- Отчёты В. А. Корнилова в Петербурге в 1850 году
адмирал Корнилов — Яндекс: нашлось 33 тыс. результатов
«Для исходатайствования утверждения некоторых проектов Черноморского Управления и объяснения их Начальнику Главного Морского штаба князю Меншикову адмирал Лазарев командировал Корнилова в Петербург в начале 1850 года.
Сам Лазарев был уже не в состоянии на такие далёкие поездки. В формулярном списке Корнилова записано: 6.02.1850 г. Лазарев направляет его, ещё исполнявшего должность Начальника штаба ЧФ, в Петербург «для ознакомления с устройством и порядком управления инспекторской частью Морского министерства и Балтийского флота» [204].
По прибытии в Петербург Корнилов побывает прежде с докладом по этим проблемам у Меншикова. А затем будет приём у царя, где он не сможет сориентироваться, оказавшись неготовым отвечать по существу на интересующие государя императора вопросы.
Об итогах доклада исправляющего с 3 апреля 1849 г. должность Начальника штаба ЧФ Корнилова князю А. С. Меншикову мы ничего не знаем, первый составитель биографии Корнилова его флаг-офицер Жандр об этом молчит. Было ли это первой развёрнутой беседой или даже знакомством Начальника Главного Морского штаба князя Меншикова (в то время фактического Морского министра) с выдвиженцем начинавшего отходить от дел М. П. Лазарева, мы также не знаем. И Корнилов, вроде, ничего не занёс после визита в свою записную книжку из впечатлений от общения со Светлейшим князем, приберегая видимо, место для заметок о предстоящей аудиенции у Государя.
Странно также звучит печаль Корнилова о затратах «на это знакомство с царской семьёй», словно то было представление частного лица и приходилось давать способствовавшим персонам «в лапу». Ну, к примеру, тому же Ф. П. Лутковскому, помощнику воспитателя Великого князя Константина адмирала Ф. П. Литке, и поэтому вхожего в семью Николая I.
А на деле всё складывалось так: 6 февраля 1850 г. Владимир Алексеевич был представлен Его Императорскому Величеству, и «24 февраля имел продолжительную аудиенцию у Государя Императора» [205]. Хотя, строго говоря, В. А. Корнилов наполеоновского росточка должен был запомниться Николаю I, когда М. П. Лазарев представил его на «12 Апостолах» как своего помощника по особым поручениям ещё при очередном смотре ЧФ осенью 1849 года.
Владимир Алексеевич в письме жене сообщал: «Сию минуту от представления Государю, которому угодно было вторично принять меня в кабинете, …и в первый раз разговаривал с Его Величеством нараспашку… До государя был у графа Орлова, а после надо было отдавать визит к Меншикову, вчера утро ― тоже в представлениях» [206].
К тому же супруга адмирала Елизавета Васильевна ‒ из Новосильцевых, племянница бывшего председателя сената Н. Н. Новосильцева и влиятельного сенатора А. П. Протасова, который имел намерение поселиться у любимой племянницы в Севастополе, и Владимир Алексеевич строил с учётом этого дом [207]. Именно в Петербурге он мог переговорить с А. П. Протасовым о переселении того в Севастополь и услышать предположение того о близком конфликте с Турцией и возможном нападении на Крым.
- В. А. Корнилов на приёме императором Николаем I в Зимнем дворце 24 февраля 1850 года
7 февраля 1850 г. Лазарев отправляет в Петербург Корнилова с докладом о выполнении строительных работ и просьбами поддержки осуществления намечаемых им проектов.
24 февраля 1850 г. контр-адмирал Корнилов, исполняющий должность Начальника штаба ЧФ, впервые в таком качестве был принят его Императорским Величеством в своём кабинете и имел с ним продолжительную беседу.
Государю приходилось экономить средства, обеспечивая первостепенные и часто просто неотложные потребности ЧФ, поэтому он был вынужден вникать в, казалось бы, незначимые детали, и в том ему способствовали обширные познания в инженерном деле.
Так на аудиенции, данной Корнилову через два года, 29 февраля 1852 г., он неожиданно «…изволил заметить, что Инкерманский камень ‒ плохой материал» [208].
К сожалению, в Севастополе его также использовали при строительстве оборонительных казарм, стенок и самих береговых батарей. Даже местный крымский гранит оказывался недоступен из-за своей дороговизны.
А ведь Государь пришёл к этому выводу самостоятельно, слушая неубедительные ответы на свои вопросы присланного Лазаревым Корнилова ещё в феврале 1850 г. Царь «желал знать, правда ли, что камень, которым обложены доки, уничтожается от солёной воды, ‒ на что я отвечал, что это замечено на Екатерининской пристани, которая, впрочем, постоянно подвержена влиянию моря» [209]. Екатерининская пристань находится на другом берегу Южной бухты, и наличествующее там скалистое основание могло отличаться от того камня, каким облицовывали стенки доков.
‒ Что ж с ним делается, выветривается? ‒ вопрошает Николай Павлович.
‒ Выветриваются и образуются ямины, ‒ отвечает сговорчивый Корнилов.
‒ Так морская вода или ветер с моря? ‒ допытывается Государь и продолжает:
‒ Адмирал желает возобновления бассейна. Надеется ли он при этом, что укрепят его достаточно? Князь полагает, что рытвины глубоки.
Ответ Корнилова уклончив и выдаёт его некомпетентность в этих вопросах (ему б инструкции строчить!):
‒ Надо надеяться, что укрепят, имея в виду предшествующее. Тот способ был действительно слаб.
‒ Какой же способ теперь хотят употребить? ‒ спрашивает государь.
‒ Кажется, усиленные контрфорсы; но направление плотины остаётся прежнее. Князь полагает, что протянуть её под углом будет надёжнее, ‒ сочиняет на ходу Корнилов [210].
Но Николай Павлович не отпускает гастролёра из Крыма и продолжает:
‒ А что у вас корабли? ‒ продолжает желавший знать истинную картину состояния Черноморского флота Государь.
‒ Те, которые на лице ‒ в исправности. Есть слабые, старые, но все могут идти в поход. (Можно ли хоть что-нибудь уяснить из этой сумбурной фразы начальника Штаба флота?)
‒ Сколько же у вас стопушечных? ‒ интересуется Государь.
‒ Кроме «Варшавы», (спущенной в 1833 г., и для восстановления которой Лазарев уговорил Николая I строить сухие доки, но судно так и не дождалось своего дока и было разобрано на дрова ‒ прим. авт.) два: «Три Святителя» (спущен в 1838 г.) и «12 Апостолов (1841 г.)
‒ Они здоровы?
‒ Совершенно, и тот и другой. Первый нынче исправлен в надводной части, где требовал…
‒ У вас флот в комплекте? ‒ спрашивает Государь визитёра по существу.
‒ Будет, когда выйдут в море новые корабли: «Париж» и «Чесма» (они простоят более года после спуска на воду в Николаеве в ожидании завершения обшивки корпусов медью ‒ прим. авт.) [211].
‒ А когда будут готовы?
‒ К осени.
‒ А прежде нельзя? Ведь там остаётся не важная работа?
‒ Остаётся внутреннее устройство и вооружение.
‒ Отчего же так долго?
‒ Вооружение не долго; но есть недостаток материалов, которых Черноморский флот ждёт, особенно меди и парусины.
‒ Да ведь корабли обшиты?!
‒ Обшита подводная часть, но часть над водою не обшита.
‒ Ты говорил князю Меншикову?
‒ Докладывал и, кроме того, сам поеду на Ижорские заводы.
‒ И это уладится. Какая же часть канавы для доков не окончена?
‒ Та, которая идёт от водоочистительного бассейна до машины. Канава вырыта, но не обложена. Тут небольшое расстояние.
‒ На счёт бассейна в Чоргуне Я бы рад, да денег нет в настоящее время, скопилось много расходов важнейших, ‒ сетует государь [212].
Государя волнует, как продвигаются и строительные работы в городе:
‒ А гора совсем срыта и хорошо смотрит?
И Корнилов, не обращавший на это внимания в Севастополе, вынужден лгать:
‒ Очень хорошо. Прекрасная площадь ожидает только Адмиралтейства.
‒ Ты меня соблазняешь, хотел бы, да не из чего; за что ни возмёшься, везде требуется монета. [212].
Волнует царя также и состояние госпиталей:
‒ Да скажи ему (Лазареву), что двух заведений (в Николаеве и Севастополе) не могу дать ему. Впрочем, я ведь во всём покоряюсь Адмиралу. Я слышал, что у вас госпиталь совсем плох?
‒ Один из старых флигелей совершенно развалился, а о новых не думаем, из-за недостатка сумм.
‒ Где ж вы держите больных?
‒ Мы, когда их много, помещаем в казарму; в одну из так называемых Александровских…[213].
Задаёт Николай Павлович и вопросы о настроениях среди моряков:
‒ ….Но каковы офицеры, довольны ли ими?
‒ Очень довольны. Занимаются службой, любят службу; а там много службы. Вообще хороший дух моряков.
‒ Это всё так… но есть такие, которые любят погулять, подпить?
‒ Когда об этом доходит, то от таких очищают, ‒ сообщает Корнилов [214].
Обстановка во флотских экипажах ЧФ существенно отличалась тогда в целом и от Балтийского флота, и особенно от положения в армейских частях. Офицерский корпус ЧФ, прошедший в своей основе школу Лазарева, был, по общему признанию, элитой Российских морских сил. И многие офицеры позднее стали известными флотоводцами и деятелями флота.
Следует сказать, что впервые с петровских времён российский император уделял флоту такое внимание, как это делал Николай I. И особым попечением императора пользовался Черноморский флот, его командир М. П. Лазарев, которому он лично вручил на смотре ЧФ в 1849 г. на палубе «12 Апостолов» высший российский орден Св. Андрея Первозванного.
Представленные А. П. Жандром в своих «Материалах…» вопросы Николая Павловича и ответы В. А. Корнилова на аудиенции в Зимнем дворце 27 февраля 1850 г. не являются, безусловно, стенографическим отчётом их диалога, а написаны Владимиром Алексеевичем позже, по возвращении в своё временное пристанище, где он заносил в памятную книжку лишь то, что посчитал нужным оставить истории. Затем Жандр, творчески поработает с содержимым записной книжки шефа. Тем не менее, за этими дошедшими до нас скупыми строчками проступают проблемы, с которыми ЧФ объективно уже не успевал справиться до прихода Восточной войны.
Хотя, что это за диалог, описанный пристрастным Жандром в 1859 году и имевший место 27 февраля 1850 г. и через два года 29 февраля и 22 марта 1852 г., когда Николай Павлович, обнаруживавший полную осведомлённость о состояние дел в Севастополе и Николаеве, уточняет детали и выясняет мнение собеседника. А тот являет весьма поверхностное отношение к предмету разговора. Ну да, нашёл в Севастополе самостоятельно подходящее место для башни под размещение арестантов.
Но поражает другое: Корнилову нечего сказать о своей недавней двухгодичной командировке в Англию и как это поменяло планы кораблестроения на Чёрном море, и какие нововведения в связи с этим последовали в Севастополе!
Винт на судах реально появился ещё в 1842 г. в той же Англии, когда на Темзе устроили «перетягивание каната» между колёсным и винтовым фрегатом «Ratter» («Грохотун»). И пока эта новинка усовершенствовалась до внедрения в Британский флот, секретов из неё никто не делал. И уже с 1844 г. начнутся регулярные рейсы винтовых пароходов из Ливерпуля через океан в Нью-Йорк и обратно. Ход паровых судов с винтовым движителем превышал скорость колёсных на несколько узлов, что на такой дистанции экономило дни. Немаловажным было и то, что винт в отличие от гребного колеса не страдал в бурную погоду.
А в Николаеве тем временем 8 мая 1850 г. состоялась торжественная закладка нового 120-пушечного корабля «Великий князь Константин» в присутствии самого Константина.
Великий князь Константин Николаевич Романов.
Главный виновник торжества великий князь Константин Николаевич присутствовал лично. 12 мая на «Владимире» он прибыл в Севастополь, осмотрел город, строящуюся оборонительную линию и корабли; обедал на «Двенадцати Апостолах» в присутствии всех адмиралов и капитанов.
Ночевать в Севастополе Великий князь предпочёл на пароходе.
В Новороссийске Константин осмотрел училище малолетних черкесов.
К концу 1850 г. Лазарев, который уже с трудом мог двигаться и писать, стоя за конторкой, обратился 2 ноября с рапортом к князю А. С. Меншикову о награждении Корнилова орденом Св. Станислава 1-й ст. за его отличную, усердную и деятельную службу Начальника штаба Черноморского флота и портов.
Возможно, это было последнее официальное обращение Михаила Петровича с искренним напутствием своему возможному преемнику. И такая мелочная, оскорбительная для памяти адмирала Лазарева реакция со стороны Корнилова! Использовав по полной свояка в достижении своих корыстных целей, так неуважительно отзываться, хотя бы и в частном письме, просто недопустимо и свидетельствует об истинных нравственных качествах Владимира Алексеевича и самого клана Фан-дер-Флит‒Корниловых: «…нет, присылают звезду, за которую давай из пустого кармана деньги. Что бы им стоило дать мне вензель на эполеты (т.е. зачислить в свиту генерал-адъютантом, которые получали букву Н с цифрой I на эполеты ‒ прим. авт.). Кому его не дают? А ведь с ним лишних тысяча столовых» [215].
Но к счастью для флота во главе его стоял не чиновник, а боевой адмирал, страстно влюблённый в море, несмотря на все тяготы и заботы административно-хозяйственные функций своей власти. [216].
Михаил Петрович Лазарев заслуженно пользовался особым доверием Николая I, что давало ЧФ определенную автономию от столицы в реализации многих новшеств. Однако не всё шло гладко.
Например, задуманное Михаилом Петровичем «устройство доков в месте лишённом благодетельного влияния прилива и отлива подобного островной Англии, представляло большие затруднения. Из различных систем устройств в Севастополе приняли шлюзную. Корабль проходя через три шлюза, поднимался на пять сажень выше уровня моря и там опускался на твёрдые подставы, а вода из-под него уходила в море естественным током. Для наполнения шлюзных отделений и самих доков провели струю за восемнадцать вёрст из Чёрной речки и для вящей уверенности устроили сильный водоподъёмный механизм, чтобы накачивать воду из моря» [217].
К сожалению, следует также признать, что развернувшаяся в Севастополе стройка шлюзов, сухих доков и нового Адмиралтейства могла решить лишь проблему продления службы деревянных корпусов боевых кораблей ЧФ периодической тимберовкой в доках. Именно эта перспектива, обещавшая экономию значительных средств на поддержание утверждённого штата боевых судов, увлекла Николая I и сделала его горячим сторонником реализации проектов адмирала М. П. Лазарева в Севастополе. Проблемы верфей и Адмиралтейства в Николаеве отодвигались при этом на второй план, что было стратегической ошибкой и подтверждается тем, что после подрыва англичанами доков, шлюзов и всего того, что было возведено в Корабельной бухте за Павловской батареей, ничего после окончания войны восстанавливать не стали.
Парусный деревянный флот навсегда исчезал за горизонтом, наступала эра металлических кораблей с мощными паровыми машинами и существенно большими размерами.
А запланированное удлинение фрегатного дока для оборудования в нём фрегатов паровой винтовой машиной, которых в России ещё не производили, опоздает к началу войны.
И только с воцарением в апреле 1881 г. внука Николая Павловича Александра III придёт решимость возродить ЧФ, и в Севастополе на Северной стороне в Панайотовой балке закипит стройка невиданных прежде масштабов. Там будет сооружён стационарный док на суда до 200 м длины и в дальнейшем плавучий док, способный принять металлические броненосцы и линейные корабли.