Андрей, облачённый в свой отутюженный и идеально сидевший на нём мундир со всеми регалиями, приглашённый в кабинет Бехтерева для получения документа о выписке, ожидал, когда хозяин кабинета закончит оформление. Он сидел молча, а перед ним лежал циркуляр, куда он вписывал историю ранения и болезни Дробышева. Закончив писать, профессор промокнул чернила пресс-бюваром, ещё раз прочитал текст, поставил подпись и промокнул её ещё раз.
— Ну-с, господин штабс-капитан, Павел Иванович, вот формуляр, с которым вам, любезный, рекомендую отбыть для продолжения лечения в Мацесту. Без этой реабилитации я не гарантирую вашего уравновешенного состояния здоровья. При любом стрессе ваше сознание может быть полностью разрушено и не будет подлежать восстановлению. Да-с, именно так-с, любезный. И не извольте мне выражать ваше недовольство. Я никак не восприму подобное выявление Ваших эмоций, и сочту необходимым изменить циркуляр, где рекомендую не допускать вас к дальнейшему прохождению службы, – предопределяя реакцию Дробышева, строго резюмировал Бехтерев своё заключение.
Андрей-Дробышев не стремился высказывать свою позицию, потому что не знал, куда ему ехать, что делать и как поступить дальше, поэтому решил сделать ход конём:
— Владимир Михайлович, я с превеликим почтением отношусь к Вам и Вашим заслугам перед отечеством, как к фигуре мирового масштаба в области психологии и функционировании мозга, где в прекрасном семитомнике «Объективная психология» Вы чрезвычайно близко подошли к первым ступенькам познания загадок функционировании мозга. Хочу предупредить Вас об одном случае, что может показаться Вам очень странным, но всё-таки я обязан Вам это сказать, – Андрей собрался с мужеством и хотел предупредить Бехтерева об одном неверном шаге, который будет стоить ему жизни.
— Голубчик, вы странно что-то и слишком пространно говорите, давайте конкретнее, у меня мало времени выделено для общения с вами. Хотя я чрезмерно польщён, что вы, военный, а знакомы с моими изданиями. Это меня немного смущает и удивляет, – Бехтерев начал постукивать пальцем по столу.
— Да. Это может звучать странно, но прошу вас после постановки диагноза в 1923 году одному господину или вельможе, остерегаться отравления, — выпалил Андрей, покрывшись потом.
Бехтерев встал из-за стола и спокойно ответил:
— Вам, молодой человек всенепременно нужно продолжить лечение в Мацесте. Желаю вам всего хорошего. Но, прежде чем вы покинете мой кабинет, я обязан вам сообщить одну неприятность, – Андрей от слов Бехтерева напрягся.
Профессор вышел из-за стола, подошёл к Дробышеву и сел напротив него на свободный стул:
— МЫ решили не сообщать вам об этом печальном событии, дабы не вызвать ремиссию вашего состояния. Ваша супруга, получив сообщение о вашей смерти, о которой ей кто-то сообщил без нашего ведома, и с этим надо ещё разобраться. – Бехтерев при этом замолчал, видимо подбирая слова, которые ему очень трудно выстроить правильно и произнести.
— Продолжайте, сударь – с трудом выдавил из себя Дробышев, у которого пересохло в горле.
— В 2 часа по полудне шестнадцатого числа сего месяца, её хватил апокалиптический удар, и она скончалась скоропостижно. Примите мои искренние соболезнования, сударь, – Бехтерев, встав, сделал полупоклон в сторону штабс-капитана при этом в словах его чувствовалась искренность от сказанного.
— На сколько я информирован, голубчик, — продолжил Бехтерев, — ваши детей Серёжу и Дарью взяли родители со стороны покойной. А где они проживают в сей момент, вам могут сообщить в Петербурге, куда вам всенепременно нужно прибыть. К моему чрезмерному удивлению, родители вашей покойной супруги, князья Львовы, воспротивились передачи вам адреса их проживания, оставив сей момент в позиции инкогнито, касательно именно вас, сударь. Непозволительно мне ввязываться в семейные дрязги известного княжеского рода, но сие не может не вызывать во мне истиной печали.
Дробышев мертвенно побледнел, но вторая его часть восприняла в лице Андрея это известие с облегчением, понимая, что такое восприятие новости к части его сознания, коим являлся Дробышев, явилось бы кощунственным, и что внутренне соболезнование выглядело чем-то искусственным и противоестественным, бесчестным может быть.
— Да, отношения у меня лично с княжеским родом действительно не сложились по причине, касающейся только меня и моей покойной супруги, – с дрожью в голосе ответил Дробышев. — Благодарю вас за искреннее участие и вашего личного отношения ко мне в моём лечении, – Дробышев встал и, одернув мундир продолжил:
— Позвольте откланяться и действовать согласно вашего циркуляра. Честь имею, — приклонив голову, Дробышев развернулся, как полагается офицеру и вышел из кабинета Бехтерева, не дождавшись ответа.
Профессор ещё немного постоял, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету, вспоминая слова и предупреждение штабс-капитана, затем хмыкнув по обычаю своему, покачал головой:
— Да-с, чуднó — двадцать третий год, – задумчиво произнёс он.
«В этом офицере есть что-то такое, что отличает его от других его сослуживцев. Во-первых, его речь. Она строится не так, как следовало бы грамматике, хотя на иностранца он не похож; во-вторых – судя по гематомам — он давно уже не жилец; в-третьих –раны на теле претерпели операции, проведенные не современным, а каким-то непонятным образом; четвёртое – загар. Такие загары не могут быть под нашим солнцем, а имеют свой цвет, какой-то бронзово-коричневый, что ли; пятое – 1923 год и это странное предупреждение; шестое – восприятие известия о смерти жены показалось ему двояким; седьмое – по сообщениям медицинского персонала он не ориентируется в нашем социуме, не скидывая со счетов полученную контузию. Да-с, весьма и весьма любопытно-с», — анализировал психологическое состояние пациента знаменитый психиатр.
Дробышев направился к выходу из госпиталя, нащупывая датчик контроля маячков, оставленных в местах, где он спрятал скафандр и пижаму с квантером. Датчик Андрей спрятал в поясе форменных брюк, и слава Богу его никто не обнаружил, хотя вся форма выглядела отглаженной и выстиранной. Проверив его, он убедился, что его «нычки» пока остались никем не обнаруженными.
В вестибюле он увидел уже знакомого полковника, радостно раскрывший свои объятия и заоравший во всю свою мочь:
— Наконец-таки, милостивый государь! Я тебя тут битый час дожидаюсь, горло уже пересохло, а ты даже и не торопишься, как я вижу! Привык видать? А? Наверное, та сестричка растопила твоё сердце?! – в запылённом и выцветшем от прямых лучей солнца кителе он выглядел устало, а красные глаза говорили о непростых последних днях.
Андрей, изобразив на лице гримасу непередаваемого счастья, распростёр объятия, и улыбаясь кинулся навстречу к полковнику:
— Вот не чаял увидеть тебя, дорогой ты мой, Николай Максимович!
— Вот теперь уже и дорогим оказался! – довольно расхохотался полковник, крепко обнимая Андрея-Дробышева. — Сразу видно, что на поправку пошёл, значит эскулапы не зря трудились! Теперь надо закрепить процесс выздоровления! – продолжил свой громогласный способ общения полковник.
— Ну что же мы стоим здесь! Поехали закреплять! – в тон ему, но не с такой высокой тональностью подхватил мысль Андрей, но тут же предупредил:
— Да, но мне надо ещё немного задержаться. Требуется зайти в канцелярию и получить причитающийся мне по ранению наличный капиталец, думаю, что он нам не помешает закреплять здоровье. Надеюсь, ты не против, Николай Максимович? – вопрос казалось не встретит сопротивления со стороны полковника. Но тот с возмущением опять заорал:
— Пóлно-те, штабс-капитан! Вероятно, тебя тут перелечили! Такие темы обсуждению не подлежат! Получай свои кровные. Но сегодня банкýю я! Ведь генерал из кассы выдал мне три сотни рублёв ассигнациями для сегодняшнего время препровождения в лучшем ресторане города Минска. Давай, делай свои дела штабс-капитан быстрее, я жду тебя в экипаже на улице, – бодро поторапливал Дробышева полковник.
Они сидели в ресторане под названием «Акварiумъ». Терновский, оказывается уже бывал в этом заведении и весьма лестно отзывался о нём, как обители гедонизма на улице Юрьевской:
— О-о-о, Павел Иванович, ты не знаешь на сколько тут C’est très fraise, tu verras par toi-même. Тут такая ночная «культурная программа»: и негры-чечёточники, французские певички, эротическое шоу! Есть ещё кое-что, ну это не по моему вкусу, дамские имитаторы, которых я нá дух не переношу. И да, самое главное — такие минские девочки, – при этом он закатил глаза от видимо полученных ранее удовольствиях, – ну, а любители кокаина тоже могут себе это позволить, но я против этого всего, — для подтверждения своих слов он ожесточённо жестикулировал ударил по столу кулаком.
Больше говорил полковник своим громоподобным голосом, вспоминал о событиях Русско-Японской войны, где они вдвоём держали оборону Порт-Артура на Электрическом утёсе, вспоминали предательство со стороны генералитета и годы забвения и неуважения к военным после этой непопулярной войны в России. О гибели адмирала С. О. Макарова [1] на броненосце «Петропавловск», о его прекрасном понимании условий обороны. Если бы не его гибель, то кто знает, как сложилась бы история, смогли бы они удержать Порт-Артур? И гибель 15 декабря 1904 года генерал-лейтенанта Кондратенко Романа Исидоровича [2] – героя обороны Порт-Артура, позор Стесселя [3] и его фактическое предательство тех солдат и матросов, кто лёг костьми далеко от Родины. Вспоминали арьергардные сражения в Манчжурии и тяжёлые отступления.
После хорошей закуски и потребления алкоголя, Андрей пошёл к сцене и запросил исполнить «На сопках Манчжурии». Выпили и за это. Терновский положил глаз на одну певичку и восхищался ею:
— Какая фемѝна! Боже мой! – то и дело восклицал Терновский, при этом посылая ей воздушные поцелуи.
Уже за полночь Терновский отбыл «в нумерá», сообщив, что скоро вернётся, и чтобы Павел его дождался. Андрей не имел никакого желания идти в том же направлении, хотя Терновский порывался отправить его по этой тропе грехопадения, но после усиленного давления Андрея на мораль возбуждённого полковника и упоминания о недавней смерти жены, тот согласился, и они оба нашли общее понимание:
— Благородный муж насыщается воздерживанием – как говорили китайские мудрецы, икнув, согласился Терновский, подняв при этом указательный палец вверх.
Дробышев пил, поминая свою супругу, и понимая, что детей ему не отдадут, и княжеская семейка Львовых, которых Дробышев терпеть не мог за их напыщенность и презрение к нему, офицеру, герою Порт-Артура. Они приложат все усилия, чтобы дети забыли о своём отце. Тут Дробышев подозревал, что именно они, князья приложили руку к тому, чтобы жена его Мария узнала о гибели Павла. Но переборщил ихний проводник в передаче информации, за что семейка сама и поплатилась. Любил ли Павел свою жену? Трудно сказать? Любила ли жена его? Наверное, любила, недаром родила ему двух детей, которых Павел очень любил. И то, что сделала княжеская семья – это конечно жестокая месть ему, Павлу, за то, что Мария вышла замуж без согласия родителей за него, а смерть дочери послужила последней каплей, переполнившей чашу в их отношениях. Так вот и сидели вместе Андрей с Павлом, и Павел рассказывал всю свою жизнь Андрею, изрядно захмелев. У Павла осталась большая квартира в Петербурге на Бармалеевской[4], куда он имел намерение поехать после госпиталя, и не собирался ни в какую Мацесту. Андрей поддержал его в этом, ведь у него появилось желание возвратиться в Петербург. Но в тоже время он хотел ехать на фронт, в гущу событий, где зарождалось новое, чистое светлое будущее, которое апологеты псевдосчастья и радетели за правду, честь и независимость попрали и ввергли Империю в катастрофу поражения в Первой мировой войне, гражданскую войну, военный коммунизм, причинив неисчислимые страдания миллионам людей своей страны, допустив разграбление Империи, богатств, накопленных столетиями трудом миллионов людей.
Насколько Дробышев помнил, они с полковником, выйдя из ресторации в довольно хмельном состоянии кое-как забрались в экипаж при помощи денщика Степана, подъехавшему к ресторации в назначенное время. Оба офицера остановились в гостинице «Купеческой», что на улице Кайдановская, где сняли номера на два дня.
Гостиница представляла собой двухэтажное здание, выстроенное из кирпича с вальмовой крышей[5], а на главном фасаде имело карниз, проходивший между этажами. В центральной части тонкие пилястры обрамляли два полукруглых оконных проёма, а другие прямоугольные оконные проёмы украшались прямыми сандриками[6]. Номера имели хорошую меблировку, завтрак подавался в номера.
Дробышев проснулся в час по полудни. В голове шумело, как в самоваре закипающая вода. Во рту стоял противный вкус вчерашнего чрезмерно потреблённого алкоголя. Умывшись и проделав все утренние процедуры, включая зарядку и обмывание холодной водой, отчего почувствовав себя лучше, он услышал стук в дверь:
— Войдите, сударь! – крикнул Дробышев, уже понимая, что в номер зайдёт полковник. Так и случилось.
На пороге стоял Николай Максимович собственной персоной с опухшим от бурно проведённой ночи лицом и с выражением огромного желания продолжить вчерашний банкет.
— Ага, уже в полном параде симулянт! – заорал он, стремительно пересекая порог, держа в здоровенной левой руке пакет с пол дюжиной бутылок вина, а в другой пакет побольше, из которого торчали хвост балыка, зелень, белый батон и ещё какие-то мясные продукты, через некоторое время разместившиеся на столе у Дробышева в номере.
Через три часа Николай Максимович, неуверенной поступью вышел из гостиницы, подозвал экипаж и, сунув деньги денщику и громко икнув, приказал:
— Езжай в лавку на улице Губернаторская, там купишь дюжину вина красного Chateau d’Yquem, другого не бери, да балыка ещё прикупи. Вот тебе тридцать пять целковых, — отсчитывая толстыми пальцами ассигнации и одновременно икая, давал задание денщику полковник: — Сам то ел с утра, лошадь покормил? – не забывал интересоваться полковник.
— Всё, как положено сделано, господин полковник, не извольте беспокоиться, – радостно отрапортовал Степан.
— Ну, вот и молодцом. Ждём тебя. Не вздумай где-то останавливаться, как купишь, сразу сюда. Возьми себе два целковых на чарку, – раздобрился Николай Максимович.
Попойка продолжилась до самого вечера, а сил куда-то ещё ехать у обоих офицеров не хватило ни у одного ни у другого.
На следующее утро, приведя себя в порядок, Терновский и Дробышев, загрузившись в экипаж, отправились из Минска в сторону вокзала, где, сев на поезд Москва — Минск — Варшава в вагон второго класса, взяли курс в сторону фронта, где гремели бои и кипела настоящая жизнь, очень знакомая им не по газетным статьям.
Вагон практически весь оккупировали военные различных званий и родов войск. С ними в купе ехали два подполковника, один артиллерист, а второй по линии снабжения. Один сел в вагон в Москве, а второй в Смоленске.
Поздоровались, разместились, познакомились, и разговор постепенно вошёл в обыденный дорожный ритм. Шла обыкновенная рекогносцировка, как обычно — кто есть кто.
Бравый подтянутый офицерский вид, иконостас и нашивки за ранения Дробышева всегда привлекали всеобщее внимание. А в компании с громогласным Терновским они не оставались незамеченными.
Поговорив о том, о сём, интендант достал из своего объёмного саквояжа бутылочку грузинского коньяка и четыре походных стаканчика, а артиллерист присовокупил лимончик, добавив некоторую снедь, не без участия остались и Дробышев с Терновским. После того, как коньячок приподнял настроение новых знакомцев, артиллерист предложил переместиться в ресторан на станции, хотя там, конечно, существовала малая вероятность найти свободные столики. Но основная масса офицеров обычно выходила на станции Свислочь, относившейся к пункту технического обслуживания — Волковысскому вагонному депо, где менялись колёсные пары на европейскую колею. Вероятность того, что на станции в ресторане будут свободные места, весьма повышалась.
Так и оказалось. Поезд, прибыв на станцию, остановился и, как уставшая лошадь, выдохнул свои белые клубы пара, окутав ими всё окружающее пространство.
Выходящие из вагонов пассажиры заполонили перрон, а затем, постепенно, выходя из состояния броуновского движения, начали растекаться каждый в своём определённом направлении.
Ресторан оказался полупустой и розовощёкая компания разместилась за свободными столиками, продолжая начатую беседу, мягко набиравшую не столько патриотическую тематику, а начавшую приобретать и давать политический окрас событиям начала полнокровной мировой войне.
Стоянка на станции Свислочь занимала около четырёх часов, так что офицерам не имело смысла торопиться.
Разместившись около окна, открывавшего вид на перрон и дающего возможность рассматривать дефилирующих дам, обсуждать их формы и наряды, сопровождая восторженными высказываниями в адрес той или иной особы.
Погода стояла ясная, шёл конец сентября и небо своей кристально бирюзовой чистотой на фоне клонившегося к закату солнца, позволяло ощутить всё спокойствие и благолепие природы. Нежный ветерок, врывавшийся в приоткрытые окна, не портил, а наоборот, добавлял обстановке расслабления, и уже не казалось, что где-то гремят взрывы и гибнут люди.
При входе в ресторацию их по обычаю встретил метрдотель, одетый во фрачный костюм, и с сознанием дела и важности его положения в этом чистом и уважаемом заведении, сопроводил их к выбранному столику. Подбежал расторопный официант и услужливо принялся перечислять меню со всеми имеющимися изысками, коих порой не встречалось и в столичных ресторациях. Сделав объёмный заказ, позволяющий офицерам продолжить знакомство и обсуждение острых тем текущего момента, указав при этом официанту на очерёдность подачи заказа.
Артиллеристского подполковника звали Арнольд Астафьевич, а подполковника интендантской службы – Самюэль Францевич.
Арнольд Астафьевич, видимо, человеком являлся незаурядным, и своих чинов достиг, не просиживая в кабинетах, или переданных ему по наследству. Война, видимо, для него являлась частью жизни, а по возрасту он на десяток лет превосходил всех офицеров.
— Ну что ж, господа офицеры, продолжим наш удивительный по содержанию разговор, – потирая ладони, взял быка за рога артиллерист. — Я, как потомственный канонир, чрезвычайно и с некоторым удручением отношусь к происходящим событиям. Мы успешно начали кампанию против неметчины, продвинулись успешно 2-й нашей армией, но начали то мы наступление полностью не укомплектованной армией. Сейчас мы имеем только 75 % численного состава. Неорганизованные тылы заметно отстали от передовых частей и «фатально», глядя на карту, прикованы к железной дороге Новогеогргиевск — Млава. В то время, как противник имел отличные коммуникации, позволяющие снабжать войска и быстро перебрасывать в нужный момент армейские части. У нас одна дорога, а у них к фронту подходит с запада 12 железных дорог. Артиллерия отстала, обозы отстали, войска по 20 километров в день переходы делают. Благо кавалерия фуражом не обделена.
— Ну, вы тоже в крайности впадаете, сударь, – насупившись проговорил Самюэль Францевич. — Отнюдь, милостивый государь, уж увольте возводить такие слова на службу интендантов. Питание мы вовремя на позиции доставляем. Не скажу, что у нас полный порядок, как у супостата, но увольте! Каша завсегда на позициях, сухари и чай – это мы непременно и в первую очередь доставляем. А уставную команду «К чарке» никто не отменял. Как положено в военное время по 160 граммов три раза в неделю в окопы и после продолжительных маршей тоже не забываем. А вот, что касается армейского снабжения, тут могут наметиться большие задержки. Склады со снарядами у нас далеко от фронта. А промышленность наша не торóпится наладить их производство. Склады то не бездонные, их восполнять требуется по предписаниям. Вы, господа, вероятно не забыли, как снабжение организовывалось в Русско-Японскую. Сколько фуража, сколько амуниции на складах лежать осталось! Уму не постижимо! А порохá какие доставлялись – позорно вспомнить! Волосы дыбом вставали от уровня казнокрадства чиновников на всех уровнях! Для кого война, а для кого мать родна – на Руси спокон века так велось. Чего греха таить.
— Что есть, то есть. Трудно не согласиться господа. Мы с Павлом Ивановичем не понаслышке это знаем, на своей шкуре в Порт-Артуре это испытывали и не раз, – печально подтвердил Терновский.
— Меня не это беспокоит больше, господа. С казнокрадством мы всегда боролись и находили хомут для этих мелких блох. Меня беспокоит излишняя болтовня либералов в Думе. Боюсь повторения бунта 1905 года. Помните, как в те времена Россию лихорадило, и как она тяжко болела. А кому эту болезнь лечить? Вот и взялись бомбисты всякие и прохиндеи ей лекарства предлагать, а от этого Россию то ещё больше начало бросать то в жар, то в холод и пот сочился кровавый, задыхалась она от ударов изнутри и с наружи. Ведь так и не разобрались, кто явился зачинщиком этих безобразий. Мелькала такая фамилия Пáрвус. Не слыхали? Немецких разведок шпион. На их деньги закупал оружие и патроны и переправлял через Финляндское Княжество. Один мой очень хороший знакомый из контршпионажного департамента сказывал, что немцы его деньгами снабжали. И это всё после поражения в Порт-Артуре и под Мукдѐном. Окраины как взбунтовались – шляхта, чухоцы с лифляндцами, эстляндцами и курляндцами – все хотят свобод. Государь правильно сделал, что волю проявил, но под давлением своих кузенов сделал шаг назад с реформами. Не повториться ли такая же конфузия с нами в этой компании? Сейчас ура-патриоты громят немецкие лавки, да и еврейские заодно. Названия меняют всё переименовывают, подвергает рестрикции честных граждан с немецкими корнями, царицей-матушкой Екатериной ещё приглашённых и подтвердивших свою преданность Государю и короне, а сами под шумок их фактории к себе пригребают. Ещё этот юродивый «старец» поселился во дворце. Вот тоже напасть, – продолжил Терновский развивать мысль, волновавшую всех военных.
Андрей внимательно слушал всех, но не вступал дискуссию, но наконец он не выдержал, и слегка волнуясь, присоединился:
— Господа, а не кажется ли вам, что Россия, вступив в войну не готова её вести за чужие интересы? Я поясню свою мысль вопросом – кому выгодно участие России в войне? – Дробышев в ожидании ответа окинул взглядом всех присутствующих.
— Конечно Германии и Австро-Венгрии, – тут же буркнул интендант.
Терновский внимательно посмотрел на своего друга и помедлив выдвинул свою версию:
— Мне кажется, господа, что это выгодно в первую очередь Франции.
— Не думаю так, господа, – отреагировал артиллерист, – выгоду в текущей схватке с тевтонами получит Англия.
— Я не судья и не такой глубокий знаток политики, так как я прежде всего военный и привык исполнять приказы, но не бездумные приказы, как об этом знает Николай Максимович, но смею заметить, что Арнольд Астафьевич прав по моему скромному мнению. Поясню почему. Начнём исторический экскурс. Кто нам помешал прибить щит на врата Царьграда? – Андрей осмотрел собеседников и сам же ответил на свой вопрос. — Англия. Кто организовал осаду Севастополя и вторжение на Камчатку и Архангельск? Опять же Англия. Кто уговорил Александра I уйти из Парижа? Вновь Англия! Кто тормозил прибытие наших войск для участия в сражении при Ватерлоо? Снова Англия. Кто на протяжении двух сотен лет поддерживал турок и науськивал их на нас и на наши южные форпосты? Конечно же — Англия. С кем вступили макаки в союзнические отношения, не имея собственного кораблестроения и выбирали лучшие проекты и получили доступ к лучшим верфям мира? Англией, используя Северные Штаты Америки. Кто организовал опиумные войны в Китае, чтобы ограничить влияние России? И тут опять Англия. Кто сидит у нас в Средней Азии и постоянно бросает кизяки в националистический костёр? Куда ни кинь взгляд — опять Англия. Господа, что же такое происходит? Существует одно государство, которое спит и видит своей целью — уничтожение нашей короны и Империи. Оно готово на своём поганом островке чужими руками воевать с Россией, находясь на стороне России! И их, якобы, дружеские отношения между царствующими особами – это маска на лице самого подлого и самого лютого врага России. И поэтому, вовлечение нас в войну с прусаками – это стратегический и важнейший шаг Великобритании уничтожить Российскую Империю и монархию руками пруссаков и австро-венгров, – не на шутку разошёлся Андрей, раскрывая один факт за другим.
— Ну, вы уж Павел Иванович и объединили целые эпохи! – удивился Арнольд Астафьевич и подытожил: – А ведь и верно! Куда не сунь – везде этот никчемный островок.
— Я позволю себе вернуться к событиям, текущим внутри нашей благочестивой и развивающейся Империи, — выслушав Арнольда Астафьевича, продолжил свою мысль Андрей. — По поводу «старца» Николай Максимович упомянул тут. А он ведь против войны всегда выступал. Я хоть далеко не сторонник этого безграмотного выходца из непролазной грязи, но он не хочет бесполезной смерти наших ребятýшек во имя интересов Англии. В этом он прав. Государь наш Император впервые за многие годы получил взгляд не из золочёной клетки семьи Романовых, а от непосредственного человека, хотя во многом безнравственного и закостенелого, но это взгляд со стороны. Конечно, судьба его незавидная, как и смерть. Через два года будет убит он в Юсуповском дворце. Убийцы – ненавидели «старца» лютой ненавистью. Фамилии их известны всей России –князь Юсупов, великий князь Дмитрий Романов, депутат Думы — Пуришкевич. Пуля выпущенная в лоб Распутина станет пулей выпущенной в сердце семьи Романовых – Андрей осёкся, потому что увидел, как все три офицера с нескрываемым ужасом в глазах смотрят на Дробышева, забыв вообще, видимо, где они сидят.
Андрей, видя, что в пылý своих эмоций зашёл слишком далеко, постарался вывернуться из создавшейся ситуации:
— Я это слышал от одной из кузѝн, что одна гадалка ей нагадала, – нескладно начал врать Андрей.
Терновский с подозрением смотрел на Дробышева, а затем, крикнул своим зычным гласом:
— Человек! — официант тут же подлетел к офицерам, — принеси-ка нам голубчик, стаканы, а то неудобно потреблять благородные напитки из напёрстков.
Через несколько секунд стаканы стояли на столе вместе с закуской и прочей едой. Терновский наполнил всем стаканы до краёв водкой. В воцарившейся тишине за столом он только и смог из себя выдавить:
— Ну, ты, брат, Павел Иванович, даёшь. Видимо, на тебя точно контузия повлияла, коли такие вещи начинаешь излагать. А дату не скажешь, когда такой сурприз произойдёт? – и не дожидаясь ответа выпил весь стакан. За ним последовали и все остальные.
— 17 декабря 1916 года, –ляпнул Андрей.
Терновский даже поперхнулся, поднося ко рту прекрасную бастурмý.
— Так может тебе ещё гадалка что-то нагадала? Так ты не стесняйся расскажи. Может н у нас просветление наступит, – продолжил Терновский, явно своим тоном давая понять, что, мол, угомонись, Дробышев.
— Много нагадала, только ничего хорошего в этом гадании нет, а вот то, что непреложная правда падения Империи идёт своей кровавой поступью – вот что предстоит выдержать народу России, – печально продолжил Андрей, несмотря на иронию подполковника.
— Павел Иванович, а что вам известно о будущем России? Я понимаю, что вы, как офицер и здравый человек, не будете пользоваться всякими цыганскими бреднями, – со всей серьёзностью спросил артиллерист.
— Мне известно многое, что может решить судьбу России настоящим образом, сударь, – Андрей серьёзно отреагировал на вопрос артиллериста.
— Ну, Павел, видимо, тебя серьёзно шандарахнуло, что ты такими эпитафиями сыпешь, – с сожалением выдохнул Терновский. Чувствовалось, что ему этот разговор неприятен, потому что он знавал Дробышева совсем в другой ипостаси.
Он вновь наполнил стаканы и громко провозгласил тост:
— За Россию, за Бога, Царя и Отечество!
Офицеры встали и выпили до дна.
Пожевав и хорошенько закусив, Самюэль Францевич задумчиво произнёс:
— Господа, а я бы не воспротивился узнать, что нас ждёт в ближайшие пять лет, хотя бы. Прелюбопытно, знаете ли, хотя бы приблизительно понимать о такой мелочи, как будущее, – чуть-чуть захмелев, подполковник решил расширить свои границы познания.
Андрей посмотрел на него:
— Вы действительно это хотите знать, или так, из праздного любопытства интересуетесь, Самюэль Францевич? – у Андрея уже пропали барьеры дозволенного.
— Представьте себе, штабс-капитан, ни как-с не из праздного, а если будет угодно, то судьба государства мне отнюдь не безразлична, – слова подполковника прозвучали сердито.
— Господа, у нас скоро отправление поезда, давайте закончим наш обед, и продолжим беседу в купе, где будет не так много посторонних ушей и чрезмерно любопытствующих персон с филёрами разных мастей, – предложил артиллерист.
Никто не желал возражать и все с усердием налегли на янтарную форель, драники, запечённого с черносливом фазана, котлеты по-киевски и другие изыски, сопровождая это периодическим наполнением рюмок. Не обошлось и без десерта в виде мороженного, покрытого взбитыми сливками и обрамлённое россыпью клюквы.
Наконец обед завершился, и рассчитавшись ассигнациями, чуть захмелевшая и уже сдружившаяся группа офицеров, пошла на посадку в поезд.
Разместившись в купе, офицеры продолжили обсуждать кухню и вкусовые оттенки приготовленных в ресторации изысков.
Наконец поезд тронулся и в купе наступило ностальгическое молчание, которое обычно накрывает тогда, когда человек покидает полюбившееся ему место.
Проплывавшие мимо красоты земли белорусской — маленькие опрятные деревеньки, пасущиеся стада и прекрасная погода.
Молчание прервал Самюэль Францевич:
— Павел Иванович, так что же ждёт государство Российское? – наклонив голову вбок он замер в ожидании ответа.
— Поистине вас, сударь, задела эта тема, – задумчиво глядя на подполковника, отреагировал Дробышев.
— Ну, положим, не только Самюэль Францевича, но и меня, – присоединился артиллерист.
Терновский, покуривая папиросу, отвёл глаза в сторону и промолчал.
— Тема, деликатная и требующая терпения и понимания, потому что задевает патриотические чувства настоящего гражданина и офицера, – начал излагать Андрей.
[1] Адмирал С.О. Макаров – более подробно о его гибели в Примечаниях.
[2] Роман Исидорович Кондратенко (30 сентября (12 октября) 1857, Тифлис — 2 (15) декабря 1904, Порт-Артур) — русский военачальник, военный инженер, генерал-лейтенант Генерального штаба.
[3] Анатолий Михайлович Стессель (28 июня 1848 — 18 января 1915) — русский военачальник, генерал-адъютант и генерал-лейтенант. Сыграл негативную роль в поражении России в войне с Японией 1904-1905 года.
[4] Ул. Бармалеевская в Петрограде. Впервые на картах Санкт-Петербурга такое название зафиксировано в 1798 году.
[5] Вальмовая крыша — это четырехскатная кровля, которая в классическом виде состоит из двух треугольных и двух трапециевидных скатов, расположенных под наклоном.
[6] Сандрик — декоративная деталь в виде небольшого карниза или фронтона над оконным или дверным проемом.