2 октября 1852 года П. С. Нахимов 1-й произведён в вице-адмиралы с утверждением в должности начальника 5-й флотской дивизии (исполнял обязанности начальника 5-й фл. дивизии с 18.04.1852 г.) и одновременно назначен 1-м флагманом ЧФ. Это произошло уже в отсутствие Лазарева. И я, как автор этого описания, считаю, что решение императора Николая Павловича состоялось вследствие невыразительного представительства неуёмного претендента на наследие М. П. Лазарева в голубом кабинете Зимнего дворца на недавних приёмах в феврале и марте того же 1852 года.
Нахимова на флоте уважали и любили. Эта любовь действовала гораздо более могуче, чем боязнь. Его простота, доступность, терпение, отзывчивость ‒ всё это влекло к нему сердца, влекло и приковывало навсегда.
Рассуждая о чертах личности Павла Степановича Шестаков пишет: «Любопытно исследовать законы такого необыкновенного явления в наше эгоистическое время назидательно было бы, для потомства по крайней мере, отыскать причины, указать на средства, не легко уловимые обыкновенною наблюдательностью, которыми человек мог дойти до столь светлого, непорочного взгляда на свои обязанности к государству и обществу. Замечая явление доходить до законов, которым оно подчиняется; так и из жизни Павла Степановича вероятно можно будет извлечь правила для образования истинно верных слуг отечеству и друзей человечества.
Нахимов был особенно резкий поклонник правды и прямодушия, но на Чёрном море тогда (в конце 30-х ‒начале 40-х) вообще веяло иным духом, где основным принципом провозглашалось умение жить, как принято формулировать, выгодные уклонения совести». [194].
Надо признать, что питомец школы великого М. П. Лазарева явился новатором и в области морской тактики и в совершенствовании методов воспитательной системы, где намного превзошёл своего учителя.
Действительно, Лазарев взрастил целую плеяду талантливых морских офицеров, ставших впоследствии флотскими начальниками и государственными деятелями, включая многих из них молодыми мичманами и лейтенантами в круг непосредственного общения в качестве помощников по особым поручениям.
Но выпускники школы Лазарева были всё-таки «штучным изделием». И никогда Михаила Петровича не занимала проблема подготовки и воспитания нижних чинов, которую он целиком отдавал на корабле на откуп старшего офицера и на командира флотского экипажа.
Капитан 1-го ранга А. Б. Асланбегов, служивший в 41-м флотском экипаже писал о Нахимове: «Внимание его к своим ближайшим подчинённым офицерам и матросам 41-го флотского экипажа было неисчерпаемо. Он следил за ними не только в Севастополе, но и у Кавказского берега, и за границей; они могли обращаться к нему как к родному отцу… Во всём Черноморском флоте не было ни одного матроса, который не знал, если не лично, или понаслышке, и не любил, хотя бы заочно, капитана «Силистрии». Никто не умел так понимать их нужды, так говорить с ними, а потому они были слепо преданы ему. Доброе пылкое сердце; светлый, пытливый ум; необыкновенная скромность в заявлении своих заслуг. Он умел говорить с матросом по душам, называя каждого из них, при объяснении, «друг» и был действительным для них другом. Преданность и любовь к нему матросов не знали границ» [195].
Неудивительно, что Павел Степанович пользовался заслуженной любовью моряков, которыми, по собственному признанию, гордился с детства и сдружился давно; солдат на оборонительной линии, своих сослуживцев; и, конечно, севастопольских жителей, часто поджидавших его на Екатерининской площади со своими житейскими просьбами.
Матросы называли его «наш батька», и в гарнизоне он слыл отцом-благодетелем.
Представитель Великого князя Константина в Крыму Б. П. Мансуров 17 февраля 1855 г. докладывал августейшему шефу о роли Нахимова в осаждённом Севастополе: «…Слава Богу, в Севастополе есть лицо, которое знает всех и каждого и готово за всякого стать заступником и посредником» [196].
Подобная вселенская отзывчивость адмирала должна была поглощать всё его время, а необходимо было ещё писать приказы, распоряжения, отвечать на официальные запросы различных ведомств, представлять флотских на частых совещаниях. Только исключительно чёткая деятельность штаба, включавшего офицеров, которым Павел Степанович полностью доверял, позволяла раз за разом одолевать эти бумажные «девятые валы».
К счастью, сохранились документальные свидетельства и его многосторонней деятельности по поддержанию самого существования защитников и остававшихся в Севастополе жителей.
За смертью Михаила Петровича последовали обстоятельства, поглотившие всё внимание, потребовавшие всех усилий его почитателей. «Этим только можно объяснить и извинить невольное равнодушие к его памяти со стороны близко знавших его подчинённых» [197]. Здесь Иван Алексеевич Шестаков, находившийся в то время в Лондоне, в своих воспоминаниях вновь грешит против истины. Есть другие свидетельства. К примеру, непосредственно после Синопского сражения Павел Степанович, по свидетельству капитана А. К. Костадамуса, свояка капитана 1-го ранга командира «Великого князя Константина» в Синопском бою Л. А. Ергомышева: «На днях он (Нахимов) устраивает благодарственное молебствие на могиле Лазарева» [198].
Нахимов в письме А. А. Шестакову о Лазареве: «Лестное внимание, оказанное Вами мне в письме от 28 декабря (1853 г.), обязывает меня принести Вам искреннюю мою признательность и даёт право высказать чувства, к большому моему удовольствию, согласные с вашими мыслями о заслугах покойного друга Вашего, благодетеля нашего флота Михаила Петровича. Не только я и прочие личные ученики его, но весь флот сознаёт, что его попечением обязаны мы настоящим состоянием материальной и нравственной силы Черноморского флота. Это общее сознание выразилось принесением на могиле покойного адмирала нашего благодарения Богу за его великую помощь нам при исполнении веления царя и мольбой об упокоении души благодетеля нашего. Потерю его мы чувствуем более чем когда-либо. Сколько благих намерений его осталось неоконченными! Скольких необходимых советов лишились мы. Но и с тем наследством, которое он оставил нам, не трудно было исполнить повеления царские у Анакрии при высадке войск для Кавказа и в Синопе при истреблении турецких судов.
Напрасно по Вашей снисходительности приписываете это лично мне. Всё это есть следствие трудов Михаила Петровича. Если бы Вы видели суда наши и бодрые команды, им созданные, то уверились бы в справедливости слов моих; в искренности их, надеюсь, не усомнитесь и заочно. Нам осталось только следовать наставлениям нашего незабвенного начальника и пожинать плоды посеянных им семян. Щедроты же милостивого царя и общее сочувствие соотечественников превосходят наши заслуги и ставят нас (разумеется, весь наш флот) в неоплатный долг перед ним» [199].
Корнилов тоже отвечал А. А. Шестакову на поздравление: «Благодарю за ваше внимание к подвигам Черноморского флота. Синопское сражение случилось совершенно кстати и для вопроса, называемого восточным…, и для нашего флота. Не будь это в ноябре, в сезон прекращения безопасной навигации по Чёрному морю, мы имели бы гораздо менее покойного времени для освежения сил; теперь же к марту они будут готовы на новый Синоп» [200]. И ни слова о своём благодетеле Лазареве!
Но вот сдержанное упоминание Корниловым в письме супруге имени М. П. Лазарева, своего покровителя, без которого он не прослужил бы и года во флоте: «Ура, Нахимов! М. П. Лазарев радуется своему ученику!» [201].
Так что обнаруженное Шестаковым «невольное равнодушие» к памяти Михаила Петровича со стороны близко знавших его подчинённых, можно отнести лишь к Корнилову. Да зачем ему теперь авторитет адмирала Лазарева, он на полпути создания своей «партии из добропорядочных людей, долженствующей рано или поздно иметь в руках наш флот» [202].
Самого Ивана Алексеевича не упрекнёшь, 9 сентября 1867 г. он явился специально в Севастополь из Таганрога, куда его сослали из Петербурга на пост градоначальника после ссоры с Морским министром адмиралом Н. К. Краббе, на открытие памятника адмиралу М. П. Лазареву и выступил с торжественною речью: «Снова любимый лик предстал перед нами, и мы, свидетели дел адмирала стеклись у подножья этого памятника напомнить России об её достойном сыне и деятеле… Целая жизнь, отданная долгу, вот из чего вылит этот памятник!» [203].
В Петербурге в этот день был спущен на воду новый броненосный фрегат «Адмирал Лазарев».