сараями, так, чтобы поспеть в строй обязательно  между старпомом и командиром и дать понять всем, кто есть кто.  Экипаж, давясь от смеха, наблюдал эти маневры с палубы.

Илин неловко спускался по трапу, хлопал переборочными  дверями,  набивал  шишки  в  отсеках и не мог отличить ГОНа* от помпы. Ну – не моряк, сразу видно. Неуживчивый, заносчивый характер, хронический насморк и непомерные, не подкрепленные реальным — интеллектом, амбиции немедленно сделали его объектом матросского и офицерского фольклора. В экипаже это происходит быстро.

Старослужащие  матросы  не стеснялись строго заметить  новичку,  что  переборочная дверь на  подводной лодке не дверца домашнего холодильника   и что хлопать ею — ужасающая безграмотность для подводника.

Офицеры наступали ему на пальцы, спускаясь по рубочному трапу, когда команда “все вниз” выполняется так быстро, что сохранять чванное достоинство, пропорциональное занимаемой должности, просто невозможно. Тем более, что на флоте традиционно по трапам пешком не ходят. В каюты казармы, где офицеры жили по двое – четверо, зам — новичок врывался вихрем, шморгнув носом, в вечернее неслужебное время без стука. Он не понял намека, когда  командир БЧ-2 Борис Цыбешко, стыдливо прикрывая ладошками тощую волосатую грудь, завизжал, как  голая женщина в бане, застигнутая ротой солдат:

— Мужчина, куда вы прете? Вы же видите, что я не одета!

Спасаться от “решающей и направляющей” стали с помощью крючков, купленных в скобяном магазине.

По вечерам, когда “море на замке”, а в г. Полярном “оккупантам”, как окрестил местный командир бригады приходящих подводников-атомщиков, делать было нечего, в тесных каютах расписывали “пулю” в преферанс, пили корабельное “шило”, закусывая принесенным с камбуза жареным хеком.

Однако крючки новичка не остановили и он  назойливо стучался  вечерами по очереди во все каюты, естественно запертые изнутри. Иногда имитировал условные сигналы, подслушанные втихаря. Обманувшись на пароль, капитан 2 ранга Цыбешко, уже принявший пару рюмок в компании минера Кулишина и доктора Ревеги, открыл дверь, но не растерявшись, уверенно выдавил зама со словами:

— Товарищ капитан-лейтенант, там, где отдыхают старшие офицеры, младшим — делать нечего! — зам поскребся еще немного и затих, затаив лютую злобу.

Военная биография его была проста, как команда “Смирно”. Закончив пехотное училище по малокалиберной артиллерии, год потрудился  штатным  комсомольцем в автобате, затем поступил в Военно-политическую академию им. Ленина, почему-то на военно‑морской факультет, и, по окончании, осчастливил собой экипаж атомной подводной лодки командира Маркова. Самым выдающимся фактом его биографии была женитьба на дочери очень крупного чина из Министерства обороны или Политуправления, хотя корабельные гусары никак не могли взять в толк — кому такое вечно шморгающее сокровище могло составить счастье.

Короче, он был стопроцентным „инвалидом”. Но если у невесты были  хоть какие-то шансы избежать этой участи, то у экипажа они исключались приказом о назначении, а медовый корабельный месяц  показал, что и притирка невозможна.

Илин развил бурную деятельность по организации политучебы, конспектированию первоисточников и сочинению соцобязательств, упрямо игнорировал познание устройства корабля и неписанных корабельных правил общения в  офицерском корпусе  такого специфического рода воинских коллективов, как экипаж подводной лодки. В лексиконе его постоянно проскальзывало таинственное, (но нетрудно угадываемое) междусловье -”об-тыть”, вероятно приобретенное во время службы в  автобате.

В силу всех названных причин он неизбежно и очень скоро стал объектом  травли   всех  матросских и  офицерских острословов,  получил прозвище “артиллерист” и периодически обнаруживал у себя в каюте то  “Пособие для политработы в танковых  войсках”, то в экипажной стенгазете статью под псевдонимом “О политработе в автобате”.

Корабельный острослов  в жанре черного юмора минер Кулишин, прознав по ОБС (одна баба сказала) о необычайной ревнивости зама, на командирских планерках в море стал почесывать лоб под пилоткой.

На фальшиво участливый вопрос инженера человеческих душ печально признавался, что в море‑то мы уже месяц и пора бы им прорезаться…

Илин мрачнел, впадал в меланхолию, надолго задумывался, терзаемый мрачными предчувствиями, и на два‑три дня выпадал из обращения. Он запирался в своей отдельной каюте, никому не досаждал, а еду вестовой носил ему “на дом.”

 

Минеры. Новицын

Если ты и туп и глуп — поступай в ВВМУПП**… (Инженер-механики по злобе …)

А минер Новицын не прижился в экипаже. Не наш человек, и в экипаже это сразу передалось всем, как по волнам в эфире. На то и экипаж… Здесь нельзя особняком, индивидуально и что-то держать за пазухой. Плохой тон выбалтывать мужские секреты. Нельзя быть высокомерным и выслуживаться за чей-то счет… Правда, Коля на мостик и не стремился. Очень берег себя для истории и через реакторный отсек ходить избегал.

— Этот флот я видел через пенсне, — обычно выражался он, что вызывало естественное недоумение — чего же ты тогда засорял собой Военно-морское училище?

Женился со смыслом, через тестя стал „инвалидом” и подал документы в академию. Поскольку поступление в нее было учтено при выборе невесты и дело, с помощью родственника, успешно продвигалось, время, положенное на подготовку с освобождением от службы, он проводил на казарменной койке, уютно устроив под голову две подушки.

Капитан-лейтенант Лисицын подложил ему туда „Арифметику для 4 класса”, но и ее минер изучать не стал за ненадобностью и чтобы не напрягаться…

В академию  поступил,  а после  ее  окончания, доносил знания курсантам в каком-то училище, куда попал опять же с помощью тестя. Флот остался без флотоводца с академическим образованием.

Да и Бог с ним. С флотом. После удачного выстраивания карьеры, Новицын бросил блатную жену и женился на официантке из училищной столовой.

 

Кулишин

В минном деле, как нигде, вся загвоздка в щеколде (Поговорка минеров…)

После ″академика″ Новицына в экипаже появился капитан 3 ранга Кулишин.

Этот был старым минером и служил на разных лодках столько, что уже и не помнил, когда и как эта служба началась и не знал, когда и где она закончится.

Он выстрелил за свою службу такую уйму торпед, всяких – учебных, боевых, испытательных, что знал свое дело с закрытыми  глазами и был вечным командиром первого отсека, куда назначают всех минеров – командиров боевой части три.

За долгую службу ему так надоели всякие разговоры, что он стал патологическим молчуном и открывал рот только тогда, когда этого требовала служба. Невысокий, плотный, круглолицый и курносый, он напоминал персонаж Ярослава Гашека – бравого солдата Швейка.

Его  шутки из разряда черного юмора были на слуху среди офицеров дивизии, а часть их  из народного фольклора – редкие, краткие, сочные и к месту. После чего надолго замолкал.

Перед ним за его длительную службу прошли десятки командиров, старпомов и прочих начальников. Он научился переносить самодурство и глупость некоторых из них с таким олимпийским спокойствием, что иных  это раздражало до икоты.

— Меньше группы не дадут, дальше лодки не пошлют, — сделал резонный вывод Кулишин, поскольку в его оружейной специальности должности меньше, чем командир БЧ-3 на лодках вообще не существовало.

Его никуда не продвигали, потому что как-то не замечали, а сам он не выпячивался, да  и к росту не стремился. Его вполне устраивали четыре торпедных аппарата калибра 533 мм в носу лодки и два 400 мм. в корме, которые его матросы надраивали до боли в глазах. Торпедные стрельбы ведь не каждый день.

В компании с выпивкой был всегда молчалив, больше слушал цветистую травлю товарищей, но до определенной  дозы.

Когда  среди общего разговора он с тоской завывая вдруг заводил: -“… в понедельник проснешься, то ли день, то ли вечер, на подлодке слилось все в понедельник сплошной….”, или — “…а еще вечерами не пускали нас в город, и учили науки, как людей убивать…”

Все — В репертуаре – курсантские  песни…

Диме наливать больше нельзя и вообще пора  укладывать… А он и не сопротивлялся.

 

МЕХАНИКИ КГДУ (командир группы дистанционного управления )

Смотри в табло… (Правило управленцев).

Лисицын и другие КГДУ управляли энергетической установкой подводной лодки. Вся автоматика и дистанционные приводы заведены на пульт управления ГЭУ – главной  энергетической установки.

Основная задача Лисицына — управлять ядерным реактором с автоматикой. Вычислить пусковое  положение компенсирующей решетки, осторожно поднять ее ″шагами″,*** пока не дрогнет стрелка прибора, когда реактор „пошел”, полетели нейтроны расщеплять атомы и началась управляемая цепная реакция.

Развели пары, дали на турбину и… поехали. Сложнее Лисицыну, когда задают ход с “малого” на “полный” — ядерный реактор начинает ”разгоняться” от температурного эффекта в активной зоне и аварийные стержни   могут его заглушить по сигналу „превышение мощности на 20%”.

Держи ухо востро — или не выполнишь заданный ход или спалишь реактор.

Когда на табло выпадает сигнал “превышение на „20%”, все стержни и компенсирующая решетка реактора летят вниз, Тимофей в экстазе бросается на ключи и кнопки лавиной и приводит  автоматику в полный беспорядок, если вовремя ее не восстановит до нормального состояния оператор  Донцов.

Он бьет Лисицына по рукам, подхватывает управление и нормализует ситуацию

А эти… стратеги, в центральном посту, до сих пор не поймут – ну  нельзя с  „малого”  сразу на  „полный” и  требовать, чтобы корабль рванул.

Впрочем, кто их знает, может обстановка такая, что нужно быстро бежать… Они же не объясняют…

Тимофей написал в своих соцобязательствах замечательные пункты: — “11. Мурло – в табло!” и–“12. Каждый нейтрон в ядро!”   “Мурло” заместитель командира по политической части  В.И. Илин вычеркнул, как не очень печатное, а „каждый нейтрон” оставил, надеясь, что у Лисицына это получится.

С физикой у зама было слабовато… Лисицын пришел в училище с торпедных катеров, на которых честно отслужил положенных тогда четыре года. На подводной лодке после училища он уже шесть, в начальники не хочет, списаться не может.

Нет такого закона, чтобы Тимошу под белы рученьки да в родной Псков на должность…

Если только по здоровью, но псковитянин Тимофей   генетически здоров. Что же делать?  Может, временно злоупотребить алкоголем и пожаловаться на сердце. Такую тактику и  избрал капитан – лейтенант.

В кардиологии нужно побывать не менее трех раз, чтобы выявить хворь и оформить списание с корабля официально.. Вскоре постоянного пациента Лисицына в госпитале знали уже, как родного, но третий раз все же не приняли, ввиду явки на обследование под изрядной “мухой”…

На обратном из госпиталя пути Лисицын поймал доверчивую кошечку флагманского механика флотилии Завадовского, и, на изумленных глазах хозяйки, растянув роскошную пушистую шкурку, вычистил ботинки. Лисицын неумеренно увлекся этим способом списания с флота и, будучи по путевке на черноморском  военном курорте, по причине непросыхающего пьянства, три дня не  мог  выговорить  свою  собственную  фамилию, которой заинтересовался главный врач, за что и был отчислен из санатория с “телегой” на Северный флот

Позже, когда у Тимофея обратного хода от бутылки уже не было, комиссия отдела кадров ВМФ списала его за алкоголизм и „дискредитацию звания советского офицера”.

На комиссию Лисицын явился пьяный, бил себя кулаком в грудь и убеждал, что  еще очень хочет  служить. И правильно сделал, иначе  его бы не списали.

 

Матросы. Шаповалов

Должны офицеры рядовыхъ къ ихъ службе  и работе  побуждать и прилежно смотреть, чтобы все  исправно   было зделано, а кто въ томъ мешкателенъ  обрящется, оный жестоко наказанъ будетъ  (Уставъ Морской Петра перваго. 1720г  Книга Четвертая. Глава третья ст 40)

Старшине 2 статьи Шаповалову сегодня — 20 лет. Иван турбинист и его специальность — маневровое устройство турбины. Им он задает обороты, меняет ход, управляет двадцатью тысячами лошадиных сил.

Маневристы в турбинной команде своего рода привилегированные интеллигенты. Не каждый может быть таим специалистом. Нужна тонкость организации, интуиция и чувствительные руки.

По случаю юбилея Ивана пригласили в центральный пост, разрешили посмотреть в перископ, покрутить рули и вручили бездну всяких вкусных вещей — сгущенку,  шоколад, низку вяленой тарани и, наконец, пирог с повидлом и цифрой 20 на нем.

А друзья на бачке увеличили его долю сухого вина до ощутимого результата.

— Ваня, ну что нового появилось в твоей жизни на 21-м году, открылись какие-то новые горизонты, перспективы? — спросил его вахтенный механик Шарый.

—  Все нормально, товарищ командир. Хорошо жить на белом свете! – скаля зубы, ответил жизнерадостный русский матрос Иван Шаповалов с румянцем во всю щеку, допивая сгущенку.

– А сколько вам лет, тыщ командир?

— Тридцать шесть! Что — много?

— Да вы что-о-о! – ужаснулся Иван, — вы уже такой старый??  Вам же, наверно, совсем не интересно жить на свете, правда?

— А до какого возраста интересно, как ты считаешь?

— Ну-у-у, лет так до 25-26…максимум. А дальше – мрачно…

— Чудак ты, Иван! Ты еще не знаешь, что в мои 36 жить в сто раз интереснее, чем в твои 20,  — но  Шаповалов  не поверил.

 

Матрос Магомадов

Офицеры и прочие, которые в его  ВЕЛИЧЕСТВА  Флоте служатъ, да любятъ друг друга  верно, какъ христианину надлежитъ  безъ разности, какой они  веры или  народа ни будутъ (Уставъ Морской Петра перваго. 1720г. Книга 3)

Ну зачем магомадовых присылают на флот? Какой урод — кадровик совершает это преступление перед человечеством. Магомадов родом из горного азербайджанского  села  и  русским  владеет на уровне человека в состоянии сумеречного сознания…

До призыва на военную службу на русском языке практически не говорил. Проще выучить азербайджанский, чтобы с ним как-то общаться, чем переводить с его русского на общеупотребляемый..

Он смотрит на все, что его окружает, с нескрываемым удивлением, сме-шанным с испугом человека, внезапно оказавшегося на Марсе…

Восемь месяцев в учебном отряде из него ковали специалиста для атомной подводной лодки и слепили для комдива – два «Аниса» (капитан-лейтенанта Анисина) электрика Магомадова, как для Робинзона Пятницу. Он сразу попросился на камбуз и признался, что в электричестве не разбирается. Если, конечно, перевод был сделан правильно. Но он беспрестанно повторял – „люля-кебаб, люля-кебаб” и потому был определен в пищеблок. Там и прижился.

На ежегодной водолазной подготовке на него надели ИДА-59, зажгутовали аппендикс  гидрокомбинезона и объяснили, что он в составе трех человек будет для тренировки проходить через торпедный аппарат. Пока сухой, чтобы освоиться. Потом мокрый! Из запотевших стекол снаряжения на Шарого смотрели полные первобытного ужаса черные глаза подводника Магомадова.

— Вы в аппарате, я даю один удар по корпусу, это значит – как себя чувствуете?  Если все в порядке — отвечаете по очереди  одним ударом. Поняли? Я даю два удара – имитируем подачу воды. Если все  в порядке, вы отвечаете по очереди двумя ударами. Я даю три удара – открываем переднюю крышку, вы стучите по очереди тремя ударами и выходите из торпедного аппарата. Понятно? Пошли! — трое втянулись в торпедный аппарат. Последний — подводник Магомадов. Один удар.

В ответ по очереди – один, за ним второй… Третьего нет.

Еще раз – один удар. В ответ по очереди два.

— Открывайте заднюю крышку, вынимайте  его! – вытащили, инструктаж  повторили.

Понял? Кивает головой – понял, но смотрит с ужасом. Мичман Гудимов нагибает его, чтобы всунуть в торпедный аппарат. Сопротивляется. Вырывается из крепких рук  инструктора и через клапанную коробку спасательного гидрокомбинезона подводника хрипит:                                        .

— А дывер када откырыват будеш? — что в переводе с Магомадова означает:

— “А дверь когда открывать будешь?”

— Раздевайте его, кина не будет! Мне еще пятьдесят человек пропустить нужно! — командует Андрей и Магомадова раздевают, к его удовольствию.

А что будет делать подводник Магомадов, если ему в аварийном случае придется спасаться методом выхода через торредный аппарат? И кто будет виноват в его гибели? Этого не знает никто. Никто и не будет…

 

Сдавали задачу

SOS, … — — — … (Сигнал бедствия на море) 

Экипаж предъявил штабу дивизии во главе Караваевым учение по борьбе за живучесть в море.

Матросы и офицеры лихо отработали все вводные учения в условиях, приближенных к боевым. Тушили пожары, заделывали пробоины, включались в дыхательные аппараты и даже умело сработали по неожиданной вводной дотошного и занудного заместителя флагманского механика Калисатова.

Всплыли. Штаб и офицеры корабля собрались на “разбор полетов” в кают-компании.

Вахтенный офицер Сапрыкин с боцманом Гучкасом отсемафорились  береговому посту СНиС  позывными — свои.

И “поплыли” дальше.  Из рубки радистов вынырнул связист Паша Могилевич и попросил вахтенного механика Шарого  запросить “добро” у комдива на сеанс связи.

— Добро, — ответил из второго отсека Караваев.

— Добро, — передал Шарый Могилевичу.

Через пять минут снова Пашка:

— Андрей передай комдиву, радио дано, квитанция получена, – Шарый доложил во второй отсек. Содержание типично — всплыли в полигоне, координаты, работаем по плану.

Короче — у нас все в порядке. Однако минут через десять  белый, как бумага,  Могилевич высунулся из рубки и горячим шепотом, вращая в возбуждении воспаленными глазами, прохрипел Шарому:

— Андрюха, кранты! ЧП! Передали  оперативному сигнал СОС!

— Как? Ты же доложил, что все в порядке и квитанция…

— Да в том-то и дело… И квитанция есть… Все есть. Только радио не то передали!

Боролись за живучесть натурально и ленту с аварийным сигналом заправили в аппаратуру, бля…Зови Караваева в ЦП.

— Второй! Попросите командира дивизии в центральный, — передал Шарый.

— Ну что там у вас? — раздраженно прогудел Караваев, — вы нам дадите, наконец, работать?

— Тыщ комдив, радио…, — замогильным голосом начал Могилевич. Через минуту Караваев был в центральном посту:

— Ну?

– CОС передали, товарищ комдив!

— Как СОС? Какой СОС? Вы что – охренели?  Могилевич, Могилевич!!! – лоб Караваева  покрылся крупными бисеринами пота.

Он в секунду прокрутил в голове все последующие события, начиная с выхода отряда   кораблей Северного флота на поиски подводной лодки и кончая собственным снятием с должности за вопиющее безобразие со связью.

— Могилевич! Ты – м-м-удак! —  заикаясь определил Могилевича комдив, лихорадочно соображая, как выпутываться.

— Так точно, тыщ комдив, — соглашался Могилевич, — так точно!

— Могилевич, ты мудак, мудак! – в исступлении повторял Караваев.

Могилевич беспрерывно соглашался.

— Дай радио оперативному, что первое ошибка! – как бы не так, Пашка это и сам сообразил. Только ведь ответа – ноль.

— Давал, тыщ комдив, квитанции от них нету! Нет подтверждения, что приняли!

— Еще давай, — орал Караваев, к нему вернулась сознание.

— Еще давал, нет квитанции! — лепетал несчастный Могилевич.

— Долбодятел ты, Могилевич, и обалдуй! Ты понимаешь, в какое говно ты нас вляпал? Командир! Леня, иди сюда, полюбуйся, что тут твои засранцы натворили! Мостик!  Запросите семафором пост СНиС. Передайте, что радио ошибочно! Да не вообще радио, а первое, где СОС!

— Товарищ комдив! — отозвался с мостика вахтенный офицер Сапрыкин, — пост СНиС не отвечает. Мы полчаса тому назад передали им наши позывные, — на посту СНиС дежурный матрос, получив позывной семафором, снова увлекся  детективом и уже не обращал внимание на лодку, справедливо полагая, что разговаривать с подводниками больше не о чем.

—  Продолжайте вызывать! А ты что стоишь, Могилевич, расплылся тут? Марш в рубку, вызывай оперативного по УКВ! Я вас всех научу, как надо родину любить, сборище охломонов!  Я вам покажу вторую задачу, вы у меня из моря не вылезете! — бушевал Караваев.

А тем временем на Северном флоте сыграли боевую тревогу. Отряд кораблей и аварийно — спасательные суда снимались с швартовых на поиск и оказание помощи аварийной подводной  лодке.

С черноморских курортов отозвали офицеров штаба и технического управления…

Наконец связь с оперативным дежурным штаба флота состоялась по УКВ. Командующего флотом остановили уже на трапе эсминца под парами –  отбой, ошибка экипажа.

Все облегченно вздохнули. Миллионы рублей и должности были спасены.

После швартовки и подачи трапа командир дивизии Караваев напоследок в сердцах выдрал помощника командира:

—  Сапрыкин! Трап это лицо корабля! А у тебя это разве лицо?  Это  же  не  лицо, а обосранная жопа старого африканского носорога!  Я вам покажу – спасите ваши души! Я вам…, — и он, нахлобучив фуражку по самые уши, сошел с корабля, козырнув военно-морскому флагу.

Экипаж  живо обсуждал событие и возможные последствия.  Как ни странно, все остались при должностях. Караваев получил внушение от командующего флотом и поделился с командиром Марковым.

Но задачу № 2 экипажу все — таки зачли.

Замполит Илин

— Шарый, зайдите ко мне в каюту, — мрачно прогундосил замполит Илин. 

В каюте политработника курсант — практикант рисовал  стенгазету.

Андрей, радостно возбужденный после напряженного дня и хорошего результата, весело поздоровался:

— Я вас слушаю, Валерий Иванович!

— Да-а. Плохо, плохо, Андрей Викторович, об-тыть! — уныло начал заместитель командира по политической части, шморгнув носом.

— Что плохо-то? Наоборот, все хорошо – задачу сдали! — Илин  первый раз в жизни сдавал курсовую задачу с экипажем на корабле.

— Да вот с соцобязательствами ваших подчиненных. Забраковал политотдел!

— Неужели „неуд”? — удивился Шарый, который все листки соцобязательств, помнится, проверил лично и собрал в папку.

— Да нет, об-тыть, поставили тройку, но дело серьезное.

— Неужто какая антисоветчина…? — подумал про себя Андрей, — что же там не так? – вслух, а сердце екнуло.

— А вот посмотрите. Вот тут. Та-ак… Вот.  Шаповалов Иван вызывает на соревнование вашего матроса Фархутдинова. Так? Теперь смотрим…Фархутдинов… Вот!…А Фархутдинов Шаповалова не вызывает! Это как понять?  — Илин сурово насупился.

— Валерий Иванович, да вы это… что? Серьезно? Да плюньте вы на эти мелочи. Мы задачу сдали, Валерий Иванович, понимаете – задачу! А замечания… Они всегда были, есть и будут. Штаб ведь тоже должен отрабатывать свой хлеб, а иначе какие они…?

— Вы не понимаете! — голос Илина вдруг зазвенел, явно рассчитанный на внимание практиканта – мерзкая и мелочная попытка самоутверждения! – социалистическое соревнование… еще Ленин учил…, — и замполит в сердцах швырнул Андрееву папку с соцсоревнованиями на стол.

Взметнулось облачко пыли, — вы ответите, Шарый, обтыть, за своюх алатность.

— Валерий Иванович, — вспылил Андрей, — да из всей этой галиматьи нужно выбросить почти все и никому не морочить голову. Оставить два – рацпредложение и  помощь молодому в освоении специальности. Это порыв души! А все остальное записано в Уставе и  ничего  не нужно высасывать из пальца!

— Что-о? Не надо? Филькина грамота? Высасывать? Да вы что, Шарый, обтыть, в своем уме? – в шоке заорал вдруг фальцетом Илин.

Шарый развернулся к двери и огрызнулся:

—  Я в своем, а вы? На досуге научитесь разговаривать со старшими по званию! – доктор Ревега, выборный секретарь парторганизации, уговаривал Андрея после инструктажа у Илина:

— Иди,  извинись! Он же тебе гадостей наделает. Ты знаешь, что он тебе инкриминирует? Непонимание роли социалистического соревнования в армии!!! Вот что! Ты представляешь, что это для тебя значит?!! В смысле…дальнейшей службы.

— Да пошел он… знаешь куда? И ты вместе с ним, миротворец хренов! — доктор знал куда идти. А  Илин  нервно ходил по коридору, косясь  на открытую дверь каюты  Шарого  и  ожидая явки с повинной.

Напрасно! Шарый, взбешенный тоном разговора и пустяковыми обвинениями замполита, возведенными едва ли не в воинское преступление, не собирался виниться.

— Дурак ты, Шарый! Из-за своего ослиного упрямства… он же тебе припомнит! — пытался уговорить друга доктор.

Ревега не ошибся. „Артиллерист”, конечно же, припомнил – зарубил  представление на „Красную Звезду” с формулировкой – „командир подразделения, имярек, не  понимает   роли   социалистического  соревнования!”

Вполне достаточно, чтобы  не только зажать награду, но и… обвинить едва ли не в государственной измене. А сколько еще интересных характеристик натаскал “артиллерист”  в известные инстанции?

 

*ГОН — главный осушительный насос

**ВВМУПП —  высшее военно-морское училище подводного плавания

***шагами – поднимать КР с рассчитанными по минутам перерывами, чтобы не разогнать  цепную реакцию ядерного топлива до неуправляемого  состояния                                                   

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

За тех, кто в море © 2018 | Оставляя комментарий на сайте или используя форму обратной связи, вы соглашаетесь с правилами обработки персональных данных Frontier Theme