Глава вторая ЧЕРНЫЙ КОРПУС
И вот этот день настал… 23 октября «Курск» вышел из-под воды. Весь. Кроме первого отсека.
Более года подводную лодку видели только водолазы-глубоководники смутно, сквозь толщу воды и «снег» планктона. Было много споров и сомнений, что однажды мы увидим её при солнечном свете. Однако увидели. «Курск» всплыл сначала под орла, начертанного на рубке, затем под палубу верхней надстройки, потом и вовсе море схлынуло со стапель-палубы росляковского дока.
Триумф? Безусловно… Но триумф грустный. Кощунственно бить в литавры по поводу технической победы, но как не сказать добрые слова всем участникам уникальной операции? Тем более что эти слова адресовал им человек, более чем кто-либо знавший цену подводного труда, — бывший главный инженер Аварийно-спасательной службы (АСС) ВМФ СССР контр-адмирал в отставке Юрий Константинович Сенатский:
— Этот подъем — начало нового века в прямом и фигуральном смысле слова, новой эпохи в области судоподъема. Шедевр! Фирма «Мамут» честно заработала свои деньги. Надо было обладать не только высоким научно-интеллектуальным потенциалом, но и весьма рисковым характером для проведения такой работы в столь сжатые сроки. Ну, и, конечно же, феноменальное везение с погодой. Нам такие гидрометеоусловия при подъеме хотя бы той же С-80 и не снились…
Обезглавленный, с обрезанными перископами, слегка обросший морскими ракушками, «Курск» стоял на стапель-палубе росляковского дока, словно огромный стальной гроб… На черный корпус летел мокрый снег, словно клочья чьей-то седины.
Как ни рвались на поднятую атомарину следователи и прокуроры, все же первым вступил на корпус подводного крейсера сын командира — лейтенант Глеб Лячин. Именно он командовал тем катером, который доставил к подводному крейсеру главнокомандующего ВМФ России адмирала флота Владимира Куроедова, командующего Северным флотом адмирала Вячеслава Попова… Кто-то принял очень человечное решение: первым должен вступить на борт «Курска» не чиновник судебного ведомства, а сын погибшего командира. В противном случае произошло бы невольное оскорбление памяти павших подводников — ведь только преступников первыми встречают люди из прокуратуры.
Вслед за лейтенантом Лячиным поднялись на палубу подлодки адмиралы, сняв фуражки. Первым делом подошли к кормовому аварийному люку, ставшем невольной западней для тех, кто выжил в кормовых отсеках после страшного удара… Заглянули в него… Почему подводники не смогли выйти из шахты запасного выхода? Теперь специалисты точно скажут почему.
На «Курске» работают несколько бригад криминалистов самого разного профиля — от взрывников до медиков. Маловероятно, что они найдут в отсеках атомарины ответ на главную загадку: что инициировало первый взрыв в торпедном отсеке? Тем более что первый отсек, самый важный для понимания трагедии «Курска», остался пока на грунте. Правда, не много надежд на то, что и искореженные металлоконструкции носового отсека сохранили след первопричины трагедии. Удалось извлечь несколько аппаратных журналов, в которых фиксируется ход несения тех или иных вахт; по записям в них можно судить об обстоятельствах, предшествовавших роковым взрывам. И только.
25 октября подводный крейсер осушили и криминалисты вошли через кормовой аварийный люк в девятый отсек. Они извлекли оттуда тела трех моряков, которые довольно хорошо сохранились. Но опознать их лица сразу не удалось. Потом в дебрях искореженных отсеков нашли ещё несколько трупов. Несколько позднее в североморском госпитале медики установили личность своего коллеги — капитана медицинской службы Алексея Станкевича…
Меньше всего я ожидал, что телерепортерам разрешат снять ту самую вмятину, о которой столько говорили и столько спорили, что даже сомнение возникло: а была ли эта самая вмятина? Теперь очевидно — была, есть. Вот она — длинная и довольно глубокая борозда проходит по правому борту ниже ватерлинии. Ее не мог прочертить киль надводного корабля — иначе след остался бы в верхней части корпуса. А вот «подводный объект» — запросто. Версия капитана 1-го ранга Михаила Волженского, что иностранная подлодка задела «Курск» своей кормовой частью, а именно кормовым стабилизатором, нашла ещё одно, зримое подтверждение. Не надо быть трассологом, чтобы заметить — длинный след прочерчен довольно узким предметом, каким и является подводное «крыло» субмарины. Тогда становится ясно, почему вторая подлодка отделалась довольно легко — все её жизненно важные центры отстояли достаточно далеко от места удара. Становится ясно и то, почему она так медленно удалялась от места происшествия: противолодочные самолеты североморской авиации определили её скорость: не более пяти узлов. Столь нехарактерно малая для атомоходов скорость может быть объяснена тем, что иностранная подлодка получила повреждения винторулевой группы. Находит свое объяснение и 135-секундная пауза, которая разделяет оба взрыва. Первый мог быть вызван тем, что в «смятом» после удара торпедном аппарате деформировалась и лежавшая в нем торпеда, в её двигателе соединились окислитель и топливо — форс пламени ударил в стеллажные торпеды. Мощный разогрев при резко возросшем давлении вызвал детонацию остального боезапаса. Однако главная вмятина, её начало — все это осталось на корпусе первого отсека, чьи фрагменты, как объявлено, были подняты ещё в прошлом году и будут, как объявлено, подниматься в следующее лето.
Могло ли такое случиться — подводный таран? Этот вопрос до сих пор задают люди, для которых столкновение подводных лодок ничем не отличается от дорожно-транспортного происшествия на шоссе.
«Мы гонялись друг за другом, как истребители!»
Леденящие душу видеокадры, снятые в руинах «Курска», мне довелось смотреть вместе со вдовами подводников и бывшими командирами подводных лодок. Капитан 1-го ранга в отставке Юрий Филиппович Голубков командовал самой быстроходной в мире атомариной — К-162. Именно она установила не превзойденный до сих пор рекорд подводной скорости — 44,7 узла (82,8 км/час).
— Мы отрабатывали учебные задачи в полигоне, где ныне погиб «Курск», — рассказывает Голубков. — Вдруг доклад акустика: на траверзе правого борта шум винтов иностранной атомной подлодки. Понимаю, за нами вели слежку и иностранец случайно вышел за пределы нашего кормового сектора, то есть зоны акустической тени. Командую «право на борт» и вывожу наглеца, как говорится, на чистую воду. Он же стремится снова зайти мне в корму, спрятаться в непрослушиваемом секторе. Чужак маневрировал резко и дерзко. Но у меня же скорость выше, и это я захожу ему в корму. И держусь в его кормовом секторе, несмотря на все выкрутасы, которые он совершал под водой. В конце концов, он понял, что ему не отвязаться, и пошел прочь из наших террвод. Я проводил его до указанного мне рубежа, а потом вернулся в базу. И только потом, представив себе наше взаимное маневрирование как бы со стороны, испытал нечто похожее на ужас. Две огромные ядерные «коломбины» с немалой скоростью заходили в хвост друг другу, как истребители, причем на предельно малой «высоте», причем ориентируясь только на шумы винтов…
Такие «игры» припомнит любой командир-подводник, ходивший в моря. Одним везло, другим — не очень: сталкивались, но все же расходились по своим базам пусть с вмятинами, но без трупов. «Курску» не повезло преотчаянно…
Мы снова вглядываемся в экран: стальное мессиво труб, кабелей, конструкций спрессовано чудовищным взрывом до войлочной плотности. С трудом различаю изжеванный, словно окурок, ствол перископа, бессмысленно свисает якорь-цепь, та самая, которая мешала отпиливать торпедный отсек, вот ржавая горловина кормового аварийного люка… И снова обезображенный нос: вместо второго отсека — забитая стальным хламом труба. Это жерло вулкана, принявшего огненный выброс внутрь себя.
Командующий Северным флотом адмирал Вячеслав Попов просил не показывать эту страшную рану вовсе не из соображений секретности:
— Для нас, моряков, корабль — всегда нечто живое и одушевленное. И демонстрировать увечья родного тебе существа — больно…
Тем не менее этическими соображениями пренебрегли. Наверное, мир все-таки должен был заглянуть в этот обожженный стальной кратер, из которого вознеслись души оплаканных им людей. Надо было показать и эту роковую вмятину… Да, вмятина пролегла не только по правому борту «Курска», она навсегда отпечаталась в наших душах…
Так получилось, что в этот день — 26 октября — ровно год назад из девятого отсека извлекли тело капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова с его запиской, прогремевшей на весь мир. Нынешним летом Ольга Колесникова встретилась с тем самым водолазом-глубоководником, Сергеем Шмаковым, который выносил из лабиринта смерти её мужа.
— Я очень боялась этой встречи, — рассказывает Ольга. — Я не знала, что ему сказать… Я просто обняла его. Сергей стал мне родным человеком, потому что он вошел в Митину могилу, потому что его руки держали руки моего мужа… Потому что он подарил мне последнюю встречу с Митей. Ведь даже то, что от него осталось… для меня это было родное тело…
Прошлым летом Ольга ходила на катере к месту гибели «Курска» и бросила в море большую красную розу.
Теперь те же слова, идущие из сердца, сказала судоподъемщикам и мать другого Мити — матроса Дмитрия Старосельцева — Вера Сергеевна. Я познакомился с ней в Видяеве, на поминальной годовщине гибели подводного крейсера.
— Дима так рвался на эту лодку! Ведь она носила название нашего родного города. Я тоже радовалась — думала, спрячу единственного моего сынка от войны в Чечне под водой. Вот и спрятала… Разве уйдешь от судьбы?
Диму Старосельцева опознали в Рослякове в числе первых…
Адмирал Вячеслав Попов просил родственников погибших подводников не терзать себя понапрасну и не приезжать в Росляково без приглашения. Но не выдержала душевного напряжения и, не дожидаясь вызова, бросив все, ринулась в Мурманск мать капитана 3-го ранга Николая Белозорова, а вслед за ней и его вдова Ирина.
— Я сама почувствовала, что Колю подняли. Пока не опознали, но он там… Там и его мама. Я должна была быть рядом с ней!
С Николаем Ирина прожила душа в душу четырнадцать лет. Море часто и надолго разлучало моряка с домом, с женой и сыном Алешей.
— Все наши встречи он отмечал в своем календарике, — говорит Ирина, и знал наперечет, сколько дней в году он провел с нами. В 1996-м таких дней было всего сорок четыре. В роковом 2000-м — и того меньше. Последний раз мы виделись в марте… Тогда мы отдыхали на Колиной родине — под Воронежем на берегу Россоши. Он ловил рыбу, а я вязала. Вдруг закуковала кукушка. Мы загадали, кому сколько лет жить. Мне она куковала долго. А когда Коля загадал на себя — вдруг замолчала…
Командир электротехнической группы Николай Белозоров принял свой смертный час в пятом отсеке…
День за днем с борта «Курска» выносили носилки с телами, закутанными в черный пластик. Шел скорбный подсчет — двенадцать… девятнадцать… тридцать два… сорок пять… семьдесят девять…
— В Баренцевом море погибли не сто восемндцать человек, а больше, утверждает Ольга Колесникова. — С ними, нашими мужьями, погибли дети, которые могли родиться от них…
…»Курск» стоял в лесах на стапель-палубе росляковского дока — носом к городу, кормой к морю. Его готовили к последнему плаванию во Вьюжный, на судоразделку. 28 октября начали выгрузку крылатых ракет. И снова пошел счет — считали ракеты и тела, тела и ракеты. Мертвый корабль нехотя отпускал свой экипаж, цепко держал свое оружие…