Андрей никак не мог договориться со штабс-капитаном, постоянно одёргивающим его, порываясь заставить прекратить вещать то, что выходит за рамки дозволенного или непонятного для собеседников. Но Андрей не слушал Дробышева, и пытаясь найти более приемлемые формулировки, продолжил свои мысли вслух:
— Россия, как ни парадоксально, выиграет эту войну, но проиграет её, потеряв свои европейские территории. Монархия падёт в феврале 1917 года, и Николай отречётся от престола второго марта того же года. К власти придёт Временное правительство во главе с Керенским. На фоне голода и отсутствия реальной власти фронт рухнет и начнётся братание с немцами. Большевики с меньшевиками посеют смуту в армии. Часть армии останется верной престолу, но немцы организуют наступление, войдут в Прибалтику, Украину и Белоруссию. Финляндия с Польшей объявят о своей независимости. Англичане протянут лапы к кавказской и азербайджанской нефти и начнут подбираться к Средней Азии. 25-го октября большевики свергнут Временное правительство и возьмут власть в свои руки. Возглавит переворот Троцкий, настоящая фамилия Бронштейн Лев Давидович. Незаурядная личность, участник и один из активных организаторов событий 1905–1907 года.
Его ловко сместил Ленин, настоящая фамилия Ульянов Владимир Ильич, прибывший в Россию из Германии в пломбированном вагоне со своими соратниками. В результате этого переворота война перешла из разряда выигранной в разряд проигранной. Мы опять остановились в пол шаге от взятия Константинополя и овладения проливом Босфор. В 1918 году большевики подписали унизительный мир с немцами с потерей части Украины, Белоруссии и Прибалтики, и началась гражданская война. А теперь жду вопросы, если таковые есть, – Андрей выжидающе окинул взглядом собеседников.
Арнольд Астафьевич молча встал, одёрнул китель и полез в свой саквояж, извлекая из него очередную бутылочку коньяка:
— Думаю, что без этого янтарного напитка нам не обойтись, – пробурчал он, ставя бутылку на стол.
Поезд равномерно шёл, иногда сопровождая свой бег гудками, пыхтением и выпускаемыми парáми. Колёса вагонов постукивали и располагали к мерной беседе или к крепкому сну. Мелькали деревеньки, но не такие, как на Руси, без куч мусора, без покосившихся заборов, заросших лопухами и сорной травой. Заборы между домами и владениями имели низкий и крашеный вид, аккуратно окружаемый стрижеными и кошеными газончиками с такими же опрятными деревьями. Купола православных церквей встречались всё реже, в основном возвышались стройные и высокие шпили униатских церквей или католических соборов. Сады около домов полнились яблоневым, грушевым и сливовым урожаем, да таким, что ветки ломились от наливных фруктов, аппетитно привлекая своим разнаряженым цветом – то ярко-красным, то переливчато-желтым, то зелёным с розовым, то синевато-фиолетовым цветом слив. А сами плоды, словно просили:
«Сними меня, надкуси, я мёд, а не патока, запах мой божественный, вкус — райский».
Иногда состав останавливался на полустанках, пропуская литерные, грузовые или экспресс-поезда, перевозящие военные грузы. От этого поездка, занимающая ранее десять часов, растягивалась до шестнадцати часов, а иногда и более. Поэтому и времени оставалось предостаточно для продолжения беседы.
— Весьма и весьма интересные истории вы рассказываете, штабс-капитан. У нас в одной из батарей моего полка имелось несколько социалистов-революционеров. Они между солдатами беседы проводили непотребные, книжки всякие читали. Но, как-то на одном из маршей они исчезли. Через три дни пришла депеша, в которой отмечалось о найденных мёртвых телах. При опознании и проведении судмедэкспертизы установили, что погибли они от удушения. Вот так-с, господа, у нас с «социалистами-революционэрами» поступают в полку. Так что, ваши предсказания, Павел Иванович, разбиваются о несокрушимый каменный и скалистый мол единства народа, желающего процветания и победы Империи, – подчёркнуто фатально для большевиков оценил полковник предсказания Андрея.
— Отнюдь, господа, – взвился Самюэль Францевич, – у нас в департаменте не только такие личности работают, которые книги Плеханова и Герцена, Добролюбова не отрываясь читывают. А что вы скажите о романе известного писателя Чернышевского «Что делать?». Ведь там же чёрным по белому указан путь к так называемому светлому будущему! Весь этот новомодный нигилизм, сопровождающийся крамольными высказывания господ-депутатов в Думе! Не говоря уже о поставках оружия из Японии для проведения бесчинств в 1905 году. Так что я господа, зная из первых уст, что нам пришлось преодолеть в эти годы лихолетья, когда сталкиваешься с таким, пардон, théories obscènes[1], в основе которых лежат такие высказывания, как жизнь есть хаос, нет в ней никакого порядка. Вот по их вульгарному смыслу нужно ввести страну в такое состояние, чтобы кровавая гиена хаоса широко открыла свою вонючую утробу, поглотила и испражнилась чистым и благородным обществом. Где это видано, господа! Испражнения есть чистота. Тьфу! Пардон ni à la table ne sera dit[2], – сложив руки на своём, приличных размеров животике, возмущённо стенал Самюэль Францевич.
— Трудно не согласиться с такими доводами, – сжав левой рукой свой подбородок, поддержал беседу Терновский.
— Так что же ты Павел Иванович предлагаешь делать? Невозможно сидеть так в поезде пить хороший коньяк, закусывать, и подспудно понимать, что держава не выдержит более потрясений 1905 года и поражения в этой войне. Превратить государство в общественный латрин[3]? Мы не можем допустить этого. Но каким образом мы доведём эти сведения до престола нашего — грядущие потрясения и катастрофу миропорядка, крах устоев нашего государства? Нас посчитают сумасшедшими, безосновательно заявляющие такие événements. И на что мы можем сослаться – на слова одного штабс-капитана, получившего недавно контузию? Или на какие-то абстрактические умопостроения? – он саркастически посмотрел на Дробышева.
Андрей понимал, что Терновский прав:
«Надо продумать каким образом и кому можно ещё поведать о грядущем, и чтобы его не приняли за сумасшедшего, и как сделать, чтобы об этом узнали при дворе?», — думал он, глядя на рассуждающих офицеров.
Но дело сделано, Андрей выдал офицерам только маленькую часть того, что должно произойти с этим миром, а отступать назад, значит признавать свою бесполезность, поражение и подписываться под собственной несостоятельностью.
Он вспомнил метановую пещеру. Вспомнил дом Горкиных. И для него оказалось всё ясным и понятным, если ты бросил вызов времени, если созданный параллельный мир это и есть новая Вселенная, родившееся новое мироздание, значит нужно идти дальше, невзирая ни на что.
Поезд шёл дальше. До конечной станции оставалось совсем немного времени. Андрей вышел из купе, где дремали его попутчики и остановился в проходе вагона. За окнами стояла кромешная тьма и только зазубренный серп Луны сопровождал движение поезда. Дверь купе отворилась и в коридор вышел артиллерист:
— Павел Иванович, — обратился он к Андрею, — то, что я сегодня услышал от вас ввергло меня в некую круговерть сознания. Может быть, выпитое сегодня послужило полезностью для просветления, но то, что вы сказали, оно явно просматривается впереди. Я только сейчас начал осознавать всю правоту ваших слов. Я понимаю зачем вы это нам рассказали и во имя чего вы это сделали. Это не для красного словца или показаться кем-то особенным фигляром. Вы сказали правду, которую мало кто может сказать сейчас, так как зашоренные успехами на фронте, мы не осознаём ужаса всего происходящего. Вы решили не таить это внутри себя, что даже ваш сослуживец вас не понял. Я видел, как он смотрел на вас и не узнавал. Так вот, моя фамилия позволяет моим родственникам иногда бывать во дворце и участвовать в приёмах у его Императорского Величества. Но к нему с такими суждениями просто так не подойдёшь и кавалерийским наскоком не выложишь. Вы сегодня упомянули «старца». Это единственный человек, кто может повлиять на Императрицу, и это в полной достоверности известно всем. Он может вам помочь донести всё то, что вы знаете. Вы должны ему сказать такое, чтобы он сам осознал, что вы говорите правду. Подумайте крепко, что такое может привлечь этого косматого юродивого, – Арнольд Астафьевич говорил искренне и без тени сомнения.
— Я знаю, что я могу сказать, – твёрдо дал понять Андрей, имея ввиду, что не будет останавливаться перед преградами. – Я знаю, что он отговорил Николая II вступать в войну в 1912 году, и сейчас он против боевых действий и предпринимает всё, чтобы остановить войну. Но ему помешало то, что 12 июля 1914 года его ранила какая-то Хиония Гусева, приехавшей из Царицына в его деревню, где тогда фактически в ссылке находился Распутин. Прозорливцу три месяца назад ограничили доступ к царской семье, но он будет возвращён в Царское Село тогда, когда в очередной раз спасёт царевича от очередного приступа гемофилии. Но он пока этого не знает, – поведал Андрей о таком факте подполковнику.
— Неужто и правда, то, что вы говорите! – удивлённо воскликнул артиллерист. — Тогда я поведаю эту историю моему кузену и попрошу его, чтобы он организовал вам встречу со «старцем». Хотя, я, положа руку на сердце, терпеть не могу этого проходимца и грязного развратника, – пообещал подполковник.
Андрей в душе рассыпался в благодарностях подполковнику, но сдержано ответил:
— Буду вам премного благодарен за сию поддержку и понимание. Но как я узнаю, что ваш кузен дал согласие на такой поворот событий? Ведь я сейчас в часть свою прибуду и далее только генералу Самсонову будет известно куда меня направят, а затем – война есть война, – ответ прозвучал отчасти откровенно.
— Вы, штабс-капитан, давеча говорили, что у вас отпуск по ранению и квартира в Петербурге имеется. Верно? – подполковник с интересом посмотрел на Андрея.
— Да. Именно так, сударь, – об этом Андрей не думал. Он слушал Дробышева.
— Так вот, прибыв по месту службы, отрапортуйте о своём прибытии генералу Самсонову и езжайте в столицу на лечение, а я к тому времени устрою вам встречу с крестьянином, – это прозвучало явно пренебрежительно не о встрече, а о человеке, с кем Андрею предстояло говорить.
— Это очень хорошая идея, господин подполковник. Благодарю вас за содействие, – Дробышев начал принимать сторону Андрея.
Постояв ещё немного в проходе вагона, они зашли в купе. Офицеры уже пробудились и ожидали, когда Дробышев и подполковник-артиллерист Родзянко А. А зайдут, где их ждали наполненные рюмки коньячку.
Поезд остановился на станции Столбец. Офицеры распрощались и каждый направился по своим направлениям. Терновский и Андрей шли по привокзальной площади к месту, где на маленькой пристанционной площади их ждало авто, отправленное для их встречи. Денщик, завидя офицеров вышел из машины, доложив, что машина готова, справился, как доехали и что в штабе их ожидают командир 6-ого Либавского полка[4] полковник Глобачев Николай Иванович, известив также, что назначен, как уже два дни новый командующий армией генерал от кавалерии Шейдман Сергей Михайлович.
Дорога к месту расположения штаба первого гренадерского корпуса 2-ой армии располагался в пригороде города Влодава, занимала около двух часов. Стояла ночь, и дорога освещалась только фарами автомобиля:
«Не Лорен Дитрих или Антилопа Гну, и за рулём не Адам Козлевич, но пойдёт», — подумал Андрей.
Машина скоро домчала их к небольшому городку Влодава и денщик, видимо хорошо уже знавший дорогу, без плутания по ночным улицам чистенького городка, подкатил к зданию, где располагался штаб.
Офицеры, не выгружая своего немногочисленного багажа, вошли во внутрь белого каменного здания, где, видимо раньше располагалось местное управление, направились по коридору, указанному денщиком. Открыв дверь одного из помещений, они зашли в комнату, по привычке посмотрев в красный угол и, увидев иконы, убранные разноцветными лампиончиками, сняли фуражки и перекрестились.
Их встречал начальник штаба подполковник Гаврилов Степан Петрович. Он подошёл к офицерам и, заслушав их доклады, попросил присесть, указав на стоящие около стола стулья:
— Ну-с, господа, с прибытием-с в родную часть, – начал он издалека, внимательно посмотрев на офицеров. – Ну, а с вами, господин полковник всё понятно, и вы можете продолжать свою службу, как заместитель командира полка, а вот с вами, уважаемый Павел Иванович, нужно прежде подумать, стоит ли вам сейчас после госпиталя и с таким достаточно тяжёлым ранением, продолжить службу, прежде чем вы не пройдёте полного восстановления, что следует из полученного предписания. Нет, мы, конечно, не против того, чтобы вы оставались в полку, но увольте, милостивый государь, я не могу допустить вас командовать каким-либо подразделением. Мы обсуждали с Николаем Ивановичем возможность вашего оставления при штабе. Как вам такая перспектива? Но, сами понимаете, обстановка у нас напряжённая, постоянные передвижения, маневрирования и утомительные марши. Впрочем, как вы сами решите, – открыв изящный серебряный портсигар с фамильными вензелями, предложив закурить папиросы «Герой Белый генерал, фабрики Колобова и Боброва», на что Терновский не отказался, а Андрей воздержался, сославшись на рекомендации врачей.
— Ну, вот, тем более, штабс-капитан, если доктора и оставить пользование табаком рекомендуют, то тем более, вам непременно требуется время на восстановление сил, – глубоко затянувшись, и выпустив вверх дым от папиросы, воскликнул Степан Петрович.
— У меня ещё есть для вас очень приятное сообщение, которое, надеюсь, весьма поднимет ваш позумент, Павел Иванович, – пролорнировал[5] он Дробышева, затем встал и, выйдя из-за стола, подошёл к сейфу и открыл его.
Взяв необходимое из сейфа, он повернулся и, улыбаясь, подошёл к столу, держа в руках погоны и приступил к торжественному зачтению указа:
— Высочайшим дистриктом, от имени и Божиею поспешествующею милостию, Императора и Самодержеца Всероссийского, Московского, Киевского, Владимирского, Новгородского; Царя Казанского, Царя Астраханского, Царя Польского, Царя Сибирского, Царя Херсониса Таврического, Царя Грузинского, Великого Князя Финляндский и прочая, и прочая, и прочая повелеваем: присвоить звание подполковника от инфантерии с последующими выплатами, содержанием и довольствие за разновременно оказанные им в боях с неприятелем подвиги мужества и храбрости князю Дробышеву Павлу Ивановичу, – отложив в сторону указ, он взял погоны и, крепко пожав Дробышеву руку, трижды расцеловал его.
У Дробышева перехватило дыхание, он стоял по стойке смирно, слушая зачтение Указа и, когда начальник штаба протянул ему погоны обескураженный такой новостью выпалил:
— Служу Царю и Отечеству! — с достоинством и честью прозвучал ответ Дробышева.
Терновский сидел на стуле, растерянно наблюдая за процедурой награждения его друга, настолько это произошло неожиданно. Полковник встал, поправил мундир, и как обычно громко выразил свою радость:
— Господин подполковник, разреши, мой дорогой друг, выразить все чувства уместные в таких случаях, – при этом хмыкнул, подошёл к Дробышеву, и крепко пожал руку Андрею и крепко обнял его. – Поздравляю, от всего сердца.
Пока они обнимались, Степан Петрович подошёл к шкафчику со стеклянными дверьми, открыл его и достал графинчик с янтарной жидкостью и тремя рюмками. В этот момент в дверь постучали и в комнату зашёл без разрешения офицер в погонах ротмистра:
— Разрешите, господин подполковник? – приятный баритон, аксельбанты с отличным пробором на идеально вороной прическе, молодцеватыми усиками – подчёркивали должность офицера – адъютант.
— Проходите, Сергей Силантьевич, – спокойно отреагировал начальник штаба. – Что-то срочное?
— Так точно, Степан Петрович! Депеша от нового командующего армией с пометкой срочно, – доложил он, протягивая пакет с сургучными печатями.
Начальник штаба взял пакет, подошёл к столу, посмотрел на целостность сургуча и наличия целостности клапана на конверте. Затем взял нож для резки бумаги и вскрыл пакет. Достал лист и быстро прочитал содержимое:
— Так-с, господин ротмистр, готовьте авто на шесть утра выезд. Новый командующий требует командиров полков и штабов срочно прибыть на совещание в Брест-Литовск.
— Слушаюсь, господин подполковник! Изволите сами доложить господину полковнику о депеше? – щёлкнув каблуками поинтересовался ротмистр.
— Нет, Сергей Силантьевич, будьте добры, ознакомьте, – он посмотрел на свой ручной хронометр, – через час Николая Ивановича. Он спать лёг час назад после трёх дней бессонных ночей.
— Слушаюсь, господин подполковник! — адъютант, взяв пакет, вышел из комнаты.
— Господин полковник, извольте на время отсутствия взять командование на себя, согласно штатной должности и обязанностей. Ну, а сейчас самое время поздравить новоиспеченного подполковника с присвоением заслуженного чина, – он разлил по рюмкам янтарную жидкость, и чокнувшись и приподняв рюмку, произнёс:
— Прозит!
— Прозит! – повторили офицеры.
— Да, кстати у нас в авто будет одно свободное место, и вы можете Павел Иванович проследовать с нами в Брест-Литовск, – предложил начальник штаба.
— Не сочтите за неуважительность к вашему прекрасному предложению, но я бы немного побыл в войсках, в своей части, поговорил с офицерами, солдатами, получил своё содержание за последний месяц, и далее двинулся бы в Петербург, – отказался Андрей.
— Ну, что ж, я не против. Поговорите ещё и с Николаем Ивановичем, – закусив выпитое лимончиком и, промокнув усы салфеткой, не возразил начальник штаба. – А пока, прошу вас господа, разместиться в одной из изб этого уютного городка. Там для вас приготовлено, – дал он понять офицерам, что встреча закончена.
Терновский и Дробышев, поставив рюмки на стол, щёлкнули каблуками. Надев фуражки, козырнули и вышли из комнаты.
Выйдя из здания, они постояли на крыльце, помолчали, посмотрели на зарождающийся рассвет, послушали, как утренний ветер шевелит просыпающуюся листву деревьев, как начинают звучать птичьи голоса, как раздаётся мычание коров, блеяние баранов и коз, выгоняемых хозяевами на пастбище:
— Чисто фисгармония, – мечтательно и тихо описал Терновский зарождение утра.
Жизнь продолжалась. Офицеры сели в авто, и машина их доставила к месту временной дислокации.
Хозяйка встретила их хмуро и неприветливо, бросив только, вытирая руки о передник:
— Dzień dobry panowie oficerowie, chodźcie, wasz pokój tam, śniadanie na stole[6], – такое отношение не являлось секретом для русских, так как поляки считали царя врагом и всех русских врагами.
— И вам доброго здравия, сударыня, – Дробышев, не обращая внимание на такое обращение и на саму хозяйку, также выразил своё отношение к ней, а Терновский добавил:
— Спасибо, дома и солома едома.
По привычке, офицеры, зайдя в дом, хотели перекреститься на образа в правом углу, но их там не оказалось – напротив на стене висело распятие.
Зайдя в комнату, они огляделись. Чисто аккуратно, занавесочки, пэчворк[7] на полу, небольшой комод, зеркало и распятие на стене.
— Не Фонтенбло[8], но аккуратно и всё, что необходимо – имеется, – оценил временное пристанище Терновский, ведь ему придётся находиться здесь поболее, чем Дробышеву.
Умывшись после дороги и напряженной ночи, Терновский и Дробышев плотно позавтракали и отправились каждый по своим делам. Они распрощались так, как будто понимали – в этой жизни, может быть, это одна из их последних встреч.
Шёл третий день, как Андрей находился на фронте в своей части. Наступление пока остановилось, и проводилась рекогносцировка и разведка боем. Никакой активности пока не наблюдалось ни со стороны пруссаков, ни со стороны русских. Назревали серьёзные события на фронте, но больше всего Андрей ожидал депеши от Родзянко. Воспользовавшись этой передышкой, Андрей, попросил у Терновского разрешения покинуть позиции, для того чтобы освежить в памяти, как и где он получил контузию, авось это поможет ему восстановить хронологию событий, которые до сих пор в голове у него выглядели полным сумбуром и киселём.
Терновский, понимал, что не за этим едет Дробышев, уж больно все его поступки выглядели нелогичными и создавали такое подозрение, что так настоящий Дробышев поступать бы даже и не подумал. Но тем не менее, он не отказал другу, но приказал взять с собой денщика для безопасности, мало ли что может приключиться в дороге, ведь фронт не так далеко ушёл на Запад.
Андрей и денщик, оседлав коней поскакали на восток, где и свершился тот первый его бой в этой Великой войне. Цель Андрея, конечно, заключалась в другом – он решил забрать из своего схрона необходимые вещи – скафандр и пижаму вместе с квантером. Благо датчик показывал, что его вещи находятся в целостности и сохранности и никто не покушался на их неприкосновенность.
Без всяких проблем забрав вещи из схрона, он уже через день вернулся на позиции.
На четвёртый день на наблюдательный пункт, где с утра находился Андрей, нарочный доставил депешу, адресованную Дробышеву. Вскрыв пакет, Андрей прочитал:
«Штабс-капитану Дробышеву П. И. Срочно. Немедленно прибудьте в г. Петроград по адресу Ярославов Вал, 14-б, 15 сентября 1914 года в 14:00» — подпись Председатель Государственной Думы Четвёртого созыва – Родзянко М. В. – коротко и понятно, без изысков и реверансов.
Андрей вместе с нарочным, оседлав коня, поскакал в расположение штаба, где показал письмо Терновскому, находившегося в это время в штабе.
— Ну что же, Павел Иванович, видимо, не судьба нам более свидеться, – печально произнёс он, кладя депешу на стол. Хочу тебе сказать на прощанье – сделай всё, что в твоих силах, чтобы не допустить катастрофы. И ещё добавлю от себя. Ты после лазарета другим каким-то сделался. Не то, чтобы внешне поменял свой интерьер, а изменился чем-то неуловимым, я бы выразил свою уверенность, что в тебе не ты. Говор у тебя как-то по-другому звучит, не прежнего Павла, а иной, иноземный какой-то. Но кем бы ты ни оказался, я уверен, что Павел Дробышев не допустил бы плохого и не учинил бы коллаборацию с вражиной иноземной сотворять, – взгляд полковника не выглядел просящим или сомневающимся, а уверенным в том, что человек, стоящий перед ним, не допустит вреда Империи и справиться с тем, что он задумал.
Дробышев не захотел использовать своё положение и не попросил авто у Терновского, хотя тот и предлагал своё участие. Добравшись до железнодорожной станции, Андрей взял билет на ближайший поезд до Витебска по своему литеру старшего офицера. Поезд должен прибыть к одиннадцати часам дня. Правда, поезда постоянно выбивались из графика и редко приходили по расписанию. Но это не считалось уже чем-то катастрофическим или из ряда вон выходящим.
Так и случилось, поезд пришёл позже на два часа, но зато по дороге он не испытал каких-то задержек к другому поезду, и бойко довёз всех пассажиров по расписанию в Витебск, но не успел на поезд №2, отходящий в Петроград в 18:07.
Андрей решил не торопиться, так как у него в запасе имелось более двух суток, и он мог спокойно прибыть в Петроград послезавтра утром.
Выйдя из поезда, Андрей направился на привокзальную площадь, где его попутчик, ротмистр от инфантерии, посоветовал ему разместиться в гостинице «Виленские номера», по его словам, недорогой, прилично меблированной, привлекающей своей кухней и хорошей ресторацией с весьма пикантным сопровождением. Андрей не принялся ничего выдумывать и направился туда по прибытию, пересекая Привокзальную площадь.
Он разместился в хорошем номере, стоимость за сутки его приятно удивила и составила всего 65 копеек.
Зайдя в номер, Андрей осмотрелся, включил электрическую лампочку, что приятно его удивило и убедился в правоте слов ротмистра, затем расположив свой скарб. В ванной комнате работал водопровод, что позволил Андрею принять ванну, и после туалета он направился отобедать.
Все эти достижения цивилизации весьма впечатлили Андрея. Сделав заказ, он принялся читать прессу, взяв «Новое время» и «Русское слово», чтобы глубже окунуться в события, происходившие в России за последние дни. Мишура, как обычно, в газетах преобладала, но Андрей не заострил на ней внимание, а принялся изучать деловую часть, финансы и политические разделы.
Вскоре заказ его уже клубился ароматами на столе и запотевший графинчик шустовского возглавлял это убранство.
На следующее утро Андрей решил прогуляться по Витебску, ознакомиться с его достопримечательностями и церквями. Город живописно разместился по обоим берегам реки Западная Двина и впадающей в неё речки Витьба. Идя по брусчатой мостовой этого губернского города, он любовался каменными мостами, перекинутыми через обе речки. Город мостов и площадей особенно красив показался Андрею с моста Риго-Орловской железной дороги, связавшей Витебск с Москвой, Брестом, Петроградом и Киевом, а недавно построенный вокзал очень красиво вписывался своей архитектурой в структуру города.
Трамвай, громко гремевший железными колёсами по проложенным на брусчатой мостовой рельсам, и беспрестанно звонивший, имел важное значение в городе. Тем более, что здесь на белорусской земле его недавно запустили и многие жители города ещё провожали его изумлёнными взглядами.
Самой большой в городе оказалась Смоленская площадь. Андрей, прогуливаясь по городу интересовался у прохожих о главных достоинствах города, которые весьма любезно объясняли подполковнику многие детали и охотно давали ответ на его вопросы. Оказалось, что центральной площадью считалась Рыночная с ансамблем ратуши, Витебским костелом и монастырем бернардинцев[9], и очень почитались Воскресенские церкви. На Соборной площади размещались комплекс иезуитских культовых построек и здание окружного суда. На пригорке величаво возвышался Успенский собор со своими тремя маковками.
Нагулявшись по городу, Андрей вернулся в гостиницу, где, немного отдохнув от прогулки, с удовольствием спустился в ресторацию и отобедал.
Вечером, покинув гостиницу, он направился на вокзал, где, выйдя на перрон, увидел уже стоявший под всеми парáми поезд на Петроград.
Дорога не вызвала у Андрея усталости, и утром, прибыв на Николаевский вокзал Петрограда, он взял извозчика на привокзальной площади, и отправился к себе на Бармалеевскую улицу к дому 9. Дробышев, прекрасно зная дорогу, отмечал для себя, как сильно изменился Петроград с началом войны, которую уже нарекли Великой войной или Второй отечественной.
На Невском многие магазины, ранее сверкавшие вывесками, принадлежавшие немцам или евреям, стояли заколоченные или просто зияли безжизненными глазницами со следами погромов, огня и языками копоти на стенах.
Прибыв в свои апартаменты, Дробышев, открыв дверь ключом, зашёл, перекрестился на образá и сел на стул в прихожей. Апартаменты они с супругой оставили под присмотр горничной Пелагеи, которой оплатили на год вперёд перед отъездом из Петербурга. Квартира оказалась убранной, от неё веяло порядком, чистотой и женской рукой, как будто кто-то или само жильё ждáло его появления.
Пройдясь по комнатам, коих в квартире имелось четыре, он зашёл в детскую, погладил подушки детей, как бы пытаясь ощутить их теплоту, затем прошёл в кабинет, где на письменном столе стояли семейные фото. Сел за стол, поочерёдно беря в руки фотографии и с грустью вспоминая, где и как они фотографировались. Посидел немного, оглядывая стены. Встав из-за стола, подошёл к окну, откинул шторы и посмотрел во двор. Там играли чьи-то дети, весело смеясь. Этот детский смех навеял на него невероятную тоску по былой семейной идиллии. И от этих воспоминаний ему становилось втройне больно – там в том мире, он оставил Наташу с Анюткой, в другом мире за сотни миллионов световых лет и сотни лет вперёд остались Загинá с Олегом, а здесь тоже нет никого, кто бы вообще мог его встретить, обогреть, понять.
В кабинете стоял большой напольный сейф. Павел открыл его своим ключом, спрятанным в двойном дне ящика письменного стола. После чего, постояв в задумчивости, и решая про себя, куда спрятать упакованный скафандр, попробовал его запихнуть во внутрь сейфа. Но всё оказалось проще, скафандр лёг, как и положено на нижнюю полку, заняв её в полном объёме. Андрей закрыл сейф, а ключ убрал на прежнее место в стол.
Выйдя из кабинета, он прошёл в столовую. Везде ощущалась свежесть воздуха, чистота и порядок. Неожиданно он услышал, как в дверях поворачивается ключ, а выйдя в прихожую увидел, что в квартиру заходит горничная Пелагея, она не ожидая увидеть кого-то в квартире. От неожиданности она охнула, ноги её подкосились и побледнев, прислонилась к косяку двери, с ужасом глядя на Дробышева. Сумка, которую Пелагея держала в руках, выпала, и из неё выкатились какие-то незамысловатые предметы.
— Ох, господи! – с неподдельным страхом, Пелагея, беспрестанно крестясь, смотрела на Павла Ивановича, как на приведение.
— Так, как это можно… как такое может быть… Вы?!! Павел Иванович – живы?!! – Пелагея в истеричном порыве закрыла лицо руками. – Так мы… мы… ведь вас похоронили… заупокойную ставили… отпевали в церкви… — она продолжала заикаться и от испуга у неё подкашивались ноги.
Быстро подойдя к Пелагее, чтобы она окончательно не свалилась на пол, Андрей взял её под руку. Опиралась на его руку и не отрываясь, Пелагея в ужасе смотрела на Андрея, не веря своим глазам. Даже ощущая тепло и силу руки Дробышева, она не могла поверить, что перед ней не призрак, а именно Павел Иванович.
Они прошли в гостиную, где Пелагея в бессилии от испытанного потрясения села на стул. На столе стоял стеклянный кувшин с водой. Андрей взял стакан, налил в него воды и дал попить Пелагее. Он хотел, чтобы она успокоилась и пришла в себя.
Пелагея нервно сглотнула, выпила весь стакан и вытерла губы тыльной стороной ладони, но с тем же суеверным страхом пристально, смотрела на Дробышева.
— Вы, Павел Иванович и тот и не тот. Как-то, будучи тут в квартире, я уборку производила, так вы непристойно начали вести себя ко мне, али не припомните? А сейчас меня спасать принялись, как барыню какую-то. Чуднó для меня поведение ваше, сударь, – продолжая наблюдать за поведением Андрея бормотала Пелагея.
— Пелагея, я, конечно, имел неосторожность, без предупреждения прибыть в Петербург… простите Петроград, но чрезвычайная срочность моего прибытия с фронта, не позволила мне предупредить вас об этом. Да, признаться, я не ожидал, что после смерти моей супруги, вы продолжите выполнять свои обязанности. Я же после лазарета сразу на фронт направился, узнав, что детей моих забрала к себе княгиня, и что судебные приставы запретили мне свидание с ними, – с грустью начал объяснять Дробышев прошедшие события.
Пелагея, продолжила недоверчиво смотреть на офицера:
— Да. Поведали мне об этом несчастье для вас, да и я по вашим детям скучаю. Но, не знаю, вы не так говорите, не вы это Павел Иванович, – с полной уверенностью произнесла Пелагея.
— Мне тоже об этом не вы первая говорите, Пелагея. Может это последствия контузии. Врач, наблюдавший меня, так мне и сказал, что с мозгом могут происходить такие изменения, которые порой невозможно объяснить при теперешнем уровне развития медицины и исследований в области психотерапии, – Андрей как мог, так и оправдывал изменения, произошедшие с ним.
— Возможно, – с той же недоверчивостью, выслушав пояснения и поджав губы, отреагировала на его слова Пелагея.
Андрей, посмотрев на часы, пробившие двенадцать часов дня, предупредил Пелагею:
— Сударыня, организуйте мне что-нибудь отобедать. Мне через три четверти часа требуется покинуть квартиру. Когда вернусь назад, я не ведаю. Но ужинать буду дома, – погружаясь в чтение «Новое время», попросил Андрей.
— А вам, как обычно на обед, ухá? Или что-то другое пожелаете? – бесхитростно вроде бы, но с подвохом, посмотрев на подполковника, поинтересовалась Пелагея.
— Пелагея, прошу вас не проверять больше на наличие меня и моей памяти. Вы же знаете прекрасно, что я уху не ем, – не отрываясь от газеты ответил Андрей, чем окончательно остановил попытки горничной испытывать его.
Отобедав хорошим куриным супом с чёрным бородинским хлебом, по которому Андрей соскучился, он попросил Пелагею подготовить его мундир к важной встрече, дабы блюсти себя в приличной аккуратности, а сам прошёл в ванную, где принялся приводить себя в порядок. Надев на себя пижаму, и проверив заряд на квантере, он убедился, что всё в полном порядке. Для себя Андрей с удовольствие отметил, что ему всё время не хватало чувства безопасности, от чего он испытывал дискомфорт от своего пребывания в этом мире, полном всяких неожиданностей и смертельных опасностей.
Выйдя из ванной, он увидел смущенную Пелагею:
— Павел Иванович, вас можно поздравить с новым чином? – краска заливала лицо Пелагеи.
— Бывает в жизни и такое, Пелагеюшка, – уже пришла очередь смущаться Андрею.
Она помогла ему надеть мундир, и, отойдя в сторону, посмотрела, ладно ли он сидит, нет ли складок и, подойдя поближе, сняла с плеча невидимую пылинку:
— Ладно идут вам погоны, Павел Иванович, – также со смущением продолжила она свою женскую атаку.
Андрей на сей раз ничего не ответил, а только серьёзно посмотрел на Пелагею, взял фуражку, надел её и посмотрел на себя в зеркало:
— До вечера, Пелагея. Да. Вот тебе денег, купи что-нибудь на закуску и водки хорошей пару бутылок. — После чего, не дожидаясь ответа, вышел из квартиры.
«Странный какой-то он впрямь. В прежние времена сразу бы в постель потащил, а тут даже никак не отреагировал на мои старания. Видимо у него действительно с головой не все дома. Да и его понять можно – смерть жены, ранение, потеря детей – ни каждому дано пережить это просто так. Тут не только умом тронуться можно», — Пелагея печально потупила взгляд, подошла к столу, села на стул и печально по-бабьи вздохнула, думая о своей тяжкой женской доле.
Андрей, выйдя из дома, решил прогуляться по улице от своего дома до угла Бармалеевской и Большой Пушкарской, благо погода позволяла немного пройтись и посмотреть на старый Питер, который он знал только в своих будущих воспоминаниях, когда первый они приехали вместе со старшим братом Олегом и папой, а затем намного позже через четверть века, когда он учился в Горном институте, где заканчивал аспирантуру и потом ещё много и много раз. На его глазах город из одной эпохи переходил в другую, затем в третью, и… кто знает, сколько ещё придется пережить эпох этому городу, помня и о трагедии блокады.
Так он не спеша шёл по улице, вглядываясь в знакомый и незнакомы город. Наконец, увидев извозчика, махнул ему рукой и бравый бородатый «ванька» подкатил к нему:
— В какую сторону барин, изволите? – как обычно прозвучал вопрос.
— Гони на Ярославский Вал дом 14, – назвал адрес Андрей.
— Как будет угодно, барин! С ветерком, али как? – извечная тема извозчиков любых времён.
— Али как, — в тон ему прозвучал ответ Андрея.
Через полчаса они уже стояли по указанному адресу. Андрей не спеша вышел из экипажа, и решил не торопиться, так как у него в запасе ещё имелось около десяти минут. Этого времени хватало, чтобы сосредоточиться и в сжатой форме, по-деловому, выложить Родзянко перспективы России. Воображаемая секундная стрелка маленькими шажками отстукивала последние секунды Империи, которую можно сохранить, не погружая её в хаос будущих революций или бросить её в пучину смертей и лишений.
…Строй на строй пойдет стеною,
И прокатится ура!!!
Все послушны царской воле,
По «отбою» кончен спор,
И на прежнем бранном поле
Песню дружно грянет хор:
«Слава матушке России!
Слава русскому Царю!
Слава вере Православной!
И солдату молодцу!»
Взвейтесь, соколы, орлами!
Полно горе горевать!
То ли дело под шатрами
В поле лагерем стоять!»[10]
В мыслях Андрея невольно прозвучали слова известной песни.
[1] théories obscènes — непристойные теории (франц.)
[2] ni à la table ne sera dit — ни к столу будет сказано (франц.)
[3] Общественный латрин– отхожее место, туалет
[4] 6-й пехотный Либавский Принца Фридриха-Леопольда Прусского полк, с 26.07.1914 — 6-й пехотный Либавский полк — пехотная воинская часть Русской императорской армии. В 1820 — 1918 годах входил в состав 2-й пехотной дивизии.
[5] Лорнировать — рассматривать через лорнет кого-либо, что-либо (устар.)
[6] Перевод смотрите в Примечаниях
[7] Пэчворк – коврик из лоскутов ткани, связанный вручную
[8] Фонтенбло — Королевский дворец во Франции, расположенный в департаменте Сена и Марна, в 70 км к юго-востоку от Парижа
[9] Монастырь Бернардинцев — так называли монастыри ордена, который по отношению к соблюдению монашеской дисциплины занимал среднее положение между меньшим и строжайшим уставами св. Франциска Ассизского и именовался меньшею братией, обсервантами
[10] Слова народной солдатской песни «Взвейтесь соколы орлами!»
Оказывается, что Ленин самостоятельно ловко сместил Троцкого.