Десятый день похода
Петропавловск-Камчатский, Авачинская губа, 14 октября 1942 года
Над Авачинской бухтой нависло серое, без единого просвета небо. Вдоль по горизонту бугрятся разновысокие сопки, оттеняя белоснежные шапки Авачинского и Козельского вулканов.
К плавбазе, в которую превращен списанный по старости пароход, пришвартованы две подводные лодки – С-51 и С-54. На лодках идет обычная, будничная работа – драят, красят, ремонтируют. А из громкоговорителя, укрепленного на мачте плавбазы, раздается голос Левитана:
— Передаём сводку Совинформбюро. В течение ночи наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло.
На палубе плавбазы – командиры лодок Сушкин и Братишко.
— Как хочешь, так и понимай, — говорит Сушкин.
— Что ты имеешь в виду, Лев Михайлович?
— Позавчера, когда пришли сюда, первым делом кинулся просматривать сводки. И поразился: почти месяц утром и вечером одно и то же — «вели бои в районе Сталинграда и Моздока. На других фронтах изменений не произошло». И всё! Представь себе, что думают в эти дни наши жены, матери… Они ведь понимают: каждый день – бои, каждый день стреляют. По всей линии фронта! У кого-то, может быть, уже погиб сын, муж, брат. А им – «никаких изменений не произошло»!..
— А что скажешь, если нет перемен? Люди-то ждут вестей радостных…
— Не знаю… Мне кажется, нельзя так, двумя фразами… Это всё равно, как на вопрос «как дела?» человек отвечает – «нормально». Звучит – как «отстаньте, не ваше дело»… Твои-то как? Успели уехать из Ленинграда?
— Успеть-то успели, да ведь ехали ко мне во Владивосток, а я… Даже сообщить не смог, что ушёл, — на поезда ведь полевая почта ни писем, ни телеграмм не доставляет. Доберётся до Владика моя Надежда Васильевна с детьми, а меня нет. Я, конечно, попросил в штабе, чтобы встретили, с жильем помогли, но… сам знаешь, у них сейчас забот выше клотика…
Из репродуктора доносится:
— На днях гитлеровское командование объявило, якобы немецкие войска окружили и уничтожили южнее Ладожского озера 7 советских дивизий, взяли 12.370 пленных, за-хватили или уничтожили 244 танка, 307 орудий, 491 миномёт и т. д. Это сообщение немецкого командования от начала до конца является беспардонным враньём. Ни южнее Ладожского озера, ни в каком-либо другом месте гитлеровцы не окружали не только ни одной дивизии, но даже ни одного советского полка. Южнее Ладожского озера, в районе Синявино, в сентябре месяце советские войска предприняли наступательные бои. Целью этой операции являлось оттянуть часть сил немецкой армии с южного участка фронта. Эта цель была достигнута…
— Ох, побыстрее бы нам добраться туда, на север! – Сушкин сжал кулаки.
— Сегодня уже должны подойти Щедрин с Кучеренко… Чёрт возьми, с этим радио-молчанием мы как глухонемые!
— Не говори… Но самое удивительное, что на берегу все всё знают! Мои вчера воз-вращаются из увольнения – говорят: «А перед нами две лодки ушли в Америку!» В какую, спрашиваю, Америку, какие лодки, кто говорит? «Девчонки, — отвечают, — на танцах. А лодки – минные заградители Л-15 и Л-16». Ну что тут скажешь?! С такими боевыми подругами никакой разведки не надо.
— Да. А японцам – шпионов… Кстати, мне пора – пойду своих в увольнение отправлять.
На палубе С-54 выстроились моряки, получившие увольнительные на берег. Братишко, осмотрев форму одежды, напутствует их:
— О пьянстве на берегу долго говорить не буду: время военное, и наказание будет по законам военного времени. Пьяный моряк – тот же дезертир. А каждый стакан водки – считай, снаряд по своим.
— А как же боевые сто грамм?
— Во-первых, краснофлотец Плоцкий, разговоры в строю никто не разрешал. Хочется поговорить – оставайтесь на корабле. Во-вторых, давайте помнить, что мы с вами в бою пока не были. Мы, можно сказать, резерв главного командования. А резерв надо беречь. Так что, поберегите себя, ребятки… Между прочим, Петропавловск – город знатный. Здесь неплохой краеведческий музей, куда нас пускают бесплатно. Сходите –узнаете про экспедиции Витуса Беринга, Семёна Дежнева, других славных русских лю-дей… А то вернётесь после войны, спросят земляки: что ты видел на Дальнем Востоке? – и придется отвечать, как по уставу: грудь четвёртого человека, считая себя первым…
Строй хохочет, а мичман Лосев командует:
— Увольняемым на берег – равняйсь! Смирно! Нале-во! На катер бегом марш!
В клубе на берегу – танцы. Музыка немудрящая: юный гармонист из местных уме-ет только польку, да вместо фокстрота – «Ты, моряк, красивый сам собою…». К нему подошёл раздосадованный Сергей Колуканов:
— Ну-ка, дай инструмент… Ты что, воду в нём носишь? Хрипит как чахоточный…
Всё же после нескольких попыток он выжимает из гармони «Амурские волны». Народ в клубе затоптался веселее. Посреди танца дверь открывается, и в клуб входит целая группа новоприбывших.
— Смотри, никак догнали? – говорит Петр Грудин.
— Кто? – не понял Анатолий Стребыкин.
Они стоят у стены и, с наслаждением лузгая семечки, наблюдают за танцующими.
— Да попутчики ваши, с 56-й! – громко отвечает длинноносый солдатик, крутящий в вальсе высокую, тощую девицу. – Сегодня пришли из Владика.
— Ты, румпель! – обрывает его Павел Плоцкий. – Не спеши языком – торопись но-гами!
— Чё ты сказал?! – солдат резко остановился, и его девушка, споткнувшись от не-ожиданности, чуть не упала ему на грудь.
— Да то! Знаешь – помалкивай. Не тебя спрашивают. И вообще… когда старшие говорят, детки слушают.
— О-о-о!.. Стёпка, – окликает солдат кого-то из «своих», – слышь, салаги голос подают!
— Ах ты, кнехт палубный!.. «Муха», ты где?
— Вот он я! — подскочил коренастый Федор Капелькин. – Что за шум, а драки нет?
— Вы чего, ребята? – подоспели патрульные городской комендатуры.
— Да так… — разочарованно «объяснил» Нищенко, с прищуром оглядывая стоящих наизготовку оппонентов. – Обменялись гудками – и разошлись как в море корабли. У нас бы в Одессе таких фраеров…
— Краснофлотец! – одёргивает его старший патруля.
— А я что?.. Так, память детства…
Колуканов между тем доиграл вальс и, возвращая инструмент хозяину, потрепал мальчишку по вихрам:
— На! Чтоб до конца войны привёл в порядок и выучил «яблочко». Вернусь – прове-рю!
А на улице, за стеной клуба, круглолицый Николай Фадеев целуется в сумраке с девчонкой.
— Ты ещё приедешь ко мне? – переводя дух, шепчет она.
Николай ласково гладит её и светится доброй улыбкой:
— Не-а!.. – и почувствовав, как отпрянула девушка, возвращает к себе поцелуями: — Я тебя… к себе вызову… на Рязанщину… телеграммой!
— Луна-а! – окликает его Грудин. – Была команда «отбой»!
— Всё! Будь! – наскоро прощается Фадеев. – Иду-у!
— Меня Леной зовут, — кричит ему вслед девчонка. – Лена… Свиридова… Слышишь?
— Товарищ капитан-лейтенант, матросы подлодки С-54 из увольнения вернулись. Происшествий и опозданий нет! – докладывает вахтенный офицер Донат Негашев.
В каюте, кроме Братишко, находится и руководитель похода капитан 1 ранга Три-польский.
— Спасибо, вы свободны, — говорит Братишко, и оба командира склоняются над сто-лом.
— Да, с такими картами далеко не уйдёшь! — вздыхает через минуту Братишко.
— Скорей, наоборот – можно уйти оч-чень далеко! – горько усмехается Триполь-ский. – В штабе флота говорили: скажи спасибо, что хоть эта нашлась – мелкая, но всё же… Вроде бы, ещё с русско-японской войны осталась.
— Но ведь даже морскому ежу понятно было, что снова нам воевать придется!
— Руки не дошли… Ладно, что есть – то есть… Значит, завтра – курс на Умалашки. Это уже один из Алеутских островов.
— Ясно.
— При подходе… вот в этой точке… вас должны встретить патрульные корабли США и сопроводить на базу Датч-Харбор.
— Понятно.
— Как в экипаже настроение?
— Ребята боевые, рвутся в бой. Только … уж очень молоды!
— Ну, подводники вообще племя молодое. Старики тут не выдержат.
— Это верно. Но есть ребятки по 19, 18 лет… Жалею их – и ничего не могу с собой поделать.
— Жалеешь или щадишь?
— Щадить не получается – служба!
— Я видел: на заведованиях у тебя порядок, на постах стоят отменно. Молодцы!.. А я, как на финской побывал, понял: ты их пощадишь – враг не пощадит.
— Да я больше о себе! Боюсь, приму решение – да вдруг не то?! Они ведь потом со дна морского мне являться станут!
— Ну, знаешь! Ты мерехлюндию не разводи! Так много не навоюешь… На то и права командирские даны, чтобы их жизнями распоряжаться. Жалко, не жалко – с наиболь нашей пользой для дела. Выбирать не приходится! Или не согласен?
— В общем и целом, конечно…
— Ну и лады… Давай прощаться! Связь та же… И семь футов тебе под килем!
— Спасибо. До свидания.
Они выходят из отсека, наверху тут же раздаётся голос вахтенного:
— Катер командира дивизиона – к трапу!
Третья неделя похода
Берингово море – Алеутские острова
На большом листе – надпись: «Приказ Родины выполним!» Это стенгазета, над которой колдуют Александр Морозов и Анатолий Стребыкин. Рядом с книгой в руках устроился в койке Яков Лемперт. Тут же, за столом собралась «козлино-дробильная» команда – Сергей Жигалов, Иван Грушин, Василий Глушенко и мичман Николай Лосев. Оттуда время от времени взлетают возгласы:
— А мы вам сейчас… второй фронт устроим!
— Ах, вы так? Тогда мы вас … вот так прижмём!
— А торпеду в корму не хотите?
— Зачем же? Лучше бомбочку сверху – вот!
— Братцы, – представляет Морозов на суд товарищей законченный заголовок, — что скажете?
— Высший сорт! – поднимает большой палец Жигалов.
— Ошибка у вас, — морщится Лосев. – Серьёзная политическая ошибка!
— Где? Какая? – всполошились творцы газеты.
— Что это значит – «приказ Родины выполним»? – втолковывает им мичман. – Приказ на то и есть, чтоб его выполнять. Иначе быть не может!
— Ну, а что же… — недоумевает Стребыкин.
— Как выполним – вот в чём главное! – наставительно произносит мичман. — Напри-мер: «Приказ Родины выполним с честью!»
— И так понятно, что с честью, — не соглашается Морозов.
— Кому понятно, а политрук, боюсь… того… осудит вашу незрелость!
«Газетчики» озадачены, но ненадолго.
— Большое дело паровоз – кусок железа, шесть колёс! – объявляет Стребыкин, и тут же берётся устранять «незрелость».
— Слышь, ребята, – подаёт голос с койки Яков Лемперт. – Здорово всё-таки – Америку увидим! Дома скажешь – не поверят…
— А ты им с порога: хав, мол, дую – и так далее. Сразу поверят! – отзывается Миша Богачёв.
— Опять ты, Мишаня, хав-каешь! Нас как Нуждин учит? А у тебя всегда жратва на уме – что по-русски, что по-английски, — под общий смех комментирует Коля Семенчин-ский.
— Ты зато гав-каешь… Тоже мне, американец! – не остаётся в долгу Богачёв.
В отсеке появляется круглая физиономия Николая Фадеева, который, раздвигая всех, пробирается к электромоторам.
— Ой, пустите к моторчику погреться! В рубке, знаете, какой колотун?! Как там на-ши сигнальщики выдерживают?.. По-моему, даже шторм надвигается.
— От-тубарет ему в печку! – в сердцах возмущается Грушин. – А я думаю: чего у меня вроде как кишки всплывают? А это волна круче стала…
— Морозов, а Морозов! – покрепче привязав себя к койке, снова напоминает о себе Лемперт. – Вот читаю я книжку, что ты дал – «80 тысяч километров под водой»…
— Ну…
— Всё ж какой мужик был этот Жюль Верн! Ста лет не прошло, как придумал он свой «Наутилус», а люди и вправду под водой плавать стали!.. Что б такое самому придумать – людям на память?
— Придумай, чтоб рыбу в море не ловить, а только чтоб сигналы какие-нибудь подавать – и она сама к берегу приплывала, — предложил Богачёв.
— Кому що, а курци просо! — приговаривает Вася Глушенко. – Тоби якбы й галушкы у рот сами стрыбалы. Як у Гоголя…
— Вася, я ж не ради жратвы! Ты представь, сколько рыбаков в море ходит – в любую даль и в любую погоду, и сколько тонут-пропадают… А то бы настроили передатчики на какую-то частоту – и позвали бы рыбку к берегу. Одну подкормить, чтоб росла быстрей, у другой – икру принять, чтоб мальков выращивать, а какую, конечно, и на стол…
— Вроде курочек, да? Цып-цып-цып… – с насмешкой подхватывает Лосев.
— Нет, а всё же… — продолжает Лемперт. — Нашей скорлупке до «Наутилуса» далеко. У капитана Немо один только резервуар для хранения воздуха – семь с половиной метров в длину, каюта – пять метров, зал – 10 в длину и 5 в ширину. А кроме того — музей искусства и даров природы, стены с картинами лучших художников, копии античных скульптур, а посреди салона бьёт фонтан, освещенный снизу электричеством. Кстати, Мо-розов, библиотека «Наутилуса» тоже занимала пять метров, там – книжные шкафы с бронзовыми инкрустациями и 20 тысяч книг! А ещё – столовая, камбуз, ванная комната, ма-шинное отделение…
— И откуда у этого… — мичман Лосев на секунду запнулся, произнося незнакомое имя.
— Капитана Немо…
— Откуда у этого Нема электричество на всё про всё?
— Пока не дочитал до этого.
— Брехня всё это! – убеждённо сказал Лосев.
— Не брехня, а фантастика! Научная! – возразил Морозов.
— Кончится война, — мечтательно говорит Грушин, — учиться пойду. Целые города будут у меня под водой плавать!
— Ну и зачем? – вступает в разговор Стребыкин. – Ты подумай, какая земля краси-вая… У нас под Москвой берёзы, луга… А когда канал построили, такие зори пошли – задохнёшься от восторга!
— Погоди задыхаться! – почти врывается в отсек Юрий Нуждин. – Прошу стол ос-вободить – ай вуд лайк ту тич ю инглиш!
— О-о, наш тичер прыйшов! – радостно приветствует его Вася Глушенко и мигом собирает со стола костяшки.
— Вася, ты уж что-нибудь одно, — просит Саша Морозов. – Или по-русски, или по-английски… А то как сказанёшь в Америке на своём англо-русско-украинском – это ж гремучая смесь получится. Индейцы опять за топоры схватятся, решат, что инопланетяне напали!
— Стоп токинг! – решительно пресекает трёп Юра Нуждин. – Лэтс стади инглиш, плиз.
А ночью лодку настигает жестокий шторм. Вахтенный офицер штурман Констан-тин Тихонов и краснофлотец Иван Грушин то и дело попадают под ледяной водопад. В отсеках, как ни закрепляли всё по-штормовому, время от времени что-то падает, с борта на борт проносится с грохотом по железному настилу палубы. Свободные от вахты пытаются спать, привязавшись к койкам, но это удаётся только двоим – Виктору Бурлаченко и Сергею Колуканову.
— Всё же хорошо великанам, — с завистью говорит Федя Капелькин. – Эти туши ни-какой шторм не раскачает!
— Федя, — не открывая глаз, отзывается Бурлаченко, — а ты ныряй ко мне в койку. Валетиком! Хочешь?
— Нет уж, тогда лодка вообще на борт завалится!
В рубке – новый шквал. Кое-как отряхиваясь от потоков, Грушин предлагает:
— Товарищ лейтенант, а нельзя хоть на часок под воду?
— Комендор, мы с вами не улитки, чтоб на дно прятаться. Да и некогда…
Внезапно корабль резко бросает в сторону и тут же, как пустой орех, — обратно.
— На рулях! В чём дело? Держать курс! – кричит Тихонов в переговорную трубу.
— Вышел из строя мотор вертикального руля! – слышится в ответ.
— Механик!
Через минуту в седьмом отсеке – целая бригада рулевых: Александр Новиков, Василий Глушенко, Сергей Жигалов, Павел Плоцкий. До боли в руках, то сменяя друг друга, а то и вцепившись вместе, они крутят штурвал, заставляя раненую лодку идти заданным курсом.
Штурман, спустившись в центральный пост, вглядывается в карту. Следом появляется командир.
— Что, Константин Митрофанович? – спрашивает Братишко.
— Товарищ капитан-лейтенант, идём вроде верно… Но с такими картами да в такую погоду и заблудиться недолго!
— Нам бы только к месту встречи выйти – оттуда нас американский эсминец должен сопровождать… Где-то вот здесь… К рассвету надо успеть… Пойду наверх!
— Осторожно, мостик обледенел почти.
— Ну, штурман, — смеётся Братишко, — зря я, что ли, морские узлы сутками учился вязать? Лишь бы какая шальная акула не слопала. Так они здесь вроде бы не водятся…
К утру шторм стихает. Матросы в отсеках непробудно спят, а Братишко с новым вахтенным, Донатом Негашевым, тщетно пытаются разглядеть в море встречающий эсминец. Горизонт чист.
— Похоже, свидание срывается? — замечает Негашев.
— М-да… Союзничков бог послал!.. А в приказе главкома всё чётко сказано. Вот: «Подлодки до Датч-Харбора следуют самостоятельно, не вступая в связь с американскими рациями. В 45 милях от Датч-Харбора (широта 54;45′, долгота 167;00′ западная) они будут встречены американскими кораблями для ввода в Датч-Харбор. В случае, если лодки запоздают с подходом в назначенную точку, то, пройдя меридиан 175; западной долготы (т.е. за сутки до подходной точки), они сообщают об этом по радио на английском языке, не указывая своего места и принадлежности к советскому флоту»…
— Кажется, ясно.
— А теперь придётся самим искать этот остров Умалашки. При том, что у нас карты и лоции – ещё 1910-го «года рождения»… Ну да ладно, где наша не пропадала!
— Земля! – прерывает их разговор возглас комендора Петра Иванова, который несёт вахту в рубке.
Убедившись, что матрос доложил верно, Братишко облегчённо вздыхает:
— Кажется, Иванов открыл Америку…
Негашев смеётся:
— Надо ребятам сказать, пусть в «боевом листке» так и напишут: «Иванов открыл Америку!»
И спустя некоторое время записывает в вахтенный журнал:
«20 октября 1942 года в 12.20 ошвартовались в военно-морской базе США – в порту Датч-Харбор. От Владивостока пройдено 3500 миль».
Во втором отсеке Шаповалов, собрав экипаж на политинформацию, читает очередную сводку Совинформбюро:
— Вечернее сообщение 20 октября. «В течение 20 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло. За 19 октября нашей авиацией … уничтожено 4 немецких танка, 10 автомашин с войсками, подавлен огонь 2 артиллерийских батарей, потоплен сторожевой корабль, рассеяно и частью уничтожено до роты пехоты противника».
— И всё? – слышен разочарованный голос.
— Краснофлотец Нищенко, — Шаповалов укоризненно качает головой, — пора бы понять, что нынешняя война – не игра в одесском дворе. Мы бьёмся с самой сильной армией Европы, даже мира. И если товарищ Сталин сказал, что победа будет за нами, так это потому, что наше дело – правое! Но даётся победа тяжело. За каждой цифрой, которую мы прочли, товарищи, — смертный бой. Кровь и пот наших солдат и офицеров. Самоотверженный труд народа. А скоро придёт и наш черёд…
— Политруку срочно прибыть во второй отсек к командиру корабля! – донесла ра-диотрансляция.
— Заканчивая политинформацию, — наскоро договорил Шаповалов, — хочу напомнить: и в ближайшие дни, и позже нам предстоят встречи с американцами. Надо проявить себя достойно. Помните: мы союзники в борьбе с фашизмом. Но нельзя забывать: страна чужая, возможны каверзные вопросы, даже провокации. Поэтому – бдительность и ещё раз бдительность!
— Завтра, 25 октября, — Братишко мельком взглянул на часы и оглядел строй экипа-жа, — то есть, ровно через сутки, мы должны выйти в море. Впереди самый долгий отрезок пути – из Датч-Харбора в Сан-Франциско. Но… Час назад командир БЧ-пять доложил мне о серьёзной поломке в цистернах главного балласта. Кингстоны стали пропускать воду. Вы понимаете, что это значит. Никакие манёвры с погружением и всплытием невозможны. С такой неисправностью в море выходить нельзя – дотянуть до Калифорнии не удастся.
Братишко сделал несколько шагов перед строем. Почти пятьдесят пар глаз смотре-ли на него в надежде, что он, командир, наверняка знает выход из положения.
— Для ремонта необходимо становиться в док. Для этого нужны деньги – 100 долла-ров за каждый час пребывания плюс триста – за саму постановку в док.
Строй заволновался.
— У нас деньги есть. Но они выданы на весь поход, и кто знает, что нас ждёт впере-ди. Кроме того, мы можем потерять двое суток и отстать от графика.
Казалось, напряжение нарастало в самом воздухе, и каждое слово давалось командиру с трудом.
— Есть ещё один вариант – отремонтировать клапана самим…
Экипаж будто бы разом с облегчением выдохнул.
— … однако это связано с риском. Два-три человека должны будут спуститься в полузатопленную цистерну… напоминаю: температура забортной воды – не выше трех градусов… дождаться, пока под давлением воду удастся вытеснить … при этом давление воздуха будет серьёзно нарастать… затем найти и ликвидировать неисправность, после чего снова дождаться заполнения цистерны и убедиться, что поломка устранена.
Братишко ещё раз всмотрелся в лица своих матросов, словно хотел убедиться, вполне ли они поняли, насколько серьёзное испытание предстоит.
— Повторяю: задача связана с немалым риском – бросить работу сделанной наполо-вину нельзя. Приказывать – не могу. Нужны добровольцы.
Одновременно вперёд выступили «боги «воды и пара»: старшина команды Петр Грудин, командир отделения Сергей Чаговец, Анатолий Стребыкин и Николай Рощин.
— Разрешите нам, — от имени всех произнёс Грудин. – Наше заведование – нам и ре-монтировать.
— Спасибо, старшина. Но… справитесь? Как себя чувствуете?
— Все здоровы. Все знают механизмы. Справимся!
— Ну что ж… Грудин – старший, Чаговец и Стребыкин – в цистерну, Рощин – на-верху контролирует герметичность цистерны. Полчаса на подготовку!
Собирались сосредоточенно. Когда одевались в легководолазные костюмы, в отсек прибежал радист Николай Семенчинский:
— Землячок, поддень-ка вот это – матушка вязала, — и подал Стребыкину свитер.
Кто-то принёс тёплый тельник, кто – шерстяные носки, Яша Лемперт доставил бан-ку с тавотом:
— Смажьте руки – как бы не отморозить…
— А перчатки резиновые на что? – удивляется Стребыкин.
— В перчатках много не наработаешь.
— Чего бы другого не отморозить, – отшутился Чаговец, – но там тавот не спасёт!
Когда открыли цистерну, оттуда пахнуло затхлым духом и тиной. Грудин посветил вниз переносной лампой.
— Вода на уровне ватерлинии… Ну, с богом, братцы! Осторожно, не спеша…
— За Родину, за Сталина! – донеслось из-под скафандра Стребыкина.
Когда оба добровольца оказались в цистерне по пояс в воде, Чаговец поднял пере-носку и махнул Рощину:
— Задраивай!
Мерно загудел насос, накачивая воздух. Рощин и Грудин на палубе следят за стрелкой манометра. Чаговец и Стребыкин знаками показывают друг другу, что всё в порядке. По мере нарастания давления они следят за уровнем воды. Наконец, мокрая полоска на борту цистерны начинает расти, становится шире, шире… Стребыкин слегка потряхивает головой: воздух всё сильнее давит на уши. Чаговец сжимает руку в неуклюжий кулак: держись, мол! Следом за уровнем воды они всё ниже спускаются по скобам трапа, пока не достигают дна цистерны. Вот он, злополучный кингстон. Так и есть: клапан перекошен. А всё потому что под него попал … огромный гаечный ключ. Откуда ему тут взяться? Версия одна: кто-то из доковых рабочих во время ремонта во Владивостоке за-был его где-нибудь в дальнем углу, а при качке потоком воды увлекло его к жерлу кингстона, да так и зажало.
Сергей Чаговец попытался просто вынуть ключ из кингстона – не тут-то было! Надо было провернуть клапан. Оба взялись за штурвал, напряглись – не поддаётся. Перчатки долой, вцепились в четыре руки, упёрлись ногами в переборку – ни с места. Хорошо, Ча-говец прихватил с собой небольшой ломик – можно использовать как рычаг. Но, во-первых, действовать приходится осторожно – как бы не сломать механизм, а во-вторых, руки, хоть и смазанные тавотом, предательски коченеют.
— А что если, — кричит Стребыкин и показывает рукой, — вставить лом прямо в горловину кингстона и чуточку отжать?
— Давай! – кивает Чаговец.
Раз, другой… Злополучный ключ шевельнулся и, провалившись ещё на сантиметр, застрял, кажется, ещё больше. «Постой!» — поднял Стребыкин руку и почти лёг в остатки воды на дне цистерны. Вглядевшись в зев кингстона, он кричит:
— Ты жми, а я попробую ключ выдернуть.
Чаговец горячечно замотал головой: опасно! Мол, если не удержу – без пальцев ос-танешься. «Давай!» — решительно кивает Анатолий и снова плюхается в воду возле кинг-стона. Одной рукой он помогает Чаговцу отжимать клапан, а кистью другой охватывает ключ. Рывок, ещё рывок… Ухватившись обеими руками, он всё-таки выдергивает ключ из кингстона, и в ту же секунду клапан срывается с рычага, запечатывая отверстие. Оба радостно поднимают руки, чествуя победу. Теперь надо несколько раз провернуть клапан, чтобы убедиться в его исправности. Всё в порядке! Чаговец стучит по борту цистерны, подавая условный сигнал Грудину и Рощину. Когда давление в цистерне стравили, люк открывается, и оба водолаза карабкаются замёрзшими руками и ногами по скобам. Наверху их уже ждут: друзья помогают стащить костюмы, растирают конечности, Демьян Капинос примчался с горячим чаем. В отсеке появляется Братишко и обнимает каждого:
— Спасибо, моряки! Это… это… вы даже не представляете, что вы совершили!
А Чаговец, смущённо принимая поздравления, шепчёт Стребыкину:
— Сейчас бы придавить… минут по шестьсот на глаз!
Братишко, однако, расслышал реплику:
— Спать! Конечно, спать! Заслужили!
— Запе-вай!- командует мичман Лосев.
И строй, уже набрав нужный темп на каменистой дороге, усеянной желтоватыми лужами, дружно грянул любимую: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд…»
«Дивизия» шла, не пряча лиц ни от дождевых струй, летевших со стороны колючих скалистых сопок, ни встречных армейских машин, то и дело норовивших обдать из-под колёс фонтанами грязи, ни жителей, удивлённо или восторженно застывавших при виде громкоголосой «чёрногривой» команды.
«Партизанские отряды занимали города» — летело над головами, и в какой-то момент Анатолию Стребыкину стало смешно:
— Ещё подумают – правда! А всего-то в баню идём…
— А чего они всё едят? – донёсся из середины строя приглушённый голос Миши Бо-гачёва.
— Резину жуют! – глотнув слова песни, объяснил Юра Нуждин.
— А зачем?
Казимир Вашкевич, как парторг, посчитал нужным внести в диспут политическую нотку:
— Не видишь – с голоду опухли. Вот и жуют!
— Придётся тебе с ними котлетами делиться, — бросил Богачёву Сергей Чаговец.
Строй сдавленно чмыхнул, и мичман тут же отреагировал:
— Р- разговорчики!.. Раз, раз, раз-два левой!