ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Весь 1954 год в Херсоне, как и во всей стране, проходил под знаком юбилея — 300-летия воссоединения Украины с Россией, празднование которого правительство перенесло с января на май месяц. Наступили школьные весенние каникулы. Мама несколько раз брала меня с собой в детсад, на свою работу, а также на репетиции самодеятельности, проходившие в Доме учителя, на Суворовской. Находясь в центре города, частенько наведывались к Козинцевым на улицу Горького. С избранием отца в депутаты, заметно чаще стали с ними общаться. Так, в их семье повелось, что всем распоряжалась Фаня, жена Петра. Во время встреч и обыкновенных застолий, в основном говорила Фаня, а все остальные слушали. Пётр мало что рассказывал, больше интересовался про Адика, про его учёбу и службу, какие новости от него из Ленинграда. Мама с удовольствием и красочно рассказывала про старшего сына, о новостях, которыми он делился в свих письмах. Пётр всегда внимательно слушал рассказы Татьяны, иногда одобрительно кивал головой. То и дело произносил: «Какой молодец». От Козинцевых, обычно у сквера Карла Маркса, отец брал такси, и мы возвращались домой. Из разговоров родителей о прошедшей встрече с Козинцевыми, становилось очевидным раздражительность отца, которую компенсировать маме никак не удавалось. Кажется, что отец в гостях у маминого брата, чувствовал себя «не в своей тарелке». В итоге, встречи вновь становились всё реже. По детски, интуитивно чувствовал, что мама хотела бы с братом общаться чаще, наладить с ним чисто родственные отношения, но отец был непреклонен, чем очень расстраивал маму. Как говорится, выбор сделан – это судьба.
Наступила весна. Солнце пригревало все сильней, начали распускаться деревья, и отец давно уже откопал виноградную лозу, подрезал её и прикрепил на шпалере к проволоке. Детвора всё дольше гуляла на улице, истосковавшись по теплу. Возвратился из школы как обычно, а дома уже был Борис. Сидя за столом что-то мастерил. В комнате сильно пахло канифолью, значит, он опять паяет радиодетали. Уже не один год он занимается в радиолюбительском кружке Станции юных техников при клубе ДОСААФ. Видимо встречи и беседы с дядей Петей Козинцевым, у Бориса не прошли напрасно. Мама была только рада его увлечению, тем более что Борис на свои «цацки» денег у родителей никогда не просил, всё было из СЮТа. Однажды, Борис взял и меня с собой. Очень было любопытно увидеть новую радиотехнику, мои познания в которой сводились к репродуктору, висевшему на стене чёрной «сковородой». Впервые увидел настоящие радиолампы и услышал «голоса эфира», в период работы их коротковолновой радиостанции с позывным UB 5 KEA. Поскольку, в период радио сеанса, Борис или другой связной, без конца повторяли в микрофон: «Ульяна Борис Пятёрка Киловатт Елена Анна», я этот позывной запомнил. Руководитель их кружка инженер, был худощавый и высокого роста, в очках. Внимательно смотрел, правильно ли парни всё делают, иногда что-то подсказывал. Видно было, что мальчишкам очень нравятся занятия с новой радиотехникой. Мне тоже было весьма интересно, что мастерит Боря дома, хотя и просил он меня ему не мешать. Вот, тогда и услышал новые слова: анод; катод; диод; пентод; сетка; сопротивление; конденсатор переменной ёмкости и многие другие. Конечно, их суть для меня оставалась тайной ещё некоторое время. Борису с Виктором приходилось мирно делить пространство для занятий своими увлечениями. В основном, они занимались своими делами в разное время, не мешая друг другу. Борис частенько помогал Вите что-то придержать, просверлить или отрезать. Между собой они были в полном ладу, благодаря покладистому характеру Бориса. Витя, по-прежнему занимался самостоятельно фотографией, и посещал студию живописи при «Дворце Пионеров». После окончания семилетки, Витя пытался учиться дальше в средней школе, как того хотела мама, но учеба ему не давалась, много времени посвящал увлечениям фотоделу и рисованию, в ущерб занятиям в школе. Родители делали попытку устроить его в ФЗУ (фабрично – заводское училище), но после того как ему выдали форму одежды, он оттуда сбежал. Это событие послужило поводом к скандалу, который устроил отец. Я смутно помню его подробности, но помню, что Витя очередной раз ушёл из дома. Возраст отрочества детей вступил в силу. Наверное, мама знала, как справиться с детьми в такой непростой для них период.
Памятным был Первомай 1954 г. и демонстрация жителей города Херсона, посвященная Международному Дню солидарности трудящихся.
На демонстрации элита механического цеха Стеклотарного завода. Слева направо: мама и папа (в шляпе), Реболтовский, Костя Линник, Колыхаев Михаил Михайлович, Игнатенко, Пятибратов, Пудченко Александр Александрович (мастер цеха), Киселёв Павел Иванович, Пудченко Татьяна. Я вместе с Юркой Пудченко. Фото, май 1954г.
У мамы опять прибавилось забот, по приготовлению к празднику. На эмоциональном подъеме она могла «горы свернуть», так все ладно и быстро получалось. В этот день отец надел депутатский костюм и шляпу, себе же мама сама сшила модный костюм. Мне купили детский костюмчик и фуражку «шестиклинку» с пуговицей. Не удивился, что Юрке Пудченко, его родители купили такой же костюм. Короче, на демонстрацию собрались все при полном параде, правда, без наград. Фронтовики в то время почему-то награды не надевали. С тех пор породнился с заводским коллективом. Неоднократно, бывая с мамой у отца на работе, часто встречался с рабочими в цеху и запомнил многих из них на всю жизнь. Действительно было ощущение единой семьи, потому что они знали меня с самого детства и вырос, можно сказать, на их глазах.
Торжества в Херсоне по случаю празднования 300-летия воссоединения Украины с Россией проводились широко. Концерты, гулянья, а вечером готовили грандиозный салют. Нарядно приоделись родители и братья. Днём много гуляли по городу. Основным местом, где собирались горожане, был, конечно же, парк имени Ленина, с массой аттракционов, оркестров и буфетов. Родителям хватило дневной прогулки, а детвора готовилась к вечерним мероприятиям. Виктор приготовил свой фотоаппарат и несколько кассет к нему. Очень хотел запечатлеть салют. Борис со своими друзьями в этот день не расставались с гитарами. Побывали в каждом дворе из друзей, развлекали своей виртуозной игрой соседей. Я «хвостиком» повсюду плёлся за ними, чтобы ещё и ещё раз насладиться их игрой. К вечеру они собрались идти в город, отложив музыкальные инструменты. В калитку постучали, Виктор побежал открывать. Это пришёл к нему Гарик, с которым накануне договорился пойти вместе фотографировать салют в парке им. Ленина. Вся соседская детвора собралась на улице, у забора «пожарки», откуда и наблюдали салют. После салюта все разошлись по домам.
Проснулся утром в скверном настроении, мама плакала. На кровати в комнате братьев, лежал Виктор с перебинтованной головой и тихо стонал. Ждали участкового врача, который осмотрел Виктора, немедленно отправил его в больницу, вызвав скорую помощь. Помню, что приходил к нам несколько раз участковый милиционер, долго разговаривал с родителями. Показывал какие-то бумаги, что-то записывал. Через несколько дней приходили к маме какие-то незнакомые женщины. Подолгу разговаривая с ними, не переставала плакать. Женщины тоже плакали, и всё время упрашивали о чём-то маму. Как позже выяснилось, что в парке во время салюта, к Виктору и Гарику подошли взрослые парни и пытались отнять фотоаппарат. Виктор вцепился в «фотокор» и категорически отказался его отдавать. Тогда шпана набросилась на мальчишек, силой вырвали у Виктора из рук фотоаппарат и им нанесли сильный удар по голове, от которого он потерял сознание. Гарик нашёл знакомых парней, с помощью которых привёз Виктора домой.
Участковый милиционер, довольно быстро нашёл нападавших, объявив их родственникам, что за совершенное нападение на Виктора, они все будут привлечены к уголовной ответственности. Спасти их от скамьи подсудимых может только отказ истцов от подачи искового заявления, при полном отсутствии у потерпевшей стороны, каких-либо претензий к ответчикам. Поэтому, матери этих разбойников, всячески уговаривали нашу маму не подавать заявления. И уладить всё миром, обещая взамен чуть ли не «горы золотые». Под их увещевания, мама согласилась не подавать иск против избивших Виктора парней. С тех пор, никого из этих женщин мама больше не видела, а вместе с ними пропали и их «обещания». След простыл. Как говорит восточная мудрость: «Выполненная услуга больше ничего не стоит». Решив их проблему, родители остались один на один со своим горем. Выписали Виктора из больницы. Рана на голове, постепенно заживала. Но последствия сильного удара, всё же начали давать о себе знать. У него была большая внутричерепная гематома. Стали появляться головная боль, головокружение и обмороками. Состояние здоровья его не улучшалось и даже не стабилизировалось. Спустя некоторое время, на моих глазах, у него приключился сильнейший обморок, затем приступ с конвульсиями, после которого произошла потеря память… Виктора, мы потеряли навсегда. Далее были больницы разного профиля, методики лечения, редкие лекарства, с которыми помогала даже тётя Надя. Но вердикт оставался неизменным: «умолишение», который тяжелым крестом лёг на плечи родителей. Надежды поднять Виктора, возвратить его к прежней жизни, мама никогда не оставляла. С титаническим упорством пыталась, с помощью врачебных светил и своей энергии помочь Виктору. Боролась за его жизнь до самого последнего своего вздоха. Низкий маме поклон и вечная наша добрая сыновья память.
Жить надо было дальше, в доме из детей оставались Борис и я, к которым мама проявляла неустанную заботу и внимание, совершая материнское предназначение – воспитание и становление детей. Я закончил первый класс на пятёрки, чем порадовал родителей, нам выдали табели. В доме мы с Борей вели себя тихо, старались не причинять маме беспокойства или раздражения. Во всём слушались и выполняли её просьбы. Сходили с мамой в школу и получили фотографию нашего 1-А класса.
Средняя школа № 22 гор. Херсона. 1-А класс. Фото: июнь 1954 г. Я в 3-м ряду, третий справа. Виталий Ильин в 1-м ряду в центре.
Родители взяли Борису и мне путёвки и отправили в пионерский лагерь в первую смену, всё в тот же «Парижком». Время в лагере пролетело незаметно и мы уже возвратились домой. Мама была дома одна и с радостью нас встречала. Приготовила зеленый борщ и испекла пироги с абрикосом и вишней. Отца не было дома, оказывается, что он тоже по путёвке поехал, но только в санаторий в Феодосию. События не оставляли времени скучать. После окончания 3-го курса училища, в отпуск приезжал из Ленинграда Володя, которого через раз всё же называли Адик. Снова в доме стало шумно. Не смолкали разговоры, детские споры. Такая круговерть не давала маме отдыха, вместе с тем, вызывала светлые чувства из её прошлого. В такие моменты она испытывала счастье.
Все вместе поехали на железнодорожный вокзал встречать Володю. Мы испытывали, известное каждому человеку, естественное волнение перед прибытием поезда. И вот, наконец, дымок паровоза известил о прибытии долгожданного гостя. Володя спрыгнул с подножки вагона, не дожидаясь полной его остановки. Поставив свой чемоданчик, бросился в объятия мамы и крепко обнял её. Пришептывая сыну ласковые слова, мама целовала и долго не отпускала Володю. Словно у неё в объятиях спаситель, который поможет облегчить её судьбу. Только потом, мы заметили слёзы у мамы. От такого неожиданного приёма заметно было, что Володя тоже расчувствовался. Затем подошёл и обнял нас с Борисом. В доме началась приятная суета. Бесконечные расспросы, рассказы, воспоминания и обсуждение наших планов на ближайшее время. Мне очень хотелось, чтобы брат больше рассказывал о море и кораблях. Но его разрывали на части все возможными вопросами или рассказами. К этому времени, Борису уже купили велосипед, конечно ХВЗ (Харьковского велосипедного завода), на котором Володя тут же с удовольствием прокатился. Вечером за ужином, Володя сказал, что хотел бы встретиться с Козинцевыми, которые ждут его в гости. Мама тут же поддержала его желание, изобразив на лице радость. Но в глазах её была трудно скрываемая печаль, что Володя в семье побудет совсем немного. Какой же он уже взрослый, подумала про себя Татьяна. В её душе наступило двойственное чувство. С одной стороны, вроде бы сын собирается в гости к её родному брату, а с другой – будто бы он уходит на другую орбиту, и прежнего общения Володи с семьёй не будет. Ведь не за горами и конец учёбе в училище, а там и служба. Вот где ждёт её с ним настоящая разлука. Снова защемило сердце. Взяв его ладонь в свои черствеющие от непосильного труда руки, погладила её и сказала: — Делай, Адичка, то есть Вовочка, как считаешь нужным, а мы всегда будем с радостью ждать твоего возвращения. Правда, ребята? – такой развязкой, сняв возникшее напряжение, приобщила нас с Борисом к дальнейшему обсуждению планов. Снова все загалдели, зашумели. Тот тёплый вечер и приятная встреча с братом надолго сохранились в моей памяти.
Борис позволял мне прокатиться «под рамой» на его велосипеде.
— Боря! А как бы нам с тобой съездить в Николаев? – обратился Володя, — я хочу там навестить своего однокашника.
— Может на автобусе? — уточнил Борис.
— А если на велосипедах, можно достать второй? – спросил Володя.
— Вот не знаю, попробую поговорить со Славкой Гаранжой или ещё с кем, — почесал затылок Борис.
Если согласится, договорись с ним на следующую неделю. Хорошо? – завершил разговор с Борисом.
На следующий день утром, Володя, взяв с собой плавки, смену белья, обнял маму, заверив, что ненадолго и уехал к Козинцевым. Там все вместе поехали на дачу, располагавшуюся на левом берегу Днепра. Все Козинцевы с радостью встретили Володю, особенно был рад появлению Володи дядя Петя, так как на даче предстояли кое-какие работы, а Володя был хорошим ему помощником. Борис, тем временем договорился с Гаранжой, одолжить на день для Адьки велосипед. Так, что в назначенное Володей время ранним утром поехали к его другу на двух велосипедах в гор. Николаев, который расположен в 60 км от Херсона. Поездка получилась интересной и удачной, хоть и утомительной. Володя и мне уделил внимание, однажды посадив на раму велосипеда, повёз прокатиться по прилегающим улицам и по парку Ворошилова. Во время поездки он рассказывал об интересных моментах курсантской жизни, напевая песенку Киплинга «День ночь день ночь мы идём по Африке…».
Отец давно возвратился из отпуска, Володя уехал на корабельную практику и приближался новый учебный год, который добавил родителям некоторых хлопот. Дело в том, что за «пожаркой», на углу Хороводной и Литейной улиц, находилось одноэтажное здание с приличным, большим двором, в котором был интернат для глухонемых. До войны и при немцах в этом здании размещалась конюшня городской пожарной команды. По-видимому, городские власти для глухонемых подростков, выделили более благоустроенное место, куда их и перевели. Освободившееся здание быстро отремонтировали и переделали под семилетнюю школу № 4, в неё и перевели меня из 22-й средней школы. А также ребят из других школ, которые проживали от неё поблизости. И так, отныне моя родная школа, была от нашего дома совсем рядом, можно сказать «за углом». И покатились мои школьные годы.
География моих личных контактов медленно, но постепенно стала расширяться. От соседки Ани Емельяновой, Сапроновых или Гали, подружился с Колей Комаровым, дом которых на углу Хороводной и Старостина. Весьма интеллигентная и образованная семья. Его мама, очень красивая женщина, похоже, была артисткой. В доме проживали: мама, Колин отчим, бабушка, и старшая сестра Коли – Татьяна. У них было пианино, звучание которого я так и не слышал за всё время общения с этой семьёй. Коля был чуть младше меня, может на один год, он обладал хорошей памятью, много знал и рассказывал об истории и географии. В их доме в кабинете, где дети занимались, на стене висела большая карта мира. Таня, много и интересно нам читала о разных странах, народах и континентах. Я, помню, с огромным вниманием слушал её, не пропуская ни единого слова. Так, передо мной стал открываться мир через познание истории, географии и традиций разных народов. В их семье я узнал игру в «города», в которую Таня нас ненавязчиво вовлекала. Затем было чаепитие, с печением и пирожными трубочками. Особенно был вкусным «наполеон». Коля бывал и у нас в гостях. Часто смотрели с ним диафильмы или наблюдали, как Борис собирает что-то из радиотехники.
Как-то осенью, отец, придя вечером домой с депутатского заседания, сказал, что наконец-то решился вопрос и скоро на нашей улице будет проложен водопровод. И вот однажды, я проснулся от металлического скрежета и сотрясения земли. Все выглянули в окно и увидели огромный экскаватор, который поднимая ковш, бросал его о землю, выгребая грунт из глубокой ямы. Наутро, оказалась траншея во всю улицу Старостина. Нам только этого и надо было. Забыв обо всём, после уроков, мы бросались туда играть в «войну», как в настоящие окопы. Детской радости не было конца. Вечером, родители с трудом загоняли детвору по домам. Хлопот прибавилось и с приведением в порядок испачканной одежды. Канава пустовала не долго. Вскоре появились рабочие, прокладывающие трубы, а вслед за ними бульдозер аккуратно засыпал траншею, выровнял дорогу. Подвели трубы к каждому двору, установили водопроводные краны, и очень скоро появилась у нас вода. Какое счастье, что теперь не нужно было с коромыслом и вёдрами бегать на Днепр за водой. Водопроводный кран во дворе собирал и монтировал отец. Дед Сурин Т.Т. внимательно смотрел, как в ловких движениях рук, собиралось во дворе новое сооружение. Где положено, Андрей поставил прокладки, набил сальники, а на резьбу в местах соединения труб намотал паклю с суриком. Так что всё было смонтировано надёжно и надолго. Дед Сурин одобрительно крякнул, закашлялся и закурил свой самосад.
— Андрей, я смотрю, что у тебя всё получается, может и кабанчика сможешь заколоть к октябрьским. И не надо будет Коваля просить?
— Нет, — как бы отрезал Андрей, — кабанчика пусть «колит» Коваль. Дед ухмыльнулся в усы и кивнул в знак согласия. Он теперь реже стал выходить во двор, всё больше лежал. Стала сильно болеть нога. Всё время читал газеты, перечитывая наиболее интересные статьи. Иногда даже что-то в них подчёркивал красным карандашом.
Как-то зашла к нам его гражданская жена бабка Надя. Очень долго разговаривала с мамой, высказала ей чем-то своё недовольство. Часто повторяла, что деду становится всё трудней гулять во дворе. Мама не спорила, только вздыхала и говорила, что даст Бог всё образуется. После её ухода, мама с нами поговорила и предупредила, чтобы в доме не шумели и не гремели, и дали бы покой деду Сурину. Возможно, у бабки к нашей семье были ещё какие-то претензии. О чем она пожаловалась маме.
Отец пришел с работы несколько позже, чем обычно и слегка выпивши. Был день получки. К этому времени, я закончил делать уроки, и мама проверяла мои уроки в большой комнате за большим столом. Отец разделся и выложил на стол несколько 3-х и 5-ти рублёвых обандероленных пачек денег. Между родителями возник семейный разговор. Я сидел за столом, не шелохнувшись. Мама, пересчитав деньги, швырнула их обратно на стол.
— Андрюша, а почему так мало тебе заплатили? Или ты не все деньги принёс домой?
— Всё принёс, сколько выплатили, — ответил отец, — немного взял на выпивку с рабочими, зашли в пивную «Лидии Архиповны». Далее был длинный разговор, в котором мама упрекнула отца, что он стал меньше приносить денег после поездки в феодосийский санаторий. Одна из пачек с 5-ти рублёвыми купюрами так отскочила, что оказалась почти у моего носа. Какое-то время смотрел на родителей, разгоряченных выяснением отношений, и понял, что до меня им пока дела нет. Мысль шибанула меня. Забилось сердце, выстукивая где-то у виска, руки вспотели, даже уши заложило. И я, продолжая смотреть на родителей немигающим взглядом, медленно тянусь рукой к пачке, двумя пальцами нащупываю уголок купюры, и медленным движением выкручивая, достал пятёрку из-под бандероли. Так же, продолжая преданно смотреть в глаза родителям, утащил купюру под стол и засунул её к себе в карман. Всё, подумал я, надо деньги перепрятать, чтобы их не обнаружили в моих штанах. Что было дальше, чем закончился семейный разговор, я уже не помню. На следующий день, после школы пошёл в наш гастроном, купил пирожков, конфет и с друзьями всё моментально съели. Когда мои карманы освободились от ворованных денег, только тогда наступило облегчение. Пронесло. Тогда же решил и дал себе слово, что такому испытанию себя подвергать больше никогда не буду. И слово своё сдержал. Это был первый и последний такой случай в моей жизни.
Примерно с этого времени, стала у меня проявляться самостоятельность. Учиться во втором классе тоже было относительно легко, но успеваемость постепенно начала снижаться. Больше тянуло на улицу погулять с детворой. Мама перешла на другую работу, в детсад Стеклотарного завода, что был ближе к заводу, но уже подальше от дома. На работу ей приходилось уже ездить на автобусе вместе с отцом. Домой возвращались вместе. Поэтому весь день я был дома один, или очень редко с Борисом.
— Саня, Доманя! – раздался зов и свист с улицы, — выходи гулять! Это пришёл Виталька Автономов, одноклассник, который проживал тоже на улице Старостина, но ближе к третьей школе. Я вышел. И он предложил пойти к их дому поиграть в шалаше. Пацаны с нашей улицы шалаш построили недавно, и он быстро стал местом нашей неформальной тусовки. Наши игры там, обычно выливались в ребячьи разговоры. Кто – о чём! А однажды, Виталька притащил в шалаш вечером толстую книгу по домоводству. Листали её с интересом, останавливаясь в тех местах, которые Виталька просмотрел накануне. Открыл страницу с картинкой «схема подводной лодки». Мысленно стали представлять себе как мы передвигаемся по отсекам, переходим по трапам с палубы на палубу. Фантазёры большие, ну как все мальчики в этом возрасте. Листая дальше, открыли рисунок «беременная женщина в разрезе». Было мало что понятно, но интересно. Тут же про подводную лодку из головы вылетело всё мгновенно. Затем пришёл в шалаш некто Валера с иголкой, ниткой и пузырьком черной туши. Ему старший брат, вернувшийся из тюрьмы, показал, как надо делать «наколки». Стал предлагать, кто желает? Вызвались почти все. Когда дошла моя очередь, Валера спросил, что я желаю. Я ответил, что желаю букву на правую руку. А какую «А»? Нет, букву «В». Все удивлённо посмотрели на меня. С невозмутимым видом я поведал, что мне в классе нравится девочка Валя Обухова. Так, на моей правой руке появилась татуировка в виде небольшой буквы «В». Естественно место наколки вздулось, что со стороны не заметить было нельзя. Расплата за содеянное не заставила себя ждать. На следующий день, сделав уроки, сел на кухне около мамы. Она готовила ужин к приходу отца. Я играл с игрушечным матросиком, который при вертикальном раздёргивании нити, поднимался вверх. Вошёл отец. Мама подала ему ужин. Закончив ужинать, поблагодарил и подсел ко мне, как бы интересуясь моей новой игрушкой. Затем спокойно взял мою правую руку, как в клещи, и посмотрел наколку.
— Сынок, а это что у тебя нарисовано на руке? – от его вопроса, холодок пронёсся по моей спине, и где-то заныло внизу живота.
— Да так ничего особенного, только буква, — своим тоном смягчая отцовское восприятие наколки.
— И чем же ты её нарисовал, карандашом? – и попытался наслюнявленным пальцем потереть, продолжая крепко удерживать мою руку.
— Не стирается. Что, рисовал химическим карандашом? И продолжал тереть букву. Я молчал, не оправдывался.
— Мать, ты видела, что у нашего сына? – Мама сделала изумлённое лицо.
— Саша, зачем ты изрисовал себе руку. Да, к тому же тут опухло всё.
— Так это же наколка! Ты что теперь тюремщиком заделался? – подгребая мою голову между своих колен. Всё! Подумал я, это конец! Отец, другой рукой вытащил из брюк ремень, и стал им полосовать меня, куда попало. От боли я сделал попытку, вырвался и побежал. Но сделал всего несколько шагов, как отец вновь сгрёб меня в охапку и стал бить рукой. Побои остановила мама, вцепившись в разъяренного отца, закричала:
— Андрей! Ты же убьешь его!
— Убьююю… тварь такую, мне такой сын не нужен, — уже почти в бешенстве хрипел отец. Мама схватила его руки, и мне удалось вновь вырваться из отцовских лап. Выскочил на веранду, но и там, не доставая уже руками, отец ногой ударил меня, метясь в голову. Чудом я увернуться. Его сапог со страшной силой просвистел у моего уха. Если бы попал, убил бы. Страсти по моей очередной выходке, в доме не утихали ещё несколько дней, но уже не били, а читали мораль. Затем, отец принёс с работы какой-то раствор, прижигали наколку, но вывести её не удалось.
Мама стала реже готовить мне еду с собой, и постепенно перешёл на завтраки в школьном буфете. Давала мне с собой 1 руб., которого хватало на сдобную булочку и на стакан кефира или молока. Таким образом, стала скапливаться мелочь, которая начала мне «жечь карман». После уроков начал играть в «чеку» и «стеночку». Играл довольно успешно. Оказалось, что моя ладонь растягивалась длиннее, чем у других и биток бросал метко. Выигранные медные гроши не так будоражили голову, как «серебро». То есть уже проявились признаки азарта. Конечно, выигрышем я наслаждался не долго, и вместе с другими игроками шли в магазин, где спускал всё подчистую. Однажды в шалаше кто-то показал фокус и рассказал, как из медных трёх копеек сделать двадцать. Он достал тряпочку и потёр в ней 3-х копеечную монету, которая к нашему изумлению заблестела ярче, чем новая двадцатка. Одно но, такую монету продавцу надо подавать «орлом», так как «решка» оставалась трёх копеечной. И тряпочка оказалась не простая, а смоченная ртутью. Мы тут же мгновенно все сообразили, где можно взять ртуть – из обычного термометра. Через некоторое время и эти фокусы были разоблачены, к тому же родители объяснили опасность попадания ртути на кожу. И я перестал этим увлекаться.
Были ещё примеры, как сейчас бы назвали, по теме «классика бизнеса». Но они выливались в слёзы женщин и вызывали настоящий ужас. Шайка подростков, обычно человека три – четыре, выбирая сумеречное время, набирали за пазуху камней, и, пробегая по улице, швыряли камни в окна или били по ним из рогаток. Их задачей было, как можно больше разбить оконных стёкол. Догнать этих пацанов никто и не пытался, так как они проносились со скоростью лани. Жильцы с бранью вылетали из домов, в надежде задержать хулиганов, но их уже и след простыл. Женщины рыдали, а мужчины пытались из подручных материалов заколотить пробоины и сохранить тепло в доме хоть до утра. Проходит часа 2 -3 и тут появляется дядька с обрешеткой стёкол, который орёт на всю улицу: «Ножи, ножницы точу. Стёкла вставляю», на которого впору молиться. Потом стало доходить до сознания, что возможно между ним и этими подростками был сговор.
Прозвенел школьный звонок на большую перемену. Из всех классов одновременно выскочили мальчишки и, как всегда, с сумасшедшими криками бросились во двор. Чтобы первыми застолбить дерево в «чехарде», так как последний становился «козлом». В тот раз я выскочил из класса не в первых рядах и бежал в середине. Передо мной нёсся Валера Петров, который чтобы притормозить толпу, догадался захлопнуть за собой створку коридорной двери, в которую я врезался со всей силы. Как говорится, у меня посыпались искры из глаз, и на лбу назревала шишка. Бегал Валера не так быстро как все. Я посчитал, что Валера применил нечестный приём в беге наперегонки. Подошёл к нему, не говоря ни слова и глядя ему прямо в ухмыляющееся лицо, со всей силы кулаком ударил по спине. В лицо бить, у нас тогда не было принято. Попал ему по позвоночнику, от чего у того перехватило дыхание. Валера стал задыхаться и рухнул на землю. С подбежавшими парнями мы помогли ему подняться. Я тогда здорово испугался за него. Подошла наша «классная» и отвела нас обоих в учительскую. Там завуч «Глафира» (Глафира Кондратьевна) быстро разобралась, отпустив Валеру Петрова, велела мне завтра прийти в школу вместе с матерью. Судя по такой развязке, я ещё и виновным остался. Дома маме рассказал о происшедшем и, что её вызывают в школу. Оправдываться не стал, решив, будь что будет. После посещения школы мама как-то мягко со мной заговорила и не читала морали. Всё же наверное, я не со всех сторон был виноватый. Больше к этому разговору мы не возвращались. Шишак на моем лбу красовался ещё несколько дней, а Валера через пару дней снова запрыгал, как ни в чем не бывало. Для меня произошедшее было важным, что не простил Валере выходку с дверью и ещё потому, что мой удар видели почти все мальчишки нашей школы. Как стало понятным со временем, возможно, по этой причине, никто не пытался со мной драться. Впрочем, «искусством драться» по-настоящему я так и не овладел. О чём не сожалею, хотя потенциальной силы и дури для этого у меня хватало. С Валерой Петровым на удивление сохранились хорошие, приятельские отношения, но друзьями мы не были.
К тому времени мои занятия на скрипке постепенно прекратились. Самостоятельно же учиться не было воли, а брать уроки у Юры Коротецкого и оплачивать их, у родителей не было средств. О возможном переходе в музыкальную школу я отказался наотрез. В свободное время брал гитару и играл на слух. Мне это нравилось, потому что получалось уже относительно неплохо. Мама с удовольствием слушала мою игру. Иногда подсказывала, как должен звучать тот или иной аккорд. А Борис вечером уже сам на гитаре переигрывал эту мелодию, чтобы я ещё раз посмотрел, как надо играть правильно.
Однажды, в школе объявили о предстоящем медосмотре. Само слово меня никогда не настораживало, так как мама регулярно проходила медосмотры в поликлинике, куда зачастую брала и меня с собой. Обычно я сидел в коридоре и дожидался, пока она посещала кабинеты. В общем, ничего страшного. В тот день в школу понаехало много врачей, превратив классы во временные кабинеты. Мальчиков от девочек осматривали отдельно. В школе пахло камфарой, как в настоящей больнице. После осмотра у врачей, всех отправляли к стоматологу доктору Рейману. Многие из детей его знали и бывали в его зубном кабинете. Но отдельных наших учеников, само упоминание кабинета Реймана, напоминало какую-то пыточную, и приводило в трепет. Так, Вадик Ветров сначала пребывал в шоке, а когда наступила его очередь заходить к нему в кабинет, случилась истерика, до посинения. Помню, что Вадик в состоянии истерики пытался вырваться и убежать. Так его внесли к Рейману на руках несколько учителей. А, например, Валера Середенко, который на улице слыл «грозой» всех мальчишек, вообще сбежал со школы. Через несколько дней после школьного медосмотра, видимо, чтобы у ребят не оставлять образ труса, Валера Середенко подождал конца занятий и, выходивших из ворот школы одноклассников, стал по одному бить в лицо. Задержался он на Вадике Ветрове, которого стал просто избивать. Вышедшие ребята стояли как загипнотизированные, не шелохнувшись, не говоря уже, чтобы вступиться за товарища. Вышел из ворот я, решительно подошел к Валере и, на свой страх и риск, прокричал ему в ухо — «Хватит». Тот отступил на шаг назад, воспользовавшись этим, я встал между ними. Валера, всё ещё гарцуя на месте, делал попытки достать Вадика. Глядя Валере в глаза, молча перехватил его руку, с силой сдавил её и повторил: «Хватит!». По-моему Валера даже не понял, что его остановили. Через мгновение, пока я держал Валерину руку, Вадик, что духу рванул бегом домой. Боец, выдернул свою руку, перевёл свой мутный взгляд на меня. Я по-прежнему упорно смотрел ему в глаза. Минутная молчанка, и Валера, как ни в чем не бывало, спокойно: «Ладно, давай иди». С тех пор, Вадика Ветрова он уже не трогал, и вообще стал держаться от нашей школы дальше. Рассказывали, что он связался с какой-то шайкой, в которой участвовал уже в городских драках. За систематические прогулы в скором времени его отчислили из школы. Несколько раз мне доводилось, что говорится, сталкиваться с ним нос к носу, но мы, поприветствовав друг друга, расходились мирно. Кое-как дотянул он до окончания учебного года, учиться не хотел, а школе он доставлял немало хлопот. Так что, после второго класса его отчислили из школы. Но на фотографии 2-го класса, он сохранился. По прошествии многих лет, кто-то из одноклассников рассказал, что Валера Середенко плохо кончил. За серьёзное преступление его приговорили к высшей мере и расстреляли.
Занятия в школе подходили к концу. Объявили, что в школе 19 мая, в День пионерии состоится торжественная линейка, на которой будут принимать в пионеры детей, кому уже исполнилось 10 лет и успешно окончивших 2-й класс. Их набралось всего 2 — 3 человека. Присутствовал весь наш класс, после приёма поздравили вновь испеченных пионеров, и пошли играть в футбол. Вечером родители спросили: «Ну, что приняли?». Я ответил, что меня не приняли. В школе сказали, что остальных будут принимать на следующий год.
2-й класс, Херсонской семилетней школы № 4. Фото: июнь 1955 г. 1-й ряд: -, Фурер Толя, -, -, Синько Валя, Курбацкий Сергей, Чайковская, -, -, Автономов Виталий. 2-й ряд: -, Доманин Саша(в белой рубахе), Кузьменко Света , Саша Ивашов, Кучерова Инна, завуч Глафира Кондратьевна, директор школы, классная руководительница, Лаврухина Лариса, Сурина Надя, Ветров Вадик. 3-й ряд: Магалясов Слава, -, -, Обухова Валя, -, Казаченко Неля, -, Середенко Валера, -, Юрьев Лёня, Петров Валера. 4-й ряд: — , Чеботарь, Флюс Боря, -, Саша Порошанов, Цедрик, -, -, Спичак Тая, Михайличенко Вова, -, Ильин Виталий (Витя).
В школе нам табеля ещё не раздали, и учебный год официально не завершился, но мы уже чувствовали себя как на каникулах. Договорились с мальчишками собраться у школы и пойти на стадион «Спартак», где должен состояться футбол. На душе было светло и радостно, не меньше чем на демонстрации в праздники. Настроения прибавлял футбольный марш, раздававшийся из громкоговорителей. Подойдя к главному входу, поняли, что на стадион не пробиться. Очень много было народу и в толпе могли нас просто раздавить. Подошли ещё парни постарше с нашей улицы. Покружив около толпы, кто-то из парней предложил попасть на матч со стороны воинской части, перемахнув через забор, примыкавший к стадиону. Появилась, хоть какая-то надежда, на крыльях которой мы понеслись к воинской части. Быстро попали на территорию через известный лаз, которым постоянно пользовались солдаты, и что духу помчались через двор к забору стадиона. Подбежали все дружно, а вот перелезть через забор по выступам можно было по одному. Время потянулось бесконечно. Из здания части выскочили солдаты и стали гоняться за нами. Я в панике тоже побежал, но военный меня успел схватить. Не представляя, что теперь со мной будет, я спокойно попросил: «дяденька, отпустите меня, я очень хочу посмотреть футбол!». Он опешил и остановился, продолжая держать меня за шиворот. Какое-то мгновение он вертел головой по сторонам, затем посмотрел на меня, и ловким движением подхватил моё лёгкое тело, забросил на забор. Оказавшись на довольно высоком заборе, с которого прыгать было не безопасно, я, удерживаясь руками за выступы, сполз с него. Разодрал о забор рубаху в клочья и расцарапал себе пузо. Парни, которым удалось перемахнуть через забор раньше, приближались к трибунам. Не желая от них отставать, поспешил за ними. Разместились на задних рядах зрительских трибун, ещё какое-то время с опаской озирались по сторонам: нет ли преследователей. Началась игра, поглотив наше внимание. Это настоящий праздник души. Мы, вместе со всем стадионом орали и свистели. Почти после каждого свистка судьи, кричали: «Судью на мыло». После матча, всё же поинтересовался: «А кто играл?». Парень постарше подошёл и натянул мне кепку на глаза: «Спартак – Динамо, через забор и тама». Все дружно рассмеялись и пошли на выход под звуки того же футбольного марша. Уже через главный вход, вместе со всеми вышли на Перекопскую. Дома родителям рассказал о своём походе на стадион, изрядно посмешив отца. Вот, тогда я и услышал от него «три приёма самбо»: Первый – соглашайся; Второй – просись; Третий – беги! За разорванную рубаху мама меня пожурила, но не ругала, она больше расстроилась из-за ран на животе, которые тут же обработала перекисью и присыпала стрептоцидом, приговаривая: «До свадьбы заживёт».
Сходил в школу, получил табель и классную фотографию, посчитав, что теперь я полностью на школьных каникулах. В этот год в пионерский лагерь меня не отправили, и всё лето был предоставлен самому себе. Вволю гулял с парнями и в парке Ворошилова и на «валах». Почти каждый день купались на Днепре. А однажды, дошли даже до «вады», что за хлопковым заводом. Это такой канал, в который подаётся насосами вода из реки и предназначен для полива полей и огородов в засушливое время. Больше всего этим летом я дружил со Славой Магалясовым, к которому частенько заходил в гости. Жил он на ул. Старостина, с бабушкой, которую называл мамой, а свою настоящую маму он считал своей сестрой. Так ему говорили взрослые. В школе мы ему дали кличку «Сява – кобася», за то, что он часто в обед ел колбасу с франзолькой. Надо отдать должное, что среди нас жмотов никого не было, все всегда делились, и он тоже. По пути к Славе, на углу Ладычука, напротив 13-й школы, жил некто Витя Ахинько, примерно нашего возраста. Мы со Славой, да и с другими мальчишками бывали у него во дворе, где проживало несколько семей. Нашим излюбленным местом игр была их виноградная беседка. Этот парень вошёл в мою жизнь и оставил в ней след тем, что наделил способностью безбрежно мыслить и фантазировать. Знал Витя Ахинько многое, а ещё больше придумывал, да так ловко у него это получалось, что очень походило на правду. Он и научил меня мечтать о красивой жизни. О том, что будем жить в больших домах, у каждого будет и машина и катер. Рассказал нам о своём изобретении ракеты, которую мы тут же приступили мастерить из подручных материалов, под его руководством. Не могу представить, кем он стал, когда вырос, вполне вероятно, что выдающимся конструктором. Дай Бог ему здоровья. Он не просто говорил, что нужно конструировать, а рисовал подобие чертежей, по которым предстояло собирать модель. Мне он поручил двигатель и подсунул «чертеж», на который я смотрел, тогда как первобытный абориген на блестящую пуговицу. Вот, наверное, Королёвыми такие ребята и становятся.